Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 61 страниц)

Потом прошел в комнату. Достал из ящика старый блокнот в клетку. Сорок восемь листов, зеленая обложка. На первой странице – список продуктов: «хлеб, молоко, пельмени». Почерк Гены – корявый, с наклоном влево.

Я перелистнул страницу. Вырвал исписанный лист, смял и бросил в сторону.

Взял огрызок карандаша, который валялся на тумбочке.

Я провел жирную черту посередине листа.

Сверху написал крупными буквами: ЦЕЛИ.

Снизу: РЕСУРСЫ.

В раздел «Цели» я вписал первое имя. Рука нажала на грифель так, что тот хрустнул.

1. Артур Каспарян.

2. Марго.

3. Ланской.

Ланской. Мой главный юрист. Скользкий тип, гений крючкотворства. Без его участия переписать активы нереально. Артур туповат для тонких схем, он силовик и переговорщик. Мозги операции – это Ланской. Значит, он тоже в доле.

4. Олег Дроздов.

Депутат из Серпухова. Убийца Лёхи. Враг № 2, локальный, но оттого не менее опасный. С ним нужно разобраться по пути. Это долг чести перед Геной.

Теперь вторая колонка. РЕСУРСЫ.

Я посмотрел на список и усмехнулся.

1. Такси «Шкода Октавия». Арендная. Пробег 240 тыс. км. Ржавая колесница возмездия.

2. Интерфейс. Моя суперспособность чувствовать ложь, страх и эмоции. Пока работает нестабильно, но потенциал колоссальный. Главное оружие.

3. Криптокошелек.

Я поставил напротив этого пункта жирный знак вопроса. Там три с половиной миллиона долларов. Ключ – сид-фраза, набор из 24 английских слов по стандарту BIP‑39. Он записан в блокнот. Который спрятан в камере хранения. А еще нужен безопасный вход. Ноутбук Гены – дырявое решето. Если я введу фразу здесь, и на компе стоит кейлоггер (а он вполне может стоять, учитывая, по каким порносайтам лазил прежний хозяин), я подарю деньги хакерам. Нужен чистый терминал.

4. Квартира на Пречистенке.

Моё тайное убежище. О ней почти никто не знал. Только самые близкие. Сука! Как раз те, что под пунктами 1, 2 и 3! Оформлена на офшор, ключи в банковской ячейке… к которой у меня нет доступа. Но есть запасной комплект. Вопрос лишь в том, как туда попасть незамеченным. Там, в сейфе, лежат банковские карточки.

Я отложил карандаш.

Список выглядел жалко. Давид против всей армии Голиафа, причем у Давида даже пращи нет, только гнилая рогатка.

Но у меня было преимущество.

Я мертв.

Для них я – корм для рыб. Закрытая глава. Они расслабятся и начнут делить шкуру, грызться за куски и совершать ошибки.

А я буду смотреть. И ждать.

Я вписал в блокнот еще один пункт. Снизу, отдельно, без номера.

Бабушка.

Сидит в своих Дубках, с котом Маркизом. Единственное моё уязвимое место. Если Артур решит зачистить хвосты – он придет к ней.

– Защитить, – прошептал я. – Любой ценой.

И еще кое-что.

Я посмотрел на свою руку. Мозолистую, грубую руку таксиста.

Интерфейс. Что это такое? Откуда взялся? И почему, чёрт побери, я?

Это не просто эмпатия. Это инструмент. И я должен понять, как он работает, прежде чем он сведет меня с ума или подведет в самый ответственный момент.

Я закрыл блокнот. Спрятал его под подушку. Детский тайник, но пока сойдет.

Выключил свет.

Темнота навалилась мягко и привычно. За стеной снова слышен Барон – видимо, ему снилась погоня за зайцем. Нужно завтра обязательно с ним погулять.

Я лег, закинув руки за голову. Сна не было. В голове, как на экране монитора, прокручивались схемы и варианты.

Гена Петров переводил деньги вдове, потому что у него была совесть. Он чувствовал вину.

Я, Макс Викторов, составляю план мести, потому что у меня есть расчет. Я не чувствую вины. Я чувствую ущемленное самолюбие и жажду реванша.

Кто из нас лучше?

Тот, кто отдает последнее по доброте душевной, или тот, кто готов идти по трупам ради справедливости (в своем понимании)?

