Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 36 страниц)
Я поднимаю голову. Пока еще сверху сюда падает свет, но это ненадолго. Вскоре настанет ночь, и тогда все вокруг будет одинаково черно.
Клетка стоит посреди широкой круглой ямы. Если я подойду и протяну через прутья руку, я смогу коснуться земляных стен, но мне не хочется этого делать. Земля подо мной холодная и сырая. Я поднимаюсь на ноги и снова смотрю вверх. Сумерки в Асморанте быстры, как полет боевой иглы. Еще немного – и темная пелена накроет небо. У меня совсем мало времени.
Я смотрю на свою ладонь, на крохотное пятнышко крови на ней. Плюю и растираю две своих жидкости – кровь и воду тела, заставляя их смешаться с воздухом вокруг. Просунув пальцы сквозь прутья, я беру щепотку земли и примешиваю к слюне и крови. Земля холодна, и в моей руке она не становится теплее. Это не моя магия. Я не могу приказать ей. Я даже не могу просить.
Но я должна попробовать.
– Кровь и вода теплы, земля холодна, как пришла одна, так ушла одна, – говорю я. – Кровь и воду мои, земля, прими, не друзья с тобой, но и не враги.
Мастер не учил меня защищаться от чарозема – это бесполезно. Присловье, которым я пытаюсь спрятаться от его магии, делается, чтобы изгнать из тела раненого заразу, занесенную землей. Мне не приходилось лечить воинов, если не считать Серпетиса, но мой Мастер посчитал, что я должна научиться.
«Если в рану попадает земля, сначала ничего не бывает, – говорил он. – Но потом земля и кровь начинают бороться между собой, и внутри зажигается огонь. Тело раздувается – и в нем заводится воздух. Кровь превращается в мутную воду и течет из раны – это мертвая кровь и земля, которая ее убила. Ты должна научиться мирить кровь и землю до того, как она призовет себе на помощь воду, воздух и огонь. Лихорадка – признак того, что ты не успела. Начинай все делать до того, как в теле заведется огонь. Поняла меня?»
Я узнала, что если рану промыть водой, которая кипела на открытом огне, то может случиться так, что вода и огонь подружатся и потом не придут на помощь земле. Я промыла раны Серпетиса водой, которую сама же вскипятила на пламени очага. Может быть, еще и это помогло его ранам зажить так быстро?
Но земля на моей ладони холодна. Слюна и кровь засыхают, и я вытираю руку о прутья клетки на том месте, где стою. Если у меня ничего не вышло, я сама виновата. Я ведь даже не маг, так, половинка мага, которой теперь не узнать, как проводится ритуал зарождения.
Железо и дерево клетки защищают меня от магии, которая витает вокруг. Но они же не дают мне самой колдовать. Я кладу руки на прутья пола, касаюсь пальцами холодной земли и снова говорю шепотом слова мира.
И замолкаю, когда стены ямы начинают шептать в ответ. Сначала этот шепот совсем слаб, как шорох осенней листвы, гонимой ветром. Но потом он становится явственнее. Я начинаю разбирать слова, но не понимаю их смысла. Это другой язык, мне неизвестный – древний язык природы, на котором уже многие Цветения никто не говорит. Быть может, потому чарозем и не понял меня? Ведь я говорила с ним на языке, который знаю я.
Я задираю голову – небо уже темно-серого цвета. В яме совсем темно, и мне становится не по себе. Шепот все плотнее, и, кажется, вот-вот я смогу потрогать его рукой. В темноте я вижу, как земля начинает осыпаться. Я знаю, что это мне чудится, и все же не могу не дрожать. Я сажусь в центр клетки, туда, где растерты по прутьям моя кровь, слюна и земля. Шепот не усиливается, но и не ослабевает. Я слышу, как шуршит земля – ш-ш-ш-ш-ш… – поднимаю голову, чтобы увидеть небо, но не вижу его. Нет ни звезд, ни луны, нет ничего. Только чернота вокруг клетки, внутри клетки, вокруг меня, внутри меня.
Везде.
