Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 61 страниц)

Толян зашел с другой стороны, упёрся в задний бампер и несколько раз надавил, раскачивая корму. Машина мягко заходила вверх‑вниз. Откуда‑то из‑под задней подвески вылетел сухой и отчетливый скрип – не драматичный, но вполне узнаваемый.

– Вот, слышите? – я повернулся к Дмитрию.

– Слышу, – тот наклонился, прислушиваясь. – И что это?

– Втулка заднего стабилизатора. Резина подубела, начала проскальзывать по штанге. Ничего критичного – это не опасно и ничего страшного, но скрип будет усиливаться. Деталь стоит меньше пятисот рублей, можем поменять за полчаса. Даже прямо сейчас, если очень хотите.

Дмитрий выпрямился с видом человека, который только что получил хорошую новость вместо ожидаемой плохой.

– Ну, это просто прекрасно, – он хмыкнул, оглядываясь на жену. – Кать, слышала? Полтысячи, а не двенадцать, как в «Драйв‑Сервисе» говорили.

– Слышала, – она улыбнулась без иронии.

Я уже собирался уйти к верстаку, но взгляд случайно скользнул в открытое окно задней двери. На сиденье стояло дорогое, навороченное кресло группы 0+ для младенца. Но прямо рядом с ним, на обычном кожаном диване, сиротливо лежал пластиковый бустер. Дешевая штамповка, просто кусок пластмассы в тканевом чехле, ничем не закрепленный. Рядом валялся детский рюкзачок с ярко‑зеленым динозавром.

Я остановился.

– Скажи, Дмитрий, – я обернулся, стараясь, чтобы голос прозвучал обыденно, как вопрос о давлении в шинах, – а второй ребенок у вас – сколько лет?

Дмитрий расцвел с видом человека, которому дали возможность поговорить о любимой теме.

– Четыре года, богатырь растет, – он произнес это с той родительской гордостью, которая не требует повода и аудитории.

– Уже из кресла вырос, – добавила Катя, подойдя ближе. – Еле влезает, орет при каждой посадке. Мы бустер купили, он теперь сам залезает как взрослый, очень доволен.

Он «сам залезает, как взрослый». Ему четыре года. Двадцать килограммов. И бустер лежит на сиденье свободно, без единого крепления.

Я не сразу нашелся с ответом. Не потому что не знал, что говорить, а потому что секунду просто стоял, чувствуя, как внутри поднимается что‑то неприятное и объемное. Перед глазами с той же четкостью, что и давеча у «Тусона» с порванным ШРУСом, встала семья: папа в синей ветровке, мама с хвостом, маленький богатырь на бустере без крепления. И воображаемый удар в лоб на шестидесяти километрах в час.

– Можно? – я кивнул на заднюю дверь.

Дмитрий чуть удивился, но пожал плечами:

– Конечно.

Я открыл дверь и взял бустер в руки. Повертел его. Пластик хороший, направляющие для ремня есть, боковые подушки приличные. На нижней панели – маркировка группы безопасности, значок сертификации.

– Смотрите, – я опустил бустер обратно на сиденье, не закрепляя, и повернулся к обоим. – Вот так он у вас стоит, когда ребенок едет?

– Ну да, – Дмитрий наклонился, заглядывая в проем двери. – Ремень через плечо пропускаем, как положено.

– Ремень пропускаете через эти направляющие?

Пауза. Катя и Дмитрий переглянулись.

– Ну… нет, – Дмитрий чуть прокашлялся. – Просто через плечо. Как у взрослых.

Я кивнул. Без осуждения, без театральных пауз. Просто принял информацию.

– Присядьте на секунду, – я кивнул на задний диван. – Хочу кое‑что показать.

Толян в глубине бокса тихо занялся своим делом – начал откручивать кронштейн стабилизатора, делая вид, что не слушает. Но я боковым зрением видел, как он замедлил темп и слегка повернул голову.

Дмитрий немного неловко, но без возражений сел на заднее сиденье. Катя встала рядом с открытой дверью, скрестив руки – не в защитную позу, а просто так, из привычки.

– При лобовом столкновении на скорости шестьдесят километров в час ребенок весом двадцать килограммов создает нагрузку около тонны, если не больше, – я произнес это без нажима, ровно, как произносят данность. – Штатный ремень проходит по ключице и бедру взрослого человека. У четырехлетнего ребенка та же лямка ложится по шее и животу. Потому что он ниже ростом, и никакие направляющие бустера при незакрепленном основании этого не исправляют. Бустер в момент удара вылетает из‑под него, ремень идет по шее – и дальше уже не важно, сколько звездочек безопасности у этой машины.