Вопрос повис в воздухе.

Может ли мертвец стать лучше, чем был при жизни?

Или смерть просто срывает все маски, оставляя голую суть?

– Посмотрим, – ответил я сам себе в темноту.

Я повернулся на бок, подтянув колени к животу. Диван скрипнул, пружина привычно впилась в ребро.

К концу первой недели я превратился в идеальный механизм.

Мой новый режим напоминал график вампира-трудоголика. Подъем в четыре дня, когда нормальные люди уже начинают поглядывать на часы в ожидании конца рабочего дня. Душ – ледяной, чтобы выбить из головы остатки снов о прошлой жизни. Кофе – растворимый, без сахара (экономия плюс мазохизм).

С пяти до шести вечера – мое священное время. Час тишины.

Я выходил во двор, вместе с золотистым ураганом по имени Барон. Мы уходили подальше от людских троп, к теплотрассам или в заброшенный сквер за гаражами. Там, в радиусе поводка, я отдыхал. Мой ментальный приемник замолкал, глушимый собачьим позитивом, и я мог просто дышать, не чувствуя, как у соседа с пятого этажа чешется, простите, геморрой, а у кассирши в ларьке болит зуб.

В восемь вечера я выходил на линию.

Белая «Октавия» перестала быть просто куском железа. Я выучил её капризы. Знал, что вторая передача любит нежность, а сцепление схватывает в самом конце. Я помыл её сам, руками, на мойке самообслуживания, вычистив каждый сантиметр пыли из дефлекторов.

Результат не заставил себя ждать.

Я открыл профиль водителя. Цифры радовали глаз перфекциониста.

Рейтинг: 4.89.

Вместо «грубый хам» в отзывах появились совсем другие эпитеты: «вежливый», «помог с сумками», «в салоне чисто», «не болтает лишнего».

Гена Петров был ленивым извозчиком. Макс Викторов стал логистическим оператором в единственном числе.

Я перестал брать всё подряд. Я научился фильтровать заказы, вычисляя «пустышки» за километр, изучил тайминги МКАДа лучше, чем биржевые сводки. Знал, что в пятницу вечером соваться на вылетные магистрали – самоубийство, а вот поперечные связки и хорды летят. Я охотился на аэропорты как хищник. Домодедово, Внуково и Шарик – мои золотые жилы. Длинное плечо, высокий ценник и часто чай.

Итог недели – тридцать восемь тысяч рублей. Чистыми.

Для Москвы моих прошлых лет это был чек за скромный ужин с вином, а может и без. Для Серпухова и Гены – это была победа. Это были частично закрытые дыры в бюджете, полная морозилка еды и даже небольшая, греющая душу «подушка», спрятанная всё в том же многострадальном носке.

– Растем, Геннадий, – сказал я своему отражению в зеркале заднего вида, заступая на очередную смену. – Еще немного, и купим тебе нормальные джинсы.

А потом случился заказ от «Меги».

* * *

Они сели в машину молча, принеся с собой запах дорогих бутиков, фудкорта и наэлектризованного напряжения.

Точка Б – Чехов. Дальний край, почти соседний город. Ехать минут сорок по свободной трассе.

«Дима и Настя».

Я глянул в зеркало. Красивые. Молодые, лет по двадцать пять, не больше. Одеты стильно, но без пафоса: оверсайз худи, джинсы, и – забавная деталь – абсолютно одинаковые белые «Джорданы» на ногах. Парный лук. Милота, которая обычно вызывает умиление.

Только сейчас от них фонило так, что у меня свело скулы.

Они сидели на заднем сидении, каждый у своего окна, оставив между собой пространство, достаточное, чтобы там поместился слон. Дима уткнулся в телефон, яростно скролля ленту. Настя смотрела в темноту за окном, скрестив руки на груди. Закрытая поза. Броня.

«Интерфейс» выдал полную диагностику за секунду.

От неё шла волна ледяной обиды. Такой детской, но острой, когда тебе кажется, что весь мир против тебя, а самый близкий человек – предатель. «Он меня не слышит. Ему плевать. Я для него пустое место».

От него – глухое раздражение, смешанное с непониманием. Он искренне не врубался, что произошло. «Опять началось. Чего она дуется? Нормально же ходили».