Шепот перемежается пощелкиванием и потрескиванием, как будто где-то поблизости горит костер. Но тепла нет. Я чувствую только холод, и он заставляет меня обхватить себя руками. Стучат зубы. Встают дыбом волосы.
Неподвижно, не сходя с места и не глядя вокруг, я провожу в этом ужасном месте всю ночь.
Когда наступает утро, я совсем измождена. Губа похожа на кровавую лепешку – мне дважды приходилось кусать ее и подкреплять заклятье, чтобы не поддаться чарозему. Я устала, хочу пить и спать. Когда первые утренние лучи солнца проникают в яму, я просто ложусь на пол клетки и закрываю глаза. Все оказалось не так страшно, как я думала, но это только первая ночь. Губа болит и опухает все сильнее. Я не могу умыться, мне нечем стереть кровь – только краем своего грязного корса. Но тогда я могу занести внутрь землю, и заболею. В ране вспыхнет огонь, под кожей появится воздух, а потом кровь превратится в мутную воду, и я умру.
Цепь скрипит, клетки поднимают наверх. Я лежу на полу, скорчившись и обхватив себя руками – утренний холод пробирается под корс, ледяными пальцами сжимает тело.
– Время выпить воды, – слышу я голос одного из солдат.
Наша охрана уже сменилась, и теперь это другие люди. Они разглядывают меня с любопытством, щурятся, уставившись на шрам, обмениваются замечаниями по поводу моего вида и одежды. Я могла бы оскорбиться, но слишком хочу спать.
Глаза слипаются, но я заставляю себя разомкнуть веки и подняться. Теперь мне нужно встать к стене клетки спиной. Руки связывают, туго, как и вчера, и в клетку входит один из солдат с ковшом, полным воды. Второй, с друсом наготове, стоит чуть позади.
Я бросаю взгляд на Ирксиса. Он безучастно сидит на полу и не подчиняется приказам.
– Сначала умывание.
Воду из ковша выливают мне прямо на голову. Я кричу от неожиданности и жгучего холода, и солдаты в клетке и снаружи покатываются со смеху. Я плююсь – волосы попали в рот, – и солдаты хохочут еще громче.
– Теперь пить. – Мне подносят еще один ковш, и я пью вдосталь, а последний глоток не делаю, задерживаю воду во рту. Мне нужно помыть руки. Смыть кровь и грязь, особенно кровь, чтобы никто не заметил.
Клетку запирают, меня отвязывают. Я осторожно выплевываю воду и вытираю мокрые руки об бруфу. Все, крови теперь не видно. Я дрожу от холода из-за мокрых волос. Воды «для умывания» в ковше было немного, но и этого хватило, чтобы промочить воротник. Я мерзну, стучу зубами. Солнце еще только выглянуло из-за горизонта, и согреюсь я нескоро.
Солдаты крутятся у клетки Ирксиса. Он словно в полусне. В конце концов двое солдат входят в клетку и умывают его тем же способом, что и меня. Холодная вода приводит Ирксиса в чувство. Он дергает головой, выкрикивает ругательства. Выплескивает воду для питья на пол, пытается пнуть солдата с друсом, рычит.
Наконец, охране надоедает с ним возиться. Клетку запирают, нас поднимают над ямами. Я сразу же засыпаю, но это тяжелый сон – прутья впиваются в тело, мокрый воротник неприятно давит на шею, я долго не могу улечься.
Просыпаюсь я к полудню, когда слышу голос вчерашней женщины. Она снова привезла три бочки, на этот раз в одной из них – каша. Уже остывшая, она кажется мне невкусной, как свечной воск. Я заставляю себя поесть, и уже готова снова провалиться в сон, но тут слышу обрывок разговора приступивших к утренней трапезе солдат.
На дом наместника напал какой-то маг. Он был убит, но отряды Асклакина теперь рыщут по всем дорогам – наверняка маг этот был не один, и, поговаривают, целью его был совсем не наместник.
– Мигрис забрал с собой того юнца из дальней деревни, – говорит женщина. – Он вроде новым фиуром будет после смерти отца-то. Красивый парень, волосы длинные, белые, а глаза – синие, как ночь. Надолго один не останется. Быстро найдут ему благородную в пару. Если мигрис даст добро, построят деревню заново лучше прежней. Работы много, муж мой подумывает наняться. Платить хорошо будут, с этим уж наместник не жадничает.
