Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 61 страниц)

Я потянулся, слушая, как хрустят позвонки. Странное дело: диван тот же – продавленный, с торчащей пружиной, которая вечно норовит впиться в бок, – а ощущения другие. Тело казалось отдохнувшим и заряженным. Видимо, вчерашний эмоциональный и финансовый допинг сработал лучше любого санатория.

Шлепая босыми ногами по холодному линолеуму, я направился в ванную.

Включил душ. Ржавые трубы недовольно заворчали, выплюнули порцию ледяной воды, а затем, сменив гнев на милость, выдали вполне сносный теплый поток. Я стоял под струями, смывая с себя остатки сна, и думал о том, что жизнь – штука удивительно пластичная.

Одевшись, я протер запотевшее зеркало ладонью.

Оттуда на меня смотрел незнакомец.

Нет, конечно, черты лица остались прежними: тот же нос с горбинкой, те же серо-голубые глаза. Но вчерашний визит в барбершоп сотворил маленькое чудо. Исчезла неопрятная, кустистая растительность, превращавшая Гену в обитателя теплотрассы. Аккуратная щетина придавала лицу жесткость и даже некий шарм потрепанного жизнью волка. Тени под глазами посветлели – спасибо сну.

Я повертел головой, разглядывая себя с разных ракурсов.

– А ты ничего, Геннадий, – хмыкнул я отражению. – Если тебя отмыть, приодеть и запретить пить «Балтику», вполне можно сойти за человека.

На кухне царил привычный минимализм, но теперь он не угнетал. Я достал из холодильника батон, масло и кусок «Докторской». Нарезал хлеб толстыми ломтями, щедро намазал маслом. Кофе, правда, был все тот же – растворимая пыль бразильских дорог, но сегодня даже он казался напитком богов.

Я жевал бутерброд, глядя в окно на серую хмарь, и чувствовал себя как перед охотой.

План на день был прост и элегантен, как автомат Калашникова. Повторить вчерашний успех. Еще полмиллиона.

Лимиты обновляются раз в сутки. Значит, мой пластиковый ключ от сокровищницы снова готов к работе. Главное – не жадничать и не светиться.

«Шкода» завелась с пол-оборота, словно тоже чувствовала настроение хозяина. Я вырулил со двора, игнорируя косые взгляды соседей (еще бы, Гена Петров выехал на работу чисто выбритым и в новой куртке – событие районного масштаба), и направился в сторону МКАДа.

Город жил в своем ритме: пробки, суета, грязный снег на обочинах. Но я скользил сквозь этот поток, чувствуя свое превосходство. У них – ипотеки, дедлайны и начальники-самодуры. У меня – черная карта в кармане и знание, где лежат деньги.

Приложение банка подсказало точку. Небольшой магазинчик «Продукты» в одном из спальных районов за кольцевой, неподалеку от развязки. Глушь, промзона рядом, жилые дома старой постройки. Идеально. Банкомат Т-Банка, судя у входа.

Я припарковался в соседнем дворе.

Натянул капюшон новой куртки на самый нос. Поправил воротник. Теперь я просто еще одна безликая фигура. Никаких примет. Просто прохожий, которому срочно понадобилось купить хлеба или снять наличку.

Идти пришлось метров двести.

Магазин выглядел так, будто застрял в девяностых. Дверь открылась с протяжным скрипом, возвещая о моем приходе.

Банкомат стоял в углу, зажат между автоматом с игрушками и кофейным аппаратом.

Я подошел к нему, стараясь не делать резких движений. Встал так, чтобы козырек капюшона перекрывал обзор встроенной камере. Плечом загородил экран от возможного взгляда продавщицы, хотя ей, кажется, было глубоко все равно, хоть я тут сейф взрывай.

Достал карту.

Коснулся считывателя.

Пик.

«Введите ПИН-код».

Пальцы пробежались по металлическим кнопкам клавиатуры, прикрытые второй ладонью.

«Ввод».

Система задумалась. Я слышал, как внутри аппарата зашуршали механизмы, готовясь к работе. Этот звук был слаще любой музыки. Звук денег. Звук свободы.

Вывел на экран меню. Нажал «Снять наличные».

Сумма? Стандарт.

500 000 рублей.

Подтвердить.

Сердце пропустило удар. Сейчас. Сейчас начнется этот божественный шелест пересчитываемых купюр. Сейчас лоток откроется, и я заберу свой третий транш. Еще полмиллиона в копилку войны.