Но под этим слоем мусора, где-то глубоко, билась теплая и мощная пульсация. Любовь. Они любили друг друга до одури, до дрожи в коленях. Просто сейчас оба были слишком гордыми, чтобы это признать.

Мы выехали на трассу. Шум шин заполнил салон.

– Мог бы и спросить, – вдруг тихо, но отчетливо произнесла Настя, не поворачивая головы.

Дима не отрывался от экрана, но я почувствовал, как его мышцы напряглись.

– Что спросить? – буркнул он.

– Что я выбрала. Я два часа мерила эти джинсы. А ты даже голову не поднял.

– Я работал, Насть. У меня проект горит, заказчик в телеге мозг выносит. Я же говорил.

– Конечно. У тебя всегда заказчик. А я так, мебель. Постояла, померила и положила обратно.

– Да купила бы! Карта у тебя есть. В чем проблема?

– Проблема не в карте, Дима! – её голос дрогнул, поднявшись на октаву. – Проблема в том, что ты два часа пялился в телефон! Тебе вообще плевать, как я выгляжу!

– Мне не плевать! Но если я не отвечу этому дебилу, у нас не будет денег на твои джинсы!

Искра. Вспышка.

Салон наполнился ядовитым свечением взаимных претензий. Это было так знакомо, что меня передернуло.

В голове щелкнул переключатель.

Алина.

Первая жена. Еще до миллиардов, до «Форбса», до Ритки с её надутыми губами. Мы были такими же. Молодыми, голодными до жизни. Я строил империю, ночевал в офисе, жил с телефоном в руке. Она ждала. Готовила ужины, которые остывали. Покупала платья, которые я не замечал. Пыталась рассказать мне про свой день, а я кивал, думая о работе.

«Макс, ты здесь?» – спрашивала она.

«Я здесь, детка, просто устал», – врал я, не отрываясь от ноутбука.

Она ушла тихо. Без скандалов и битья посуды. Просто однажды я пришел домой, а шкаф пуст. И записка на столе: «Я устала быть одинокой вдвоем».

Это была не измена. Это было хуже – равнодушие, замаскированное под занятость. Я тогда даже не понял. Пожал плечами, оправдывая себя – баба с возу, кобыле легче. И только спустя годы, лежа ночью в пустой постели за полсотни долларов, я чувствовал, как где-то под ребрами ноет фантомная боль.

– А та переписка? – продолжала Настя, переходя в наступление. – Кто такая «Лена Дизайн»? Почему она шлёт тебе смайлики в десять вечера?

– Это дизайнер! Мы макет обсуждаем! Смайлик – это просто «ок»! Ты совсем уже?

– Не ори на меня!

Ревность. Жгучая и бессмысленная, родившаяся из неуверенности. Она чувствовала, что теряет контакт с ним, и её мозг подсовывал самые простые объяснения: другая баба.

Я вел машину, глядя на убегающую разметку, и чувствовал себя зрителем в первом ряду театра абсурда. Хотелось нажать на тормоз, повернуться и гаркнуть: «Да заткнитесь вы оба и поцелуйтесь! Вы же жить друг без друга не можете!».

Но я таксист. Мое дело – везти и молчать.

Или нет?

Дима засопел, демонстративно отвернувшись к окну и снова уткнулся в телефон. Настя шмыгнула носом, вытирая злую слезу. В воздухе повисла бетонная плита молчания. Самая страшная стадия ссоры. Когда слова кончились, и начинается строительство стен.

Если они сейчас доедут до дома в такой тишине, вечер закончится тем, что кто-то уйдет спать на диван. А завтра утром холод станет еще крепче.

Я чуть убавил музыку.

– У меня друг был, – сказал я ровным голосом, глядя на дорогу. – Серёгой звали. Гордый – страсть.

Пассажиры замерли. Вторжение водителя в их приватную войну было неожиданным. Обычно таксисты либо молчат, либо травят байки про политику.

– Тоже с женой как-то поругался. Из-за ерунды какой-то, даже не помню. Вроде она суп пересолила, а он сказал, что у мамы вкуснее. Ну, слово за слово…

Я сделал паузу, перестраиваясь в правый ряд. В зеркале я видел, что Настя перестала теребить ремешок сумки и прислушалась. Дима тоже скосил глаза на мой затылок.

