Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 61 страниц)

И на заборе, на самом видном месте, сидело пятно цвета апельсиновой корки.

Маркиз.

Рыжий, толстый и наглый кот. Он сидел, поджав лапы, и щурился на скупое зимнее солнце, всем своим видом демонстрируя презрение к законам термодинамики.

В груди что‑то сдвинулось. Глухо и болезненно, как старая мебель при переезде.

Я подарил его бабушке три года назад. Привез мелким, пищащим комком шерсти, отобранным у волонтеров. Тогда я еще был собой. Маркиз помнил мои руки.

Узнает ли он меня сейчас?

Я заглушил мотор. Тишина навалилась мгновенно.

Вышел из машины. Мороз тут же щипнул за щеки. Я обошел «Шкоду», открыл багажник и достал пакеты. Тяжелые, набитые под завязку.

Секунду я стоял у калитки, глядя на заснеженную тропинку.

Это было не страшно. Страх – это когда на тебя наставляют ствол или когда акции падают на двадцать процентов за час. Это было другое. Я собирался сделать шаг, который нельзя будет отменить. Войти в этот дом чужим человеком. Увидеть родное лицо и не иметь права назвать себя.

Калитка скрипнула протяжно и жалобно.

Маркиз на заборе повернул голову. Его желтые глаза уставились на меня. В них не было узнавания, только ленивый интерес сытого хищника: «Еду принес? Ну, проходи».

Я шагнул на утоптанную тропинку. Снег скрипел под ботинками. Хруп‑хруп.

С каждым шагом запах становился отчетливее. Он ударил в ноздри, минуя логические фильтры мозга, прямиком в память.

Дровяной дым. Сладкий, чуть приторный дух сушеных антоновских яблок, которые бабушка хранит на чердаке. И тонкая, едва уловимая, но пронзительная нота лекарств. Корвалол? Валокордин? Запах старости и хрупкости.

В горле встал комок. Такой тугой и горячий, что дышать стало трудно.

Я поднялся на крыльцо. Доски под ногами не скрипнули – я помнил, какие из них «живые», а какие лежат смирно, и ноги сами выбрали нужные.

Поставил пакеты на скамейку. Снял перчатку.

Моя рука замерла перед дверью.

Я постучал.

Три раза. Костяшками.

Тук. Тук. Тук.

Звук получился глухим, но внутри моей грудной клетки он отозвался гулким эхом, словно я стучал не в дверь, а в собственное сердце.

Глава 8

Дверь открылась не сразу. Сначала за ней послышалось шарканье мягких тапочек по половицам, потом звякнул засов, и лишь затем створка приоткрылась на ширину ладони. В образовавшейся щели появилось лицо.

Маленькое, изборожденное сеткой глубоких морщин, но с глазами, которые, казалось, не потускнели ни на гран. Тёмные, живые, они впились в меня с цепкостью рентгеновского аппарата. В этом взгляде не было паники одинокой старушки. Там была оценка. Так смотрят люди, пережившие дефолты, реформы и девяностые: без лишней суеты, но с рукой, лежащей рядом с дверной ручкой, готовые захлопнуть её перед носом любого проходимца.

– Вам кого?

Голос прозвучал высоко, чуть дребезжаще, но твёрдо, как сухая ветка, которую не так‑то просто сломать.

«Интерфейс» сработал мгновенно, подсветив её силуэт плотным серо‑голубым ореолом. Настороженность. Не страх, нет. Именно собранность и готовность дать отпор. Крепкая женщина, которая всю жизнь работала и привыкла, что от чужаков добра ждать не приходится.

Я набрал в грудь побольше морозного воздуха.

– Здравствуйте, Зинаида Павловна. Меня зовут Геннадий. Я работаю с вашим внуком Максимом.

Она не шелохнулась. Только прищурилась чуть сильнее.

– Он сейчас в длительной командировке, – продолжил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и буднично, как у клерка, зачитывающего отчет. – Связи там пока нет, глухомань, сами понимаете. Но перед самым отъездом он просил меня заглядывать. Проверять, всё ли у вас в порядке, не нужно ли чего.

Повисла пауза. Тягучая, зимняя тишина деревенской улицы обволакивала нас. Единственным звуком, нарушающим это безмолвие, было сухое потрескивание дров в печи где‑то в глубине дома. Она смотрела на меня, я смотрел на неё.

Гена бы сейчас начал переминаться с