Я понимаю, что они говорят о Серпетисе, и настораживаюсь. Мысль о том, что он найдет себе жену, неожиданно горька для меня. Я не хочу слушать, как они будут это обсуждать, но не могу. Помимо воли жадно ловлю каждое слово в надежде хотя бы еще раз услышать о нем.
– Что-то крутит-мутит наш наместник, – отвечает один из солдат. – Вчера уже на ярмарке новый фиур работников набирал. Какой-то местный вояка из солдат Асклакина, и совсем даже не юный парень. Уже и отправил туда людей он. Отряд из наших сегодня с ним уехал поутру. Наверно, еще будут набирать. Пусть муж твой не зевает, Уланда. Пусть сегодня сходит к наместнику, разузнает все.
– Хочешь сказать, этому беленькому владений отца не видать? – спрашивает женщина. – Зачем же тогда он поехал в деревню? Я слышала, живых там уж и нет. Одни мертвецы остались. Солдаты Асклакина целый день тела к лесу таскали. Если фиур сменился, ему там делать нечего. Лучше в городе ему быть, хоть к наместнику в отряд наняться бы мог.
– А кто его знает? Может, у него в деревне ценность какая осталась. Да и слышал я, вроде выжил кто-то. – Похоже, солдатам надоел этот разговор, и они возвращаются к обсуждению еды и грубым шуткам, над которыми женщина смеется, как и вчера.
А я думаю.
По закону, после смерти фиура правитель должен разрешить сыну или одному из сыновей покойного занять место своего отца. Весть о смерти фиура и свое мнение по этому поводу наместник земли сразу же передает через скорохода в столицу. Слово наместника «за» или «против» имеет тут большой вес. В конце концов, именно наместнику фиур подчинялся, именно его землей владел, именно его богатства приумножал или растрачивал. Фиуры и наместник виделись раза два-три в сезон, на ярмарках работников, на сезонных сборах гиржи с деревень, да по всяким таким делам. Наместник как никто другой знал семью фиура. Раз в Цветение он объезжал землю, останавливаясь в домах фиуров больших деревень и собирая под их крышей фиуров маленьких. В моей деревне наместник Шембучени задерживался постоянно. Его дочь была женой нашего фиура, пока не умерла родами в Цветение, когда меня позвал к себе Мастер. Приезжает ли наместник теперь, я не знаю.
Если Серпетису отказано во владении землей своего отца, почему наместник принял его у себя? Из разговора солдат я понимаю, что Асклакин не просто приветил его, а поселил в своем доме. Это все кажется мне странным. Или наместник просил за него правителя, и тот отказал? Но тогда еще в день приезда мигриса его должны были проводить в дом, который освободил новый фиур, дать денег и предложить работу по ремеслу, которым он владеет.
Я снова думаю о словах женщины.
«Белые волосы, и глаза – синие, как ночь». Узнал бы он меня теперь, вспомнил бы, кого держал за руку в бреду?
Коснувшись рукой лица, я задеваю шрам и напоминаю себе, кто я и что я такое.
Даже если все и так, и Серпетис больше не благородный, мне не стоит о нем думать. У меня и у него совсем разные дороги.
14. ВОИН
Пробитое друсом насквозь тело мага все стоит у меня перед глазами. Широко открытые серые глаза, простое, даже какое-то простоватое рябое лицо. Совсем еще не старый, в поношенной одежде, стоптанных башмаках.
Он выскочил из-за деревьев, выкрикивая на ходу какие-то заклятия и размахивая руками, навстречу собакам, которые тут же громко залаяли и кинулись на него. На мгновение все обернулись в его сторону. Друс запел, вылетев из руки одного из воинов – и маг тут же слетел с седла, упав в дорожную пыль. Следом раздался вой, от которого у меня в жилах застыла кровь. Джока, черная собака наместника, поджав хвост и почти по-человечьи причитая, понеслась прочь от его дома. Она так и не вернулась, сколько Асклакин ее ни звал. Другие две собаки гавкали и носились вокруг тела, норовя вцепиться зубами, пока наместник их не отогнал, а Джока как в воду канула.