– Она обиделась. Молчит. Он думает: «Чего я первый пойду? Я ж мужик, я правду сказал». Тоже молчит. День молчат. Два. Неделю. Живут в одной квартире, спят в одной кровати, но как чужие. Смс-ками общаются: «Купи хлеб», «Забери ребенка».

– А потом месяц прошел. И она собрала вещи. Сказала, что не может жить с роботом. Он тогда только плечами пожал. Думал – попугает и вернется. А она не вернулась. Замуж вышла через год, счастливая ходит.

В салоне стало тихо. Даже шум мотора казался приглушенным.

– А Серёга? – хрипло спросил Дима. Он даже телефон опустил.

– А что Серёга… – я усмехнулся, глядя на свое отражение в темном лобовом стекле. – Серёга потом признался по пьяни. Сказал, что через день уже жалел. Хотел подойти, обнять, сказать: «Дурак я, прости». Но гордость, она ж как кость в горле. Не проглотить, не выплюнуть. Думал – само рассосется. А оно не рассосалось. Оно сгнило.

Я замолчал. Дал словам повиснуть в воздухе, осесть тяжелой пылью на их уязвленное самолюбие.

– Он теперь один. Деньги есть, машина есть, а домой приходит – там только эхо. Гордый. И одинокий.

Остаток пути мы проделали в тишине. Но это была уже не та бетонная, тишина, от которой хочется выпрыгнуть на ходу, а скорее усталая, задумчивая пауза после бури.

В Чехове я припарковался у подъезда элитной (по местным меркам) новостройки. Шлагбаум поднялся, пропуская мою «Шкоду», как бедного родственника на светский раут.

Дима завозился, проверяя в телефоне оплату за поездку. Настя сидела неподвижно, всё так же глядя в окно на серую стену соседнего дома.

И тут «интерфейс» пискнул. Тихо, на самой границе восприятия.

Трещина. В той ледяной глыбе обиды, что разделяла их на заднем сиденье, появилась тонкая, волосяная трещина.

Я скосил глаза в зеркало.

Настя не повернулась. Она всё ещё держала оборону, но её левая рука, лежащая на сиденье, чуть сдвинулась. На сантиметр. Ближе к центру. Ближе к нему. Это был бессознательный жест, сигнал SOS, отправленный азбукой Морзе, которую знают только тела, привыкшие спать в обнимку.

Дима, убирая телефон, заметил это движение. Он замер на секунду. Я чувствовал, как в нём борется уязвленное самолюбие («я же прав!») и страх потерять эту теплоту («а вдруг она реально уйдёт?»).

Страх победил.

Он накрыл её ладонь своей. Неловко, сжав пальцы чуть сильнее, чем нужно.

Она не отдёрнула руку. Плечи, до этого поднятые к ушам в защитной стойке, медленно опустились.

– Приехали, – сказал я, разблокировав замки.

Дима открыл дверь, выбрался наружу и, обойдя машину, подал руку Насте. Она, помедлив секунду, подала руку в ответ. Обычный жест вежливости, но я чувствовал, как ток пошёл по проводам. Контакт восстановлен. Слабый, но он уже был.

Перед тем как захлопнуть дверь, парень наклонился к открытому окну.

– Спасибо, – сказал он. И в этом не было привычного барского пренебрежения или автоматизма. Он смотрел мне в глаза. – За поездку. И… вообще.

– Бывайте, – кивнул я. – И с Леной-дизайнером поаккуратнее. Смайлики – зло.

Он криво усмехнулся, хлопнул дверью. Я смотрел, как они идут к подъезду. Сначала на расстоянии полуметра друг от друга, а у самой двери Дима приобнял её за плечи. Настя не стряхнула его руку.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает.

Это не решение всех проблем. Завтра они могут снова поругаться из-за немытой чашки или очередного лайка. Я не семейный психолог и не волшебник в голубом вертолёте.

Но я посадил семечко. Маленькое, корявое зерно сомнения в собственной правоте. Прорастёт оно или сгниёт – их дело. Говоря словами классика – я сделал всё, что мог, а теперь я уезжаю.

Я тронулся с места, выруливая из двора.

Глава 10

Деньги на карте звякнули приятным уведомлением, но мысли уже текли в другом направлении. Мне нужно было оформить документы. Срок действия договора Гены с таксопарком подходил к концу, и приложение настойчиво предлагало «обновить данные во избежание блокировки».