Секунда. Две.

Банкомат молчал. Ни шелеста, ни жужжания.

На экране крутилось колесико загрузки.

У меня внутри начал развязываться неприятный холодный узел. Что за черт? Связь плохая? Инкассацию давно не делали и кассеты пустые?

Ну давай же, железка. Не тупи.

Вдруг колесико исчезло. Экран мигнул, сменив приветливый желтый фон на тревожный белый с красным восклицательным знаком.

Я впился глазами в текст, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

«Операция не может быть выполнена».

А ниже, мелким, издевательски четким шрифтом:

«Карта заблокирована. Обратитесь в банк».

Глава 14

Я моргнул. Ещё раз.

Текст на экране не исчез. Он горел злым, канцелярским белым светом на черном фоне.

«Карта заблокирована. Обратитесь в банк».

В первую секунду мозг отказался это воспринимать. Какая-то ошибка связи. Глюк программного обеспечения. Может, купюры закончились или замялись? Я даже потянулся к клавиатуре, чтобы нажать «Отмена» и попробовать снова. Палец завис в миллиметре от кнопки.

Стоп.

Внутренний голос, до этого дремавший под кайфом от легких денег, проснулся и с размаху ударил в набат.

Какой к чёрту глюк?

Я умер. Официально, с некрологами в «Коммерсанте» и плачущими любовницами в прямом эфире. Мои счета должны были заморозить сразу после объявления. То, что эта карта работала столько времени – не чудо, а чудовищная халатность банковской системы, помноженная на мой VIP-статус.

Но халатность имеет пределы.

Два дня по полмиллиона. Сегодня – попытка снять ещё полмиллиона.

Для алгоритмов финмониторинга это выглядит как красная тряпка. Спящий счет «мертвеца» вдруг ожил и начал фонтанировать наличностью в каких-то богами забытых банкоматах на окраине МКАДа.

Служба безопасности банка наверняка пыталась дозвониться. На мой настоящий номер.

«Абонент не отвечает? Странно. А транзакции идут. Блокируем до выяснения».

Всё. Финита ля комедия.

Холод.

Он пришёл не с улицы. Он родился где-то в желудке ледяным комом и мгновенно растекся по венам, вытесняя адреналиновый кураж.

Я стоял в тесном, пыльном тамбуре магазина, как идиот, пялясь в экран.

Чёрт.

Если сработал алгоритм «Фрод-мониторинга», то блокировка карты – это только первый шаг. Второй шаг – фиксация геолокации. Третий – вызов наряда полиции или ГБР, если сумма транзакции покажется им достаточно подозрительной для криминала.

Я поднял глаза.

Прямо надо мной, подмигивая красным диодом, висел глазок камеры банкомата.

До этого момента я считал себя невидимкой. Капюшон, новая куртка, щетина… Но сейчас я чувствовал себя голым. Эта линза писала всё. Мой рост, мою комплекцию, одежду. И самое главное – она фиксировала тот факт, что здесь, в 10:45 утра, кто-то пытался воспользоваться картой покойного миллиардера Викторова.

Надо валить. И быстро.

Развернулся на пятках.

Спокойно. Не бежать. Бегущий человек привлекает внимание.

Я толкнул дверь магазина. Колокольчик звякнул, но теперь этот звук показался мне не приветливым, а как сигнал тревоги.

Вышел на улицу.

Огляделся. Сунул руку в карман, достал и выключил телефон.

Парковка пуста. Никаких мигалок, никаких «бобиков» ППС. Мир вокруг был безразлично серым и будничным. Бабка с тележкой ковыляла к подъезду, мужик прогревал свою старую «Ладу».

Никто не знал, что я только что пытался ограбить (технически – нет, но для закона – да) мертвеца.

Я двинулся к машине, заставляя себя переставлять ноги в нормальном ритме. Спина горела. Мне казалось, что камера над входом в магазин поворачивается вслед за мной.

«Лавочка закрылась, Макс, – стучало в голове. – Халява кончилась. Ты выдоил из системы ровно столько, сколько она позволила по недосмотру. Дальше – бетонная стена».

Я добрался до «Шкоды». Пикнул брелоком. Нырнул в салон и заблокировал двери.

Только теперь позволил себе выдохнуть.

Я достал карту из кармана. Ещё пять минут назад она была моим волшебным ключом от всех дверей. Теперь это просто кусок бесполезного пластика.

Девять миллионов остались там. В цифрах на серверах. Недосягаемые, как Луна.