– Лучшая моя собака была, – сказал Асклакин нам, уже прощаясь. – Прикажу магу сначала голову отрубить. Может, чары и спадут, вернется.
Мы уже оседлали лошадей и обменивались перед отъездом последними любезностями. Нуталея выглянула из дома и тут же скрылась за дверью, когда в ответ на скрип наместник обернулся. Тело мага солдаты куда-то унесли, кровь на дороге затерли пылью. Глаза наместника обшаривали поле позади нас и деревья, скрывающие поворот.
Я снова вспомнил о девушке, которую солдаты повезли к клеткам, вспомнил, что хотел спросить о ней, пока не поздно.
– Сегодня утром… – начал я, и взгляды Асклакина и мигриса обратились ко мне. Наместник приподнял брови, Чормала нахмурился. Они, видимо, сразу поняли, о чем речь. – Сегодня утром я видел, как в клетки увозили мага.
– Да. – Асклакин кивнул, но объяснять не спешил.
– У нее на лице был шрам?
Наместник и мигрис переглянулись, и их молчание сказало мне все.
– Я хочу, чтобы ее доставили в Асму. Живой и поскорее.
Лицо наместника потемнело.
– Фиоарна, – предупреждающе начал мигрис, но я прервал его взмахом руки:
– Да, я знаю. Это владения наместника, а я неопределенный наследник. Я не имею права требовать. Но я не требую. Я прошу, и выслушайте, почему.
Я коротко рассказал им о том, что случилось в домике Мастера в вековечном лесу. Содрогаясь от отвращения, но не отводя взгляда, поделился своими предположениями, и лица мигриса и наместника становились все мрачнее и мрачнее с каждым моим словом.
– Я хочу, чтобы правитель разобрался с этим делом. Если она – одна из первых, то скоро будут такие другие. Асма должна знать, что творится.
Асклакин пожевал губу, раздумывая, потом снова кивнул.
– Да. Если окажется, что маги научились лгать и не терять магии, изменится многое, и не только в Шине. Ты прав, фиоарна. Хорошо, что ты задал этот вопрос. Я отправлю мага в Асму уже завтра. Скороход побежит туда сегодня вечером. Нисфиур должен знать.
Я знал, что наместник скажет дальше еще до того, как он открыл рот.
– Но это будет мое решение, а не твое.
Я склонил голову.
– Я понимаю.
Конечно же, до определения я не мог обращаться к Мланкину напрямую. Любое происшествие, любая несправедливость сначала должны были быть представлены на суд благородного наместника. И это было правильно. Если бы каждый деревенский фиур спешил со своей бедой к дому правителя, Мланкину пришлось бы принимать ходоков целыми днями.
Я вспоминаю этот разговор и лицо убитого мага намного позже, когда мы уже едем мимо вековечного леса. Я узнаю место, где из подлеска выходит тропа, по которой мы с отрядом солдат Асклакина ушли от дома Мастера. Не думал, что снова увижу ту девушку. Я надеюсь, что Мланкин не станет судить ее сразу. Асклакин пообещал передать через скорохода слово в слово содержание нашего с ним разговора. К тому времени, как скороход доберется до Асмы, я уже буду знать, есть во мне кровь правителя Асморанты или нет. И если есть, об этом сразу же узнает вся Цветущая долина. И Мланкин, которого я пока даже в мыслях не готов называть отцом, тоже узнает.
Я надеюсь, он позволит мне самому рассказать о том, как все было. Я должен был бы прибыть в Асму вместе с магом, к делу которого причастен, но поскольку обстоятельства у меня более чем уважительные, правитель вправе принять решение без меня. Он может уже завтра снова сменить указ об изгнании на указ о расправе – и определение наследника ознаменуется чередой новых казней. Но я надеюсь, что он дождется меня. Я хочу сам посмотреть в глаза этой ученице и сам задать ей вопросы.