Бюрократия. Единственный монстр, которого нельзя победить, можно только закормить бумагами.

Я остановился на заправке, купил стаканчик дрянного американо и открыл приложение «Таксометр». Вкладка «Профиль». Раздел «Документы и оферта».

Глаза лениво скользили по строчкам мелкого шрифта. «Водитель обязуется…», «Агрегатор не несет ответственности…», «Комиссия составляет…». Скука смертная. Я такие договоры в прошлой жизни подписывал не глядя, доверяя штату юристов, которые вычитывали каждую запятую.

А тут пришлось вчитываться самому. Гена был оформлен как самозанятый, но работал через подключашку – фирму-прокладку, которая брала свои четыре процента за вывод средств и решение вопросов с лицензией для Яндекса.

Я пролистал до реквизитов партнера.

«Общество с ограниченной ответственностью „ВикторАвто“».

Юридический адрес: Москва, ул. Нижняя Красносельская, 35, строение 2.

Стаканчик с кофе замер на полпути ко рту.

Я моргнул. Ещё раз. Протёр глаза, думая, что от усталости начались галлюцинации.

«ВикторАвто». Нижняя Красносельская.

Нет. Быть того не может.

Я полез в память – не Гены, а свою, настоящую.

Два года назад. Совет директоров холдинга. Мы обсуждали диверсификацию активов. Кто-то из аналитиков, кажется, молодой и дерзкий парень из ВШЭ, предложил вложиться в рынок пассажирских перевозок. «Стабильный кэшфлоу, низкий порог входа, масштабируемость».

Я тогда скривился. Такси? Фу. Мелочь, копошение в грязи. Но Артур убедил. Сказал: «Макс, пусть будет. Карман не тянет. Купим пару парков, объединим, посадим управляющего. Копейка рубль бережет».

Я махнул рукой. Выделил бюджет, подписал бумаги и забыл об этом через пять минут. Я даже название толком не запомнил – кажется, брендинговое агентство предложило что-то производное от моей фамилии, чтобы потешить мое самолюбие.

«ВикторАвто». Викторов.

Громкий хохот разорвал тишину салона.

Я смеялся, уткнувшись лбом в руль. Смеялся до слёз и до икоты, до боли в рёбрах. Это был не весёлый смех. Это был звук, с которым ломается психика.

Я, Максим Викторов, владелец заводов, газет, пароходов и чертового таксопарка, сейчас сижу в ржавой «Шкоде» в теле нищеброда и плачу комиссию СВОЕЙ ЖЕ СОБСТВЕННОЙ ФИРМЕ.

Каждый раз, когда я выполнял заказ, я отстегивал процент в свой же карман. В тот самый карман, который сейчас, скорее всего, потрошит Артур Каспарян.

Я вспомнил, как на том собрании утверждали размер комиссии парка.

«Три процента – нормально? – спросил тогда финдир. – Рынок позволяет до пяти, но чтобы привлечь водителей…»

«Ставь четыре, – бросил я, глядя в окно на панораму Москвы. – Нечего их баловать. Работать надо».

Четыре процента.

Сейчас эти четыре процента выгрызали из моего скудного бюджета дыру, в которую утекали деньги на еду и долги. Я сам, своими руками, два года назад ограбил себя нынешнего.

– Ну ты и сукин сын, Макс, – выдохнул я, вытирая злые слёзы рукавом куртки. – Какая ирония. Господи, какой же изысканный сарказм у мироздания.

Я откинулся на спинку сиденья, глядя в потолок.

Абсурд ситуации был настолько совершенен, что им можно было любоваться, как картиной в Лувре.

Я – крепостной на собственной плантации. Я батрак, который работает на барина, которого сам же и выдумал.

Но когда истерика улеглась, оставив после себя ясность, в голове щелкнул тумблер.

Стоп.

Если я работаю в «ВикторАвто», значит, я – часть системы. Я внутри периметра. Пусть на самом дне, на уровне грунтовых вод, но я внутри.

У меня есть доступ к диспетчерской и рабочий чат водителей. У меня есть возможность слушать сплетни.

Информация – это кровь бизнеса. И она течет не только сверху вниз, в виде приказов, но и снизу вверх, в виде слухов, недовольства и пьяных разговоров в курилке.

Я схватил телефон.