– Жадность фраера сгубила, – прохрипел я, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида. – Хотел всё и сразу? Получи и распишись.

Надо было снимать меньше. Дробить суммы. Ездить по разным городам. Растянуть процесс на неделю.

Хотя… кого я обманываю? Блокировка была вопросом времени. День-два – и они бы всё равно очнулись. Я успел урвать свой кусок. Миллион рублей наличными. Плюс мелочь, что в «Носке». Для старта новой жизни – более чем. Для войны с олигархами – ничтожно мало.

Я завёл мотор.

Ладно. Не время для самобичевания.

Через несколько кварталов, я свернул в глухой переулок за стройкой, остановился, не глуша мотор. Руки больше не дрожали – включилась холодная логика зачистки.

Черный прямоугольник, еще минуту назад бывший моей надеждой, теперь превратился в радиомаяк для конвоя.

Щелкнула дешевая зажигалка. Я поднес огонь к золотистому чипу.

– Гори ясно, – прошептал я.

Пластик зашипел, пузырясь и источая едкий дым. Когда чип превратился в черный шрам, а пальцы начало припекать, я с хрустом переломил карту пополам.

Этого мало. Паранойя требовала ритуала.

Тронувшись с места, я выбросил оплавленную половину в урну на людной остановке через два квартала. Вторую часть – с фамилией себя любимого – швырнул в зев ливневки еще через километр. Бульк – и концы в воду.

Разделяй и заметай.

Всё. Мосты сожжены. «Волшебный горшочек» разбит. Остался только таксист Гена с миллионом в заначке и очень большими проблемами.

Я включил поворотник и влился в поток, став одной из тысяч неприметных точек на карте Москвы.

* * *

Попетляв по городу на радость своей паранойе и успокоившись, я решил продолжить тренировку своего интерфейса.

Следующий этап тренировки начался через час.

Заказ от «Атриума» до Сити. Пассажир – молодой парень, лет двадцати пяти, типичный представитель племени, живущего в коворкингах и питающегося смузи. Рюкзак за плечами, худи с логотипом какого-то фреймворка, и, конечно же, взгляд, прикованный к экрану смартфона.

Замкнутое пространство машины. Один объект. Идеальные лабораторные условия.

Мы тронулись, вливаясь в вялотекущую пробку на Садовом.

Я выровнял дыхание. Никаких попыток объять необъятное и почувствовать эмпатию ко всему мегаполису. Наоборот. Я представил, как диафрагма объектива сужается до крохотной точки. Убираю периферию. Отсекаю шум улицы, гудки клаксонов, раздражение водителя соседней «Газели».

Только он.

Пассажир в зеркале заднего вида.

Поток пошел. Мягко, словно я подключился к защищенному Wi-Fi каналу.

Картинка сложилась мгновенно.

Если на вокзале восприятие напоминало абстрактную мазню, то здесь передо мной развернулся чертеж с четкими линиями и глубиной детализации.

Парень вибрировал. Но это была не та липкая паника, что у опоздавшей на поезд женщины.

Здесь царил Азарт.

В «интерфейсе» он выглядел как ярко-оранжевое, почти золотистое свечение в районе солнечного сплетения. У него внутри словно сжалась тугая пружина, готовая распрямиться и выстрелить. Жар. Покалывание в кончиках пальцев, которые нервно теребили лямку рюкзака.

Он готовился к событию.

Я попробовал копнуть глубже, под этот слой адреналинового предвкушения.

И наткнулся на ледяную иглу.

Неуверенность.

Она сидела глубоко, как заноза. Комплекс самозванца во всей красе. «Я не справлюсь, они раскусят меня, поймут, что я пустышка и просто умею гуглить код на Stack Overflow». Этот страх отличался от животного ужаса – он был интеллектуальным, колол где-то под ребрами, мешая вдохнуть полной грудью.

– Важная встреча? – спросил я, плавно перестраиваясь в левый ряд.

Парень вздрогнул, выпадая из своего цифрового кокона.

– А? Да… Собеседование. В Яндекс.

Я поймал его взгляд в зеркале. Глаза бегали, зрачки расширены.

– Понимаю, – кивнул я. – Трясет?

– Есть немного, – он криво усмехнулся, пытаясь изобразить небрежность, но вышло жалко. – Мандраж. Пытаюсь успокоиться, даже дыхательную гимнастику делал – не помогло – сердце колотится как бешеное.

Я усмехнулся. Типичная ошибка.