Как лишенный владений сын фиура я не мог попросить мигриса проехать мимо клеток. Разговаривать с магами, тем более, с преступившими закон, запрещено. Только наместник и правитель могут приказывать охраняющему клетки отряду – или те, кто прибыл по их приказу. Асклакин мог бы согласиться, если бы я настоял. Но внимание наследника к девушке-магу могло бы показаться подозрительным. Даже я заподозрил бы неладное, если бы кто-то из жертв магии вдруг изъявил горячее желание поговорить с тем, против кого будет свидетельствовать перед лицом правителя. Наместник не подумал бы, что я с магом заодно – он решил бы, что на мне чары – и мог бы оказаться прав.
Мигрис рассказывает мне и рабрису историю очарованного Суорнкина – Несчастного Шиниросца, как называют его в народе. Судьба и смерть его мне незнакомы – отец не любил магические россказни, и историю эту я слышу впервые.
Чормала – хороший рассказчик. Он неторопливо подбирает слова, стараясь подражать шиниросскому говору, иногда усмехается в усы и замолкает, припоминая, что было дальше, потом продолжает снова. Мы с рабрисом слушаем.
Это случилось в те времена, когда Челмарис Могучий даже еще не ворочался в чреве матери, и Цветущая долина была разделена четкой линией соленых земель надвое. Земли Северного и Южного Алманэфрета, бедные и почти незаселенные у границ, тем не менее, не спешили признавать господства Асморанты. Отец Челмариса, амбициозный и честолюбивый, но слабый здоровьем правитель, поседел и высох к тридцати Цветениям от постоянных тревог – да так сильно, что его жена и будущая мать наследника всерьез перепугалась за жизнь своего правителя и супруга.
Поскольку родом син-фира была из Шинироса, она обратилась за помощью к магам вековечного леса.
Правитель не ест, не пьет, только и думает, что про войну и походы. Тридцатое Цветение вот-вот настигнет и саму син-фиру, а у них нет даже одного ребенка. Если что-то случится с правителем, власть перейдет к наместнику Тмиру – жестокому воинственному Бреусису, а тот за три Цветения своего наместничества уже успел разругаться с соседями в пух и прах.
Маги уважительно отнеслись к просьбе син-фиры, которую многие из них еще помнили босоногой девчонкой с развевающимися волосами. Они приготовили отвар, который должен был отвратить взор наместника от пустынь Алманэфрета и приковать к красавице-жене. Доставить отвар в Асму поручили молодому фиоарне Суорнкину. Из Шина с ним наместник заодно отправил и послание правителю – ежесезонный свиток с доходами и расходами земли Шинирос.
Суорнкину сказали, что отвар должен придать правителю силы. Никто не знает, что творилось в голове фиоарны, когда он решил попробовать этот укрепляющий силу напиток и отпил глоток. Но день его приезда в Асму запомнился надолго.
Суорнкин бывал в Асме, и стража без вопросов пропустила его в дом. Было уже поздно, правитель задержался в трапезной, обсуждая с травником свои больные кости, и встретила посланника син-фира. После пары слов приветствия, передав отвар и послание для правителя, фиоарна Суорнкин вдруг набросился на правительницу Асморанты, повалил ее на пол и попытался овладеть ею. На крики сбежались все, кто был поблизости. Уже почти голого Суорнкина стащили с рыдающей от испуга и ярости син-фиры. По приказу разгневанного правителя фиоарну бросили в яму с чароземом, где обречен он был гнить до конца дней своих. Но син-фира попробовала на муже отвар. И действие его оказалось таким, что уже спустя черьский круг в животе ее зародилась новая жизнь. На радостях син-фира упросила правителя помиловать Суорнкина, и тот не смог отказать своей теперь уже горячо любимой супруге.
Но стоило освобожденному из ямы преступнику переступить порог дома правителя, как все повторилось. После пары слов благодарности Суорнкин рванулся к застывшей на месте от ужаса син-фире с такой силой, что его едва удержали восемь человек. Маги в один голос твердили, что такого быть не может, и что отвар должен был выйти из организма самым естественным путем и от его действия уже давно и следа не осталось.
Рвущийся к плачущей правительнице Суорнкин доказывал, что они ошибаются.