В приложении был номер поддержки парка. Обычно туда звонят, когда не приходят деньги или блокируют аккаунт.

Время – девять вечера. Диспетчерская работает круглосуточно.

Я набрал номер. Гудки. Долгие и нудные.

– «ВикторАвто», диспетчер Людмила, слушаю вас, – раздался в трубке женский голос. Усталый, с прокуренной хрипотцой.

Я представил её. Женщина лет пятидесяти с чем-то, сидит в душном офисе где-нибудь в полуподвале на Красносельской, перед ней три монитора, кружка с остывшим чаем и пепельница. Она знает всё про всех водителей, но ей глубоко плевать на их проблемы.

– Здрасьте, Людмила, – включил я режим «простого парня Гены». Голос чуть развязанее, интонации просительные. – Это Петров беспокоит, позывной 34−12. С Серпухова.

– Что у тебя, Петров? – вздохнула она. Клавиатура на том конце застучала. – Деньги не пришли? Так это не к нам, это банк тупит, жди до понедельника.

– Да нет, с деньгами порядок, тьфу-тьфу. Я тут спросить хотел… У меня договор кончается через неделю. Продлевать надо или автоматом проскочит? А то приложение ругается.

– Приезжать не надо, – отчеканила Людмила. – В приложении галочку поставь где оферта, и всё. Мы сейчас на удаленке все почти.

– Понял, спасибо. А то пугают тут, – я понизил голос, делая его заговорщическим. – Говорят, начальство в Москве лютует. Вроде как власть меняется, проверки какие-то. Парней штрафуют почём зря. Я вот думаю – может, валить пора, пока под раздачу не попал?

Удочка заброшена. Крючок с наживкой из страха ушел под воду.

Людмила помолчала. Стук клавиш прекратился.

Люди любят сплетничать. Особенно те, кто сидит на маленькой зарплате и чувствует себя винтиком. Им нравится знать больше других. Это дает иллюзию власти.

– Да глупости не болтай, Петров, – фыркнула она, но в голосе проснулся интерес. – Какая власть меняется? Всё те же сидят. Только Сергей Палыч, управляющий наш, последнюю неделю сам не свой. Орёт как резаный, курит по две пачки.

– А чего так? Случилось чего? – «наивно» спросил я.

– Аудит у нас, – шепотом сообщила Людмила, словно выдавала государственную тайну. – Сверху прислали. Какие-то юристы зубастые, в костюмах дорогих. Роют носом землю, каждую бумажку смотрят. Говорят, сам Каспарян проверку инициировал. Бухгалтерию трясут – мама не горюй. Вроде как ищут, куда деньги уходили левые. Так что ты, Петров, сиди на попе ровно и не отсвечивай. Главное – заказы делай и клиентов не матери.

– Понял, Людмил, спасибо тебе, успокоила. Значит, работаем.

– Работай давай. Удачи.

Я медленно опустил телефон.

Аудит.

Каспарян трясёт бухгалтерию. Ищет левые деньги.

Зачем?

Если он всё забрал себе после моей «смерти», зачем ему кошмарить собственный бизнес? Обычно так делают, когда хотят выжать актив досуха перед продажей. Или… когда ищут «заначки» прежнего владельца.

Каспарян знает, что юристы выводили часть прибыли «ВикторАвто» на серые схемы. Не воровали, нет – просто оптимизировали налоги и формировали тот самый резервный фонд, который сейчас лежит в крипте. И теперь он пытается найти концы. Понять, где деньги.

Значит, он нервничает. Он не уверен, что контролирует всё.

Возвращение во двор после дневного сна выдалось будничным, пока взгляд не зацепился за знакомый силуэт «Шкоды». Что-то было не то.

Я подошел ближе, чувствуя, как под подошвами кроссовок скрипит подмороженный снег. Правое зеркало заднего вида оказалось вывернуто наружу под неестественным углом. А на самом центре капота гордо красовалась пустая алюминиевая банка из-под «Балтики девятки».

Мелкая, грязная пакость.

Я смахнул банку в сугроб и аккуратно вернул зеркало в исходное положение. Пластик жалобно хрустнул, но механизм выдержал. Злости не было. Мой внутренний аналитик просто зафиксировал факт: Виталик проверяет границы. Уловка с камерой наблюдения сработала не на долго, после чего бывший прапорщик решил прощупать периметр. Логика здесь оказались бессильна. Дворовый альфа-самец не понимал языка деловых соглашений, воспринимая отсутствие открытого конфликта как слабость.