– Зря.

– Что зря? – не понял он.

– Успокаиваться зря, – я говорил спокойно, весомо, тем тоном, которым когда-то объяснял совету директоров неизбежность поглощения. – Смотри, что происходит. Твой организм знает, что впереди бой. Неважно, с мамонтом или с HR-директором. Он накачал тебя кортизолом и адреналином под завязку, чтобы ты был быстрым и резким, соображая за доли секунды.

Я повернул голову, поймав его взгляд еще раз.

– А ты что делаешь? Ты пытаешься нажать на тормоз. Организм газует, а ты давишь педаль тормоза в пол, пытаясь «успокоиться». Знаешь, что происходит с машиной, когда одновременно жмут газ и тормоз?

– Двигатель сгорит? – предположил он.

– Именно. Ты сжигаешь ресурс на борьбу с самим собой. Ты тратишь силы не на собеседование, а на то, чтобы казаться спокойным удавом.

Он замер. Информация зашла. Я видел, как в интерфейсе оранжевое пятно перестало хаотично пульсировать и начало наливаться ровным светом.

– Страх и азарт – это одна и та же химия, – добивал я. – Физиологически разницы нет. Разница только у тебя в голове. Если ты называешь это «страхом», тебя парализует. Если назовешь это «боевой готовностью» – ты полетишь.

Мы подъезжали к башне «Око». Громада стекла и бетона нависала над нами, отражая пасмурное небо.

– И что делать? – спросил он уже без скепсиса. Серьезно.

– Да ничего! Просто скажи себе: я не боюсь. Я готов. Это дрожь в руках – не слабость, это прогретый мотор на холостых оборотах. Не гаси это состояние. Используй эту энергию, чтобы порвать их там своей презентацией или что там у тебя.

Он помолчал пару секунд, глядя на свои руки, которые действительно мелко подрагивали. Затем сжал кулаки.

– А если… если они поймут, что я не такой крутой, как в резюме?

– Сомнения – признак интеллекта, – отрезал я, останавливая машину у входа. – Дураки не сомневаются, дураки прут напролом. Если ты боишься облажаться, значит, тебе не все равно. Работодатели это ценят. Иди и покажи им, как ты умеешь искать решения.

Он сидел еще мгновение, переваривая.

Я «смотрел» на него через интерфейс и видел удивительную метаморфозу. Ледяная игла неуверенности подтаяла, потеряла свою остроту. Сжатая внутри пружина распрямилась, но не хаотично, а превратившись в вектор движения. Оранжевое марево азарта стало плотным, насыщенным. Он больше не боролся со своим телом, он принял эту дрожь как ресурс.

– Спасибо, – выдохнул он. И это было другое «спасибо», чем стандартное вежливое бормотание. В нем был вес. – Странно слышать такое от таксиста, но… звучит логично.

– У таксистов много времени на подумать, – я разблокировал двери. – Иди. Порви их там.

Он кивнул, улыбнулся и вышел из машины.

Я откинулся на спинку сиденья, наблюдая, как он исчезает в недрах небоскреба.

Работает.

Я могу не просто считывать. Я могу различать оттенки, видеть динамику – как эмоция рождается, нарастает или угасает, могу отделять поверхностное (мандраж) от глубинного (неуверенность).

Я достал смартфон Гены. Открыл заметки.

Создал новую. Назвал её «Дневник наблюдений».

Я быстро забивал данные в заметки, превращая хаос пережитых ощущений в сухую, понятную картотеку. Под пальцами рождалась система: Страх фиксировался как ледяной ком в груди с отчетливым привкусом окислившегося металла, Радость – как редкие, щекочущие пузырьки шампанского и тепло, идущее вверх от солнечного сплетения. Ложь я определил как самый мерзкий сигнал – тошнотворный диссонанс, похожий на скрежет пенопласта по стеклу, в то время как Агрессия всегда имела красные тона, наливая руки свинцом. И, наконец, Стыд – давящая бетонная плита на плечах с долгим, горьким послевкусием полыни на языке.

Перечитав написанное, я убедился в своей правоте: никакой мистики тут нет. Это чистая физиология. Мой организм, каким-то образом взломанный в момент смерти, превратился в высокоточный сканер биохимии, научившись интерпретировать через интерфейс чужие гормональные коктейли – адреналин, кортизол, дофамин – как набор физических и вкусовых галлюцинаций.

* * *

Вечером я устроил полигон у торгового центра на Варшавке. Нужна была динамика.