– Его вернули в ямы, где он провел остаток своих дней. Маги пытались его вылечить, но все оказалось бесполезно. Если бы Суорнкина сразу не бросили в яму, может, им и удалось бы, кто знает. – Мигрис пожимает плечами. – В народе говорят, чарозем его с ума свел. Парню не было и двадцати Цветений. Умер он уже в начале Холодов. Ямы тогда ничем не накрывали, а шли дожди, и вода стояла в яме по щиколотку. Промок парень, заболел и истаял как свечка. Но к тому времени уже родился Челмарис, и син-фира позабыла про Суорнкина. Все про него забыли.
Я молчу, жду, что скажет мигрис дальше.
– Бывает, что заклятый и сам не знает, что заклят. А мага или какого-то человека определенного увидит, и просыпаются чары. Неутаимая печать снимает все чары. Если тебя в детстве зачаровали, сделав похожим на прекрасную Лилеин, к примеру, как только ты коснешься печати, все спадет.
– Но это же магия, – говорю я слова, которые не раз говорил отцу. – Мланкин запретил магию, но печати не отменил. И друсы воины используют. Если отменять, то отменять все, разве я неправ?
Но мигрис качает головой.
– Друсы – оружие, без которого нам не удержать границы Асморанты на замке. Неутаимая печать – гарантия того, что править Цветущей долиной будет тот, кто по рождению должен ей править. Есть законы, которые даже Мланкин отменить не может, хоть и хотел бы. Неутаимую печать, друсы и зубы тсыя принесли в Цветущую долину не мы. Не наш народ.
– А кто? – спрашиваю я.
Желудок громко урчит, и рабрис с мигрисом переглядываются. Уже темнеет, нам пора поискать привал. У костра можно и поговорить, и я почти предвкушаю этот разговор, но рабрис, доселе молчавший, вдруг меня удивляет.
– Не стоит говорить о предках в преддверии ночи, да еще и на краю вековечного леса. Только днем, при солнечном свете их имена нужно вспоминать.
И мигрис с ним соглашается – сразу же, как будто и сам хотел мне это сказать.
Мы съезжаем с тракта в овраг. Солнце садится, скоро наступит ночь. Впереди вдалеке я вижу огонек костра – наверное, это отряд охраняющих тракт воинов наместника тоже решил отдохнуть у огня. Мы находим удобное место, расседлываем лошадей, разминаемся. Вскоре костер пылает, мясо жарится, и я чувствую, что готов уснуть прямо сейчас, хоть еще и не поздно.
Мы вечерничаем – жаренный на огне кролик, головка чеснока на троих, две пресных лепешки. Я хвалю кухонную наместника – лепешки мягкие, наверняка и завтра останутся такими. Поев, мы тушим огонь и, накрыв лошадей попонами, укладываемся спать.
Холодное око Чевь смотрит на нас с темного неба. Ее свет призрачен и невесом – как паутина. В чевьский круг мне всегда спится крепче, но на этот раз заснуть я не могу. В темноте мне чудятся чьи-то шаги и слышатся какие-то звуки. Я поднимаю голову и гляжу в синеву ночи прямо перед собой, но ничего не вижу. Мигрис отказался от отряда, который предлагал нам в помощь Асклакин – на дороге, сказал он, и так много солдат. Если деревенские спокойно ездят каждый день в Шин на рынок, что может помешать нам так же спокойно добраться до деревни? Асклакин был явно расстроен потерей своей собаки, и настаивать не стал.
Но, может, зря? Мигрис, несмотря на свое привилегированное положение, не благородный воин, и носить меч ему нельзя. Рабрис вообще не носит оружия. Мой меч лежит где-то возле леса, там, где я выронил его из руки, сражаясь с разбойниками, и из оружия у нас с собой таким образом всего лишь два кинжала, да перчатки с боевыми иглами, которые на ночь с рук мы сняли – ненароком выстрелить можно запросто, и хорошо, если игла улетит в траву, а если себе в глаз попадешь?