Значит, подход нужно менять. Чтобы управлять таким человеком, требовалось найти его уязвимость. Ту самую болевую точку, нажатие на которую лишает противника воли к сопротивлению.

Спустя час я вывел Барона на улицу. Лабрадор радостно тянул поводок, погружая нос в каждый сугроб и оставляя на свежем снегу отметки. Мы свернули за угол трансформаторной будки, направляясь к аллее.

На покосившейся деревянной лавочке кто-то сидел. Я намотал брезентовую стропу на кисть, придерживая пса.

Массивная фигура в знакомой куртке ссутулилась, опираясь локтями о колени. Виталик. Он держал возле уха светящийся прямоугольник смартфона.

– Даш, ну возьми трубку… – донеслось до меня сквозь морозный воздух.

Я замер в тени деревьев. Голос соседа изменился до неузнаваемости. В нем не осталось ни капли той наглой, прокуренной самоуверенности, с которой он обычно вещал на весь подъезд.

– Даш, это папа… – Виталик замолчал, вслушиваясь в гудки. Плечи его опустились еще ниже. – Ну ладно, ладно, я перезвоню…

Экран погас. Сосед остался сидеть, глядя прямо перед собой.

Я потянулся к нему фокусом. Интерфейс сработал, пробив даже успокаивающий фон от присутствия собаки. Меня накрыло волной чужой, пульсирующей боли. Настоящей и неприкрытой. Следом пришло ощущение абсолютной беспомощности. Взрослый, физически сильный мужик, привыкший решать проблемы криком и кулаками, совершенно не умел просить. Он оказался безоружен перед собственным ребенком.

Я потянул Барона в сторону, бесшумно отступая вглубь двора.

Память Геннадия тут же выдала нужную справку. Даша. Шестнадцать лет. Живет с матерью в Туле после скандального развода. И, судя по всему, категорически не желает общаться с отцом.

Информация всегда была моим главным оружием.

Артур Каспарян на моем месте не задумываясь пустил бы эти сведения в ход. Он бы нашел способ надавить, использовать дочь как рычаг для шантажа, чтобы заставить соседа пресмыкаться. Классический рейдерский прием.

Но я смотрел на ситуацию иначе. Уничтожить врага проще всего, только в моих нынешних реалиях это не принесет дивидендов. Мне нужны были союзники. Люди, способные прикрыть спину в нужный момент. И эта обнаруженная уязвимость была ключом. Я не стану давить на Виталика сейчас. Я придержу этот козырь до того дня, когда смогу конвертировать его отчаяние в преданность.

Откатавшись по городу почти шесть часов и, так и не поймав ни одного хорошего заказа, я вернулся с едва положительным балансом домой (большая часть заработанного ушла на заправку и еду в столовой).

Ночью квартира давила тишиной. Я лежал на продавленном диване, закинув руки за голову, выстраивая в уме логическую цепочку.

Три с половиной миллиона долларов.

Цифра горела в сознании неоновым табло. Криптовалютный кошелек оставался моим единственным билетом из этой нищеты. Без него я так и останусь призраком с баранкой в руках.

Доступ к деньгам обеспечивала seed-фраза – двенадцать английских слов. Такое я не доверял цифровым носителям, поэтому пароль был записан на обычном листе бумаги. Бумага лежала в ячейке автоматической камеры хранения на Ярославском вокзале. Я каждый месяц продлял аренду. И не исключено, что про эту ячейку знаю не только я. Меня подвозили к вокзалу, был охранник, водитель…

А еще есть мой пентхаус на Пречистенке.

Тайная квартира, о которой знало лишь несколько человек. И сейчас они в графе враги. Когда-то это было идеальное убежище. Вот только теперь проникновение туда превратилось в задачу с запредельным уровнем риска. За домом всегда было наблюдение. Не знаю как сейчас, после «моей кончины», но лучше думать, что его никто не снимал. И заявиться в элитный дом в теле помятого таксиста означало поставить на кон всё.

Но выбора не оставалось. Первый шаг к возвращению лежал через Пречистенку.