Я сел на лавочку, выбрав мишенью женщину с коляской, шагающую к парковке.

Пять метров. Сигнал чистый: усталость и ноющая поясница, раздражение на капризного ребенка.

Семь метров. Пошли помехи. Эмоции смазываются в общий фон «недовольства».

Десять метров. Связь оборвалась. Она превратилась в просто картинку.

Я быстро забил данные в телефон. Эффективная зона – пять метров. Стекло машины не мешает, стена режет сигнал пополам.

В этот момент мимо прошаркал охранник. Унылый дядька, фонящий серой скукой. Скользнул по мне взглядом, задержался… и фон мгновенно сменился на ярко-желтый. Подозрение.

Сигнал усилился втрое. Я ощутил его недоверие так, словно меня ткнули пальцем в грудь. Кивнул ему, доставая телефон, – он потерял интерес, и ментальное давление тут же исчезло.

Пометка: Зрительный контакт работает как направленная антенна. Раза в три сильнее.

Оставался последний тест. Контактный.

Заказ у бара. Девушка, слегка навеселе, плюхнулась на заднее сиденье. Помогая ей с дверью, я как будто случайно коснулся её запястья.

БАХ.

Меня словно током прошило. Это было не усиление, а полная синхронизация.

За долю секунду проскочил кусок чужой жизни: вкус джин-тоника на языке, эйфорическая легкость, боль от натирающих туфель и липкая тоска по бывшему на самом дне души. Слишком интимно и мощно.

Я отдернул руку, как от раскаленной сковородки.

Мысленно поставил жирный восклицательный знак. Физический контакт – это сильный ментальный удар умноженный раз в десять.

Тренировка окончена. Теперь я не слепой котенок.

* * *

На следующий день «интерфейс» выкинул новый фокус.

Я высадил у вокзала мамашу с двумя гиперактивными близнецами, от которых фонило детским, сахарным бешенством и материнским раздражением такой плотности, что хоть на хлеб намазывай. Они вышли, хлопнули дверью, а я остался.

И они остались.

Нет, физически салон был пуст. Но на заднем сиденье висело полупрозрачное, слегка осязаемое облако их эмоций. Я чувствовал раздражение женщины так, словно она все ещё сидела у меня за спиной и буравила затылок взглядом.

Я открыл окна, впуская морозный сквозняк.

– Проветриваем, – буркнул я. – А то следующие пассажиры подумают, что я тут детей пытал.

Это было открытие. Эмоции оставляли след. Как запах одеколона или прокуренной одежды.

Я вспомнил Игоря, того самого, с диагнозом. После него в машине минут сорок стоял такой могильный холод, что печка не спасала. Я тогда списал это на свою впечатлительность. А после Димы с Настей, той парочки, что помирилась на заднем сиденье, еще долго держалось что-то теплое, уютное, как плед.

Значит, я не просто радиоприемник. Я – губка. Я впитываю и держу в себе.

Это не телепатия. Телепаты в кино читают мысли: «Купить хлеба», «Убить соседа», или «Как же чешется нога». Я мыслей не слышал. Я чувствовал состояние. Это эмпатия, выкрученная на максимум, доведенная до абсурда, и зачастую до физической боли.

Так себе суперсила, если честно.

Телефон звякнул, вырывая меня из философских размышлений.

Серпухов, ул. Советская. Конечная: Кладбище «Борисовское». Комментарий: «Помощь при посадке».

Я вздохнул. Кладбище. Веселое местечко для субботнего утра. Но заказ есть заказ.

Клиент ждал у подъезда старой «сталинки».

Павел Семенович. Я узнал его имя из приложения, оно ему удивительно подходило. Высокий, сухой старик в пальто с каракулевым воротником. Такие пальто носили партийные бонзы в восьмидесятых, но на нем оно смотрелось не как старье, а как винтаж. В руке он сжимал букет. Четыре крупные, пушистые белые хризантемы, завернутые в простую газету.

Я вышел, открыл дверь.

– Доброе утро, отец. Давайте помогу.

Он глянул на меня выцветшими глазами.

– Благодарю вас, молодой человек. Очень любезно.

Он садился долго, кряхтя, аккуратно занося ноги, словно боялся рассыпаться. Я терпеливо ждал, и – о чудо! – не чувствовал раздражения.

Обычно старики фонят. Болезнями, обидой на пенсионный фонд, страхом перед немощью, запахом лекарств и старческой вредностью. Это тяжелый, затхлый фон, от которого хочется поскорее отмыться.