Лошади, однако, ведут себя спокойно. Изредка фыркают, переступают с ноги на ногу, помахивают хвостами, отгоняя ночных букашек. Я укладываюсь на спину, сжав рукоять кинжала, и долго смотрю в небо, прислушиваясь. Определенно кто-то бродит вокруг нашего маленького лагеря, но сколько я ни слушаю, кроме еле заметного шороха травы ничего не слышу. Так я и засыпаю.
Наутро мы с новыми силами пускаемся в путь. Я рассказываю мигрису о том, что слышал ночью, и он пожимает плечами.
– Наверное, ночные звери. Огонь отпугнул их. Не переживай, фиоарна, обратно мы поедем с отрядом…
Он не заканчивает фразу словами «если ты окажешься наследником», но я понимаю. Почти все зависит от этого, и говорит со мной мигрис сейчас именно как с наследником, если не считать того, что называет фиоарной без положенного «син». Если я окажусь сыном фиура Дабина, охрана мне будет не нужна. И даже если той же ночью из кустов выберется какой-то зверь и отгрызет мне голову, это уже не будет никого волновать.
– У тебя хорошая речь, фиоарна, – говорит рабрис. Его тоже, похоже, не очень озаботили мои слова. – Не похоже, что рос ты в деревне.
– Отец учил меня. Считал, что я должен уметь говорить чисто, если хочу однажды стать… – Я запинаюсь. – Наместником.
Мигрис кивает так, словно я не сказал ничего особенного.
– Фиур Дабин был на хорошем счету в Асме. Всегда.
И это были не пустые слова. Отца и в самом деле прочили в наместники – он обмолвился как-то по секрету, что в доме правителя уже давно ведут разговоры о том, чтобы «посадить» кого-то в Хазоире. Эта маленькая земля не знала другой власти, кроме власти правителя Асморанты, но в последнее время там становилось неспокойно.
Хазоир наравне с Шиниросом пострадал во время сожжения магов. Земелька эта была густо населена – Асмора близко, рядом проходят две больших дороги – Восточный тракт, по которому товары и люди путешествуют из пустынь Алманэфрета и обратно, и Водный путь по реке Шиниру через весь Шинирос и Южный Алманэфрет к приграничным землям.
В Хазоире много родников. За чистую и целебную воду эту землю когда-то сами жители называли родником Асморанты. Закон запрещал торговать этой водой, но для собственных нужд набрать бочку-другую никому не возбранялось, и в Хазоир постоянно ехали немощные и хворые из других земель. Кто-то мыл водой язвы, кто-то сводил бородавки, кто-то пил, чтобы вылечить больной желудок.
А сколько в Хазоире было магов – не счесть. Вода из хазоирских родников не годилась для колдовства, но она помогала восстановить силы. А после какого-нибудь опасного и сильного ритуала маги иногда лежали больными два, а то и три круга. Некоторые умирали, потеряв слишком много сил – случалось и такое. Если маг оставался жив, но был слишком слаб, ученики нанимали за десяток колец какую-нибудь скрипучую ветхую повозку и везли своих Мастеров к родникам. Отпаивали водой, делали припарки, купали в горячих источниках.
Многих магов в горячих ваннах указ Мланкина и застал.
Воины тогда хватали всех без разбору. Говорили, что костры горели целый чевьский круг, день и ночь, а горячий пепел лежал кучами вокруг, и его даже никуда не увозили, просто сгребали в сторону. Но если шиниросские земли не позволил выжечь дотла Асклакин, который первым начал сгонять магов в вековечный лес, то Хазоир защитить было некому. Ветра вот уже шесть Цветений развеивали по этой земле пепел и прах. Источники засорились этим прахом, и вся целебная сила из них пропала. Земля беднела и пустела, а Асма рядом процветала и богатела правителю на радость. На ежесезонных ярмарках все громче подавали голос недовольные положением фиуры. Хазоир остался никому не нужным после того, как потерял свою главную ценность – воду. И каждый из требующих справедливости фиуров считал, что простыми ситами пепел из источников не вычерпать.
Нужна магия.