Катя не сразу отреагировала. Секунду она смотрела на бустер, потом медленно подняла ладонь к губам. Не демонстративно. Просто рука сама поднялась.

– Я же тебе говорила, – тихо сказала она, не глядя на мужа. В ее голосе не было торжества правоты. Только усталость от собственного страха, который до этой секунды ни у кого не находил нужных слов.

Дмитрий молчал. Я видел, как у него дернулась мышца на скуле.

– В магазине сказали – сертифицирован, – произнес он наконец. В интерфейсе у него бурлило что‑то сложное – не злость, скорее растерянность человека, которому только что объяснили, что он был уверен в том, чего не понимал. – По всем ГОСТам, мол, полный порядок.

– Бустер сертифицирован, – согласился я. – Сертификат подтверждает, что деталь изготовлена правильно. Что бустер правильно закреплен и правильно используется – не подтверждает никто, кроме вас. – Я помолчал секунду. – Можно один момент?

Я достал телефон. Нашел то, что нужно, за тридцать секунд – краш‑тест немецкого института, замедленная съемка, детский манекен на бустере без крепления при фронтальном ударе. Просмотренный миллион раз ролик, знакомый всем, кто хоть раз серьезно занимался вопросом.

Протянул экран Дмитрию.

Тот взял телефон обеими руками. Катя наклонилась сбоку, глядя на экран поверх его плеча. Я не смотрел на видео. Я смотрел на них.

В интерфейсе у Дмитрия разворачивался шторм. Болотно‑зеленое смятение. Ледяная синева, которая приходит не со страхом за себя, а со страхом за кого‑то другого – совсем другого оттенка, острее и тяжелее. И поверх всего – теплое, немного беспомощное золото. Человек, который только что понял что‑то важное и не знает, как с этим быть.

Катя просто побледнела. Тихо, без слов. Прикрыла глаза на секунду.

Дмитрий вернул мне телефон. Медленно.

– Значит, нужен бустер с ISOFIX?

– Минимум – с жесткими направляющими ремня и креплением к сиденью. Оптимально – с ISOFIX, – я убрал телефон в карман. – Вот такая модель, – я открыл «Авито», нашел первый попавшийся подходящий вариант с фото. – Стоит четыре‑пять тысяч, есть на вторичке за три в хорошем состоянии. Это не дорого.

Наступила тишина. Из‑за ворот долетел отдаленный гудок, где‑то на шоссе кто‑то не поделил полосу. Внутри бокса было тихо, только Толян в глубине тихонько позвякивал инструментом.

Дмитрий поднялся с заднего сиденья. Встал, расправил плечи. Посмотрел на меня, потом на Катю, потом снова на меня.

– Спасибо вам, – произнес он. Тихо и без театральности. – Я серьезно. Я когда покупал – просто поверил консультанту, ни разу не задал себе этот вопрос.

Он замолчал на секунду. Интерфейс давал ровное теплое золото – благодарность без примесей и без попытки быстрее сменить тему.

– Сегодня поедем с ним в кресле, даже если орать будет. Завтра – за нормальным бустером.

Катя взяла его за руку и кивнула. Не мне – ему. На меня она просто посмотрела прямо с тем же теплым, немного усталым взглядом.

– Спасибо. Правда.

Пока Толян ставил новую втулку, я сидел у ворот, опершись спиной о косяк, и смотрел на улицу. Фонари уже зажглись, и их свет лежал на мокром асфальте желтыми лужами. Мимо прошел пожилой мужчина с таксой на поводке. Такса деловито обнюхивала каждую трещину в тротуаре с видом, как будто у нее очень важная работа.

– Всё, – Толян вышел из‑под машины, вытирая руки о ветошь. – Покачай‑ка.

Я с Дмитрием налегли на бампер. Тишина. Ни скрипа, ни писка.

– О, – он выпрямился с явным удовольствием. – Вот это другое дело.

Дмитрий расплатился через QR‑код.

– Еще раз спасибо, – сказал он, пожимая мне руку.

Они уехали. «Спортейдж» мягко выкатился за ворота и растворился в вечернем потоке. Я проводил его взглядом, пока красные огни не слились с остальными огнями на шоссе.