Но здесь было чисто.

«Интерфейс» поймал волну, как только я сел за руль.

Тоска.

Но это была не та черная, рваная тоска, от которой хочется выть на луну или лезть в петлю. Это было что-то другое. Светлое и прозрачное, как осенний воздух, когда листья уже опали, и в лесу стало просторно.

Мы тронулись. Старик бережно прижимал цветы к груди, глядя в окно на проплывающие пятиэтажки.

– К супруге еду, – вдруг сказал он. Просто, без предисловий. – Лидия Максимовна. Сегодня три года как…

– Соболезную, – дежурно отозвался я.

– Да что уж там… – он слабо улыбнулся. – Она, знаете, цветы любила. Хризантемы особенно. Говорила: они стойкие. Как мы с ней.

От него шла волна тепла. Я, Макс Викторов, циничный ублюдок, привыкший измерять людей по их полезности, вдруг поймал себя на том, что слушаю. Не просто фиксирую звуки, пока думаю о курсе биткоина, а реально слушаю.

– Сама она маленькая была, Лида моя, – продолжал Павел Семенович, глядя куда-то сквозь стекло «Шкоды». – Шустрая. Работала в столовой при заводе. Ох, какие она пирожки с капустой пекла! Со всей улицы к нам ходили. Бывало, напечет таз, поставит на стол и смеется. Смех у нее был такой… Как колокольчик. Дзинь-дзинь.

Я молчал. Старик говорил, и каждое его слово, подкрепленное эмоцией, рисовало в моей голове картину. Я видел эту Лиду и их кухню, чувствовал запах теста, слышал этот смех. Это не причиняло боли. Наоборот. Это лечило. Словно кто-то приложил подорожник к моей воспаленной психике.

– Сорок восемь лет мы вместе прожили, – он повернулся ко мне. – Представляешь, сынок? Сорок восемь. Почти полвека. Ругались, конечно. И тарелки били, и уходил я ночевать к другу Валерке… А все равно возвращался. Потому что без нее – как без воздуха. Дышать можно, а надышаться не получается.

В прошлой жизни я бы прервал его. Вежливо, но твердо. «Извините, мне нужно сосредоточиться на дороге». Или врубил бы музыку погромче. Чужие сопли меня не интересовали. У меня были совещания, дедлайны, любовницы с ногами от ушей и пустотой в глазах. Я жил в режиме монолога. Я вещал, остальные лишь записывали.

А сейчас я вел машину аккуратно, объезжая каждую яму, чтобы не растрясти старика, и боялся спугнуть его рассказ.

Мы подъехали к воротам «Борисовского».

– Вот здесь останови, пожалуйста, – попросил он. – Дальше я сам. Тут недалеко, по аллейке.

Я заглушил мотор. Вышел, помог ему выбраться. Подал букет.

Старик опирался на трость, но спину держал прямо. Старой закалки человек. Таких сейчас не делают, матрицу потеряли.

– Спасибо тебе, сынок, – он посмотрел мне в глаза. И в этом взгляде было столько же тепла, сколько в моем «Интерфейсе». – И за то, что довез. И за то, что выслушал. Давно мне никто не давал договорить. Все бегут, спешат… А старикам ведь много не надо. Просто чтобы услышали.

Эти слова упали в меня, как камни в глубокий колодец. Глухо, на самое дно.

«Никто не давал договорить».

Я стоял у машины, глядя, как он медленно уходит по заснеженной аллее, маленькая фигурка в пальто с каракулевым воротником.

Я. Это про меня. Я никогда никого не слушал.

Алина пыталась сказать мне, что ей одиноко. Я откупался шубами.

Бабушка пыталась рассказать про свои суставы и кота. Я кивал и смотрел на часы.

Партнеры, сотрудники, друзья… Они были для меня фоновым шумом. Радиопомехами на пути к цели.

В этом новом мире, в теле таксиста Гены, у меня не осталось ничего из моего арсенала. Ни денег, ни власти, ни связей. Ничего.

Но у меня появились уши. И чертова способность чувствовать чужую душу.

– Пожалуйста, Павел Семенович, – прошептал я в пустоту. – Вам спасибо.

Обратный путь до города я проделал в тишине. Даже радио не включал. Мне нужно было переварить это ощущение. Ощущение того, что я впервые за долгое время сделал что-то правильное, не получив за это ни копейки выгоды.