Чтобы сбросить напряжение и остановить бесконечный поток вычислений в голове, я нащупал пульт и включил телевизор. Экран мигнул, транслируя канал какой-то сериал на СТС. Я переключил на Россия 24.

В просторной, залитой светом студии сидел Артур Каспарян. Дорогой костюм сидел на нем безупречно, а лицо выражало идеально сыгранную скорбь. Внизу бежала строка с названием моего холдинга.

Ведущий задал вопрос о будущем компании. Артур чуть подался вперед, глядя прямо в объектив камеры.

– Максим был моим другом, партнером и братом, – произнес он с легкой, тщательно отрепетированной хрипотцой в голосе. – Я сделаю всё, чтобы его наследие продолжало жить.

Я нажал на кнопку выключения резким движением. Изображение схлопнулось и погасло.

– Братом. Сука. Братом.

* * *

Три дня я кружил вокруг собственного дома (бывшего, конечно), как акула, принюхивающаяся к крови.

Впрочем, «акула» – слишком громкое слово для мужика в потертой куртке таксиста, сидящего за рулем «Шкоды», которая помнит еще курс доллара по тридцать. Я брал заказы в центре, специально выстраивая маршруты так, чтобы зацепить Пречистенку.

Дом тринадцать. Старорежимный доходный красавец, пять этажей, всего четыре квартиры. Мой личный форт Нокс, который теперь превратился в неприступную крепость.

Я парковался в соседнем переулке, глушил мотор и наблюдал.

Память Макса Викторова была избирательна. То она подкидывала факты с точностью швейцарского хронометра. То светилась белыми пятнами – бывало, элементарный факт не мог вспомнить. Но сейчас она была благосклонна. Подъезд – домофон, код 2847. Я сам его выбирал, это дата рождения моего деда – второе августа сорок седьмого. Камера над входом – одна, обычная «пугалка», которая пишет на сервер с качеством картофелины. Я всегда считал, что лучшая охрана – это незаметность, поэтому никаких вооруженных мордоворотов у дверей не ставил.

Консьержа нет.

Тут я позволил себе кривую усмешку. Я уволил Степаныча за неделю до вылета на Мальдивы. Он был чуть старше меня, но начал прикладываться к бутылке, а я не терпел запаха перегара в парадной. Ирония судьбы. Но тем не менее, нового консьержа я абсолютно не знал. Да и что бы это изменило в моём то теле?

Черный ход через двор. Там калитка, кодовый замок. Стандартный код *#4230. Его никто не менял несколько лет, а жильцы привыкли.

Я фиксировал ритм дома. Кто входит, кто выходит. Курьеры «Яндекс.Доставки», уборщица, редкие гости. Охраны Риты или людей Каспаряна не было видать. Они расслабились. Поверили в мою смерть окончательно и бесповоротно. Зачем охранять берлогу мертвого льва?

Вторник.

Утро выдалось серым, московское небо давило на плечи свинцовой плитой.

Я сверился с часами. 11:15.

Алла Сергеевна, соседка с пятого этажа, божий одуванчик с железной хваткой советской закалки. По расписанию, которое не менялось годами, во вторник и четверг она уходила на Дорогомиловский рынок. С одиннадцати до двух. Святое время для покупки «правильного» творога и зелени.

У Аллы Сергеевны был запасной ключ от моей квартиры. Я оставил его ей года три назад, когда улетал в Нью-Йорк, «на случай протечки или пожара». Она гордилась доверием так, словно я вручил ей ядерный чемоданчик.

11:25. Из подъезда вышла сухонькая фигура в драповом пальто, катя за собой сумку на колесиках.

Окно открылось.

Я натянул кепку пониже на глаза. Одел хб-перчатки. Закинул за спину рюкзак Гены – потрепанный, идеально подходящий под образ курьера средней руки.

– Ну, с богом, Геннадий, – шепнул я своему отражению в зеркале. – Не облажайся.

Проход через двор занял минуту. Код *#4230 на калитке сработал с первого раза, замок щелкнул, пропуская меня внутрь. Никто не окликнул, никто не посмотрел. В Москве всем плевать на еще одну серую фигуру, спешащую по делам.

Подъезд встретил знакомым запахом. Я взбежал на четвертый этаж, стараясь ступать тихо, хотя кроссовки «Демикс» и так не издавали лишнего шума. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски тугую дробь.