Завтра будет новый день. Новые машины, новые люди, новые мелкие поломки и – иногда – что‑нибудь поважнее, чем втулка стабилизатора.

Я поднял воротник и пошел к машине.

Глава 11

Утро заглянуло в окно кухни серым, размытым пятном, но внутри меня было на удивление светло. Я не спеша допил чай, глядя, как на дне кружки оседают чаинки, и поймал себя на том, что не выстраиваю в голове план по захвату мира или защите от Каспаряна. Я просто ждал момента, когда нужно будет выходить.

Барон ждал меня у двери сто третьей квартиры. Стоило мне только коснуться ручки, как с той стороны раздалось нетерпеливое, глухое поскуливание. Когда Тамара Ильинична открыла дверь, золотистый вихрь едва не сбил меня с ног. Пёс больше не напоминал ту обмякшую тряпку, которую я тащил в клинику неделю назад. Лапы стояли твердо, хвост работал как метроном, а в глазах больше не было мутной пелены боли.

– Ишь, заждался как, – Тамара Ильинична прижала руки к груди, и в её интерфейсе я увидел ровное и теплое свечение радости. – Совсем другой зверь, Геночка. Спасибо тебе, родной.

Мы вышли на улицу. Морозный воздух бодрил, снег под ботинками хрустел звонко и сухо. Барон шел на поводке сам, не заваливаясь на бок и не останавливаясь через каждые пять шагов. Когда мы подошли к «Киа», он даже не дождался, пока я подсажу его под зад – пружинисто толкнулся мощными лапами и сам запрыгнул на заднее сиденье.

В клинике всё прошло буднично. Дежурный врач, та самая женщина с колючим взглядом, осмотрела его, прощупала живот и удовлетворенно кивнула.

– Ну что, парень, выкарабкался, – она потрепала его за ухо. – Показатели в норме, воспаление ушло. Сегодня последняя капельница, и свободны. Только обязательно контролируйте рацион, не перекармливайте, воздержитесь от жирного. Вообще со стола лучше не кормить.

Пока раствор медленно капал в вену Барона, я сидел рядом, положив руку ему на загривок. Интерфейс молчал. Рядом с собакой всегда наступала эта благословенная тишина, когда чужие эмоции переставали бить по нервам.

На обратном пути Барон решил, что заднее сиденье – это слишком далеко от его главного человека. Стоило мне вырулить от клиники, как его мокрая морда просунулась между передними креслами. Пёс сопел мне прямо в ухо, виляя хвостом, а потом и вовсе попытался перебраться вперед.

– Куда ты лезешь, кабан? – я рассмеялся, легонько отталкивая его ладонью.

Барон не унимался. В итоге он просто положил тяжелую голову мне на плечо, заполнив салон запахом мокрой шерсти и какой‑то бесконечной и бесхитростной преданности. Я ехал по зимнему городу, чувствуя это живое тепло, и ловил себя на том, что улыбаюсь. Глупо и открыто, просто так. Макс Викторов в такие моменты, наверное, искал бы подвох, но Гена Петров просто наслаждался дорогой и компанией собаки.

Я завел Барона в квартиру. Тамара Ильинична всплеснула руками, принимая поводок, и её сапфировая благодарность затопила прихожую так сильно, что мне стало неловко.

– Всё, Тамара Ильинична. Здоров ваш защитник. На поправку пошел окончательно.

– Спасибо тебе, Геночка! Что б я без тебя делала⁈

– Вы даже не представляете, Тамара Ильинична, что бы Я без него делал.

Она улыбнулась, а я смущенно опустив голову, пошел к себе, чувствуя, как внутри просыпается самый обычный, человеческий голод. Организм Гены, который я честно мучил овсянкой и диетами, сегодня потребовал чего‑то фундаментального. Настоящего.

Достал сетку с картошкой. Чистил её медленно, потом промыл, порезал и поставил на газ. Вскоре в кастрюле закипела вода, выбрасывая в воздух густой, крахмалистый пар.

Пока картошка доходила до кондиции, я занялся котлетами. Фарш был хорошим, не из тех, что растекаются серой жижей. Я сформировал аккуратные шарики, уложил их в чашу пароварки. Никакого масла, никаких лишних специй – только мясо, лук, яйцо, размоченный в молоке хлеб и немного соли. Спустя десять минут по кухне поплыл аромат, от которого рот моментально наполнился слюной.