Отец называл хазоирских фиуров лентяями. Шиниру частенько бушевала и выходила из берегов в начале Жизни, затопляя окрестные поселки. И люди возвращались в залитые водой дома и выгребали за порог ил, и жарили на тут же разведенных кострах еще живую выброшенную на берег рыбу, и ели, и с новыми силами все вместе брались за восстановление деревни. Если бы хазоирцы не ныли, а действовали, они уже очистили бы свои родники и вернули бы земле процветание. Торговые пути никуда не делись. Шиниру все так же несла свои воды на юг, по Восточному тракту все так же шли караваны с тканями и деревом, орфусом и железом, вышитыми узорчатыми рубушами и частыми рыбацкими сетями.
Мланкину надоело слушать жалобы фиуров, и он задумался о том, что пора поток недовольных направить куда-то подальше от дома.
Отец говорил, что в Хазоир правитель думает посадить кого-нибудь молодого и горячего, человека, который не побоится работы и не станет причитать над бедой, а сразу возьмется за дело.
Я был готов взяться.
– Что это впереди? – прерывает мои мысли мигрис.
Я прищуриваюсь и вглядываюсь в том же направлении, что и он. Из-за поворота мы выбрались на прямой, как полет друса, участок дороги. Поля и тракт просматриваются на мересы вокруг, и далеко впереди у нас на пути я замечаю блестящие на солнце наконечники – это друсы, но их там много, как будто на дороге зачем-то собрался большой отряд.
– Неужели еще одного мага поймали? – спрашивает мигрис почти про себя. – Развелось их не вовремя.
Но мне почему-то не кажется, что дело в этом. Рука сама собой сжимает рукоять кинжала.
Мы едем, и расстояние между нами и отрядом сокращается. Я вижу, что воинов на дороге на самом деле много. Десять, двадцать друсов. Что делает такой величины отряд посреди Обводного тракта? Почему не охраняет границы, почему не прочесывает берег Шиниру?
Похоже, мигрис задается теми же вопросами. Он хмыкает, покачивает головой и делает нам знак придержать лошадей.
До отряда где-то с полмереса. Мы переходим на медленный шаг, потом останавливаемся. И я, и мигрис уже заметили, что что-то не так. Полмереса – это не так уж и далеко. Если мы заговорим, отряд услышит голоса, хоть и не разберет слов. Но мы слышим оттуда только тишину. Шелест покосных лугов слева от дороги, шорох листвы вековечного леса – но ни фырканья лошадей, ни голосов.
Мы уже различаем людские силуэты, и эти силуэты…
– Они не двигаются, – говорит мигрис. – Это еще что такое?
– Это чары, – бормочет под нос рабрис. – Это морок леса, разве вы не видите? Разве вы не видите, что у них одинаковые лица? Разве вы не видите, что все они стоят и смотрят на нас, не моргнув и глазом?
И хотя глаз отсюда не разглядит даже зоркий крылатый ырнус, мы с мигрисом пытаемся.
– Мороки леса не выходят из леса, – уверенно говорю я.
– Маги не нарушают клятв, да, фиоарна? – напоминает мне мигрис о девушке со шрамом, и мне нечего ему возразить. Быть может, за шесть Цветений изменилось не только это. Быть может, напоенный пришлой магической силой вековечный лес стал сильнее. – Что будем делать?
Как по знаку, в стоящем напротив нас отряде начинается движение. Я, мигрис и рабрис переглядываемся, и я снова сжимаю кинжал.
– Они заметили нас.
– Скачут навстречу.
– Нам надо развернуться, – говорит рабрис, умоляюще глядя на мигриса. – Или съехать с дороги, дождаться, пока морок развеется.
Мы уже должны слышать стук копыт по пыльной дороге, но по-прежнему ни звука не доносится со стороны приближающегося отряда. Я начинаю различать лица, и понимаю, что рабрис прав.
У воинов, несущихся нам навстречу, одинаковые лица. Лица мага, которого вчера вечером убил друсом воин Асклакина.
Я не успеваю поделиться открытием – в то же мгновение слышу откуда-то сбоку высокий короткий свист, и рабрис падает с лошади, схватившись за горло.
– Боевая игла, – выкрикивает мигрис, изо всей силы ударяя мою лошадь по крупу. – Езжай, фиоарна! Скачи к ближайшей деревне, спасайся!