Слил воду с картошки, бросил туда кусок сливочного масла и влил немного теплого молока. Взял толкушку и начал работать. Пюре должно быть воздушным, без единого комочка.

Наполнил тарелку. Белоснежная гора пюре, рядом – две пышные котлеты, истекающие прозрачным соком. Я сел за стол.

Первая ложка пюре просто растаяла на языке. Сливочное, нежное, оно казалось самым вкусным блюдом в мире. А когда я разломил котлету и попробовал первый кусок… Мясо было сочным, плотным, с легким ароматом лука и пара. Я ел не торопясь, смакуя каждый кусочек, чувствуя, как тепло разливается по телу, возвращая силы и какое‑то забытое чувство уюта.

В разгар этого гастрономического праздника на столе задрожал телефон.

– Гена, привет! – голос Валерии в динамике был ярким, энергичным и каким‑то праздничным.

– Привет, Лера, – я отложил вилку, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке.

– Где запропастился, не звонишь? Я уж думала, ты в тайгу уехал на своей «Киа»!

– Дела, Лера, прости. Столько всего навалилось… Ещё вот с Бароном по больницам катаюсь.

В трубке повисла короткая пауза, а потом Лера спросила с явным любопытством:

– Кто такой Барон? Какой‑то местный авторитет? Вы там в Серпухове бандитские разборки устраиваете?

Я не выдержал и рассмеялся в голос.

– Да нет, Лера. Какой авторитет… Это собака, лабрадор. Соседская, я с ним гуляю иногда. А неделю назад приболел он сильно, вот, на капельницы каждый день возил.

– Собака? – в её голосе послышалось явное облегчение, смешанное с удивлением. – Ты серьезно? Бросил все дела ради соседского пса?

– Ну, он хороший парень. Нельзя было его бросать.

– Поправился?

– Да, уже лучше. Сегодня последний раз были. У тебя как дела, Лера? Как бизнес?

– У меня отлично! – её голос зазвучал выше, в нем появились победные нотки. – На самом деле, Гена, я хотела сказать тебе огромное спасибо.

– За что это?

– Я проверила твой совет с Узбекистаном. Помнишь, ты говорил про прямые контракты и Uztex Group? Мы влезли в это, я сама летала на переговоры. Гена, ты мне сэкономил полтора миллиона. И это только на первой закупке! Мы вышли сейчас на такой контракт, о котором конкуренты даже не мечтали. Все оказалось именно так, как ты говорил. До последней цифры.

Я слушал её, и внутри меня Макс удовлетворенно кивнул. Аналитика не подводит, даже если ты сидишь на кухне в хрущевке.

– Рад за тебя, Лера. Честно.

– Слушай меня внимательно, – тон Валерии вдруг стал деловым и решительным. – Прекрати ломаться. Приходи ко мне в штат. Хотя бы консультантом, раз в неделю. Я буду платить реальные деньги, Гена. И не вздумай говорить про благотворительность – это бизнес. Твои мозги и идеи стоят дорого, и я хочу их купить.

Я посмотрел на тарелку с остывающей пюрешкой.

– Лер, мы уже говорили об этом. Ты же знаешь…

– Я помню про твои принципы, Гена, – перебила она, и в её голосе послышалась мягкость. – И видишь, я пошла на уступки. Не прошу тебя сидеть в офисе с девяти до шести. Просто консультант. Раз в неделю. Кофе попьем, ты посмотришь мои таблицы…

– Лера, спасибо, – я вздохнул, стараясь звучать твердо. – Правда, спасибо. Но у меня сейчас есть дела, которые я должен закончить. Свои дела. Но если тебе нужна помощь, или просто совет – звони в любое время. Я сделаю это просто так, без должностей и зарплат.

– Я с тебя просто так не слезу, – в динамике послышалась та самая улыбка, которую я так ясно себе представил. – Запомни и бойся, Гена Петров. Я умею добиваться своего.

Я закрыл глаза, и мне показалось, что я вижу, как она сейчас сидит в своем кожаном кресле, чуть прищурившись и накручивает локон на палец.

– Уже боюсь.

Когда мы попрощались, я еще долго сидел в тишине, глядя на экран погасшего телефона, не прекращая улыбаться. На душе было странно. С одной стороны – уютная кухня и спасенный пес, с другой – мир больших денег и интриг, который упорно пытался затянуть меня обратно. Но сейчас, доедая остывшее пюре, я понимал: мой путь лежит через этот промерзший гараж с черным баннером «Диагност». И никуда я с него не сверну. По крайней мере, пока.

Я доедал остатки котлеты, лениво пролистывая ленту новостей, когда палец по привычке дернулся к иконке таксистского чата «ВикторАвто». Это сообщество водителей моей бывшей империи жило своей жизнью, и я иногда заглядывал туда, как шпион в стан врага, чтобы поймать обрывки корпоративных слухов.

Внимание зацепилось за сообщение от некоего Димона. «Слыхали, пацаны? Вчера возил серьезного перца из столицы, тот в „Империале“ на Горького тер с кем‑то. Судя по базару, наверху тектонический сдвиг. Говорят, Артурчик нашего покойного Макса задвигает старую гвардию, хочет своего человечка на таксопарк посадить. Кадровые перестановки, мать их».

Я замер, чувствуя, как внутри просыпается аналитик. Значит, Каспарян начал зачистку. Либо он заметает следы, либо та моя вылазка за документами заставила его нервничать и укреплять тылы. Артур всегда был трусоват, когда дело касалось реальной угрозы, и сейчас он, скорее всего, окружал себя преданными нулями, избавляясь от тех, кто задавал лишние вопросы.

Нужно было ехать в Дубки. Убедиться, что с бабушкой всё хорошо и дать ей телефон с новой симкой.

Я выставил агрегатор на поиск заказа в Тулу, а сам набрал Толю:

– Привет! – На фоне услышал металлический стук.

– Да, Гена, привет. Что‑то срочное? Я под машиной.

– Нет, не срочное. Там все нормально?

– Да, заказов много, весь день расписан.

– Хорошо. Я сегодня по делам мотаюсь, ты за старшего. Если что‑то нужно – звони – на связи.

– Договорились.

Перед тем ехать в сторону Тулы, я завернул к огромному гипермаркету. Я наполнял корзину: хороший чай, несколько пачек печенья, пара палок качественной колбасы.

У витрины с кондитерскими изделиями я задержался. Взгляд выхватил круглую прозрачную коробку. Зефир. Белоснежный, припорошенный пудрой, он выглядел почти невесомым. Бабушка всегда говорила, что настоящий зефир должен быть «воздушным, как облако». В моем детстве это было высшим мерилом качества. Я бережно уложил коробку поверх остальных продуктов, чувствуя, как в груди разливается странная, щемящая нежность.

Я расплатился на кассе, подхватил пакеты и вышел на парковку.

Заказ прилетел, когда я уже выезжал с парковки. Улица Чехова, подача через пятнадцать минут.

На тротуаре стоял старичок. На нем было поношенное, но аккуратное пальто и меховая шапка, которая видела еще расцвет застоя. Как только он открыл дверь и устроился на заднем сиденье, мой интерфейс буквально взорвался.

Пространство салона мгновенно заполнилось густой и вязкой субстанцией цвета ржавого железа. Грязно‑бурые сполохи раздражения и досады были настолько плотными, что мне стало трудно дышать. Это было не просто плохое настроение, это было болото, в которое дед проваливался годами. На кончике языка появился едкий привкус старой меди и дешевого валидола.

– Добрый день. Нам в Тулу, верно? – я постарался придать голосу максимально нейтральный оттенок.

– Какой он добрый, милок? – проскрипел дед, и по салону поплыл запах старых лекарств и дешевого табака.

Я нажал на газ, выруливая на проспект и что‑то меня дёрнуло спросить: «У вас все нормально»?

И тут деда прорвало.

– Нормально⁈ Да где ж это нормально возьмётся то⁈ Куда не плюнь – везде одно и то же! Снег этот проклятый, дороги не чистят, во дворах – каша. А цены? Ты в аптеку когда заходил последний раз? Совесть у них есть или только кассовые аппараты вместо сердца? Политики эти… – он махнул сухой, узловатой рукой в сторону окна. – Только и знают, что из пустого в порожнее переливать. В наше время за такие фокусы быстро бы путевку на Колыму выписали. А сейчас? Грабят народ средь бела дня! Пенсии – курам на смех, только на хлеб да на воду. А молодежь? Тьфу! Посмотри на них – все в телефонах своих сидят, как приклеенные. Ни здрасьте тебе, ни места в автобусе не уступят. В волосах – радуга, в голове – опилки. Наркоманы одни да девки бесстыжие.

Я молчал, глядя в лобовое стекло. Интерфейс продолжал транслировать это бурое месиво. Дед поливал грязью всех: соседей, которые шумят за стеной, врачей в поликлинике, которые «только и смотрят, как бы с тебя побольше содрать», цены на гречку и яйца и даже погоду, которая «специально такая мерзкая, чтобы старые кости ломило».

– А в больнице что творится? Записаться – квест на месяц. Придешь – сидишь три часа в очереди, а врач на тебя и не глянет даже. Пишет что‑то в своем компьютере, а потом рецепт на пять тысяч выписывает. И ведь знают, ироды, что у пенсионера таких денег нет!

Он выдыхался, но тут же находил новый повод для злобы. Соседский пес, который лает, продавщица в магазине, которая «сдачу недодала на рубль», интернет, который «одни мошенники придумали, чтобы у честных людей последнее отнимать».

Это было бесконечное, тягучее причитание, в котором перемешались реальные проблемы и старческая желчь. Я слушал его и понимал, что дедушка просто кричит от одиночества. Его злость была единственным способом почувствовать себя живым, привлечь внимание к своему существованию. Он ненавидел этот мир, потому что мир перестал его замечать.

Подъезжая к окраинам Тулы, старик наконец затих. То ли темы кончились, то ли силы. Но подозреваю, что второе. В салоне повисла тишина. Бурое марево интерфейса немного поредело, но не исчезло – оно просто осело на дно, как мутный ил.

Я плавно притормозил у светофора и посмотрел на него через зеркало заднего вида.

– Послушайте, – начал я, и голос мой прозвучал неожиданно глубоко. – Я вас внимательно слушал всю дорогу. Про пенсию, про врачей, про молодежь. Вы во многом правы, жизнь сейчас – штука жесткая, и справедливости в ней мало.

Дед вскинул голову, готовый к новому раунду спора, но я не дал ему вставить слова.

– Но я вот о чем подумал. Вы сейчас потратили полтора часа своей жизни на то, чтобы перечислить все плохое, что вас окружает. Вы словно выстроили вокруг себя стену из этой грязи. И через эту стену к вам не проберется ни один хороший человек, даже если очень захочет.

Я сделал небольшую паузу, давая словам осесть.

– Вы ведь воюете с миром, который вас не слышит. А на этой войне нет победителей, есть только уставшие и одинокие старики. Ваша злость – это не щит, это клетка. И ключ от нее только у вас.

Я обернулся к нему, поймав его озадаченный взгляд.

– Попробуйте завтра, когда пойдете в магазин, не искать, в чем вас обманули, а просто посмотреть на облака. Или на воробьев. Миру плевать на вашу обиду, он будет вертеться дальше. Но вы можете провести свои последние годы, коллекционируя обиды в «музее несправедливости», а можете – просто живя. Оставьте этот груз здесь, в моей машине. Вам с ним слишком тяжело ходить. Найдите одну вещь, которую вы еще любите. Одну маленькую радость. И держитесь за нее. Это единственное, что имеет смысл, когда всё остальное рушится.

Дед смотрел на меня, и в его глазах что‑то изменилось. Бурое марево интерфейса дрогнуло и вдруг начало окрашиваться в тусклый, но чистый серый цвет принятия. На кончике языка исчез привкус меди, сменившись прохладой чистой воды.

Он ничего не ответил. Просто кивнул, медленно и торжественно.

Когда мы подъехали к его дому, он долго возился с кошельком. Вышел из машины, остановился у двери и вдруг легонько постучал костлявыми пальцами по стеклу. Я опустил окно.

– Спасибо, милок, – тихо сказал он. – Про облака‑то… я ведь и забыл, когда на них смотрел последний раз. Всё под ноги глядел, чтобы не споткнуться.

Я смотрел, как он медленно идет к подъезду, и его походка уже не казалась такой тяжелой. В груди Гены Петрова шевельнулось что‑то важное, а Макс внутри меня не стал просчитывать выгоду от этого диалога.

Я выключил агрегатор и попетлял по улицам Тулы, поглядывая в зеркало заднего вида. Убедившись, что хвоста нет, развернул машину и нажал на газ. Впереди были Дубки, бабушка Зина и коробка зефира, похожего на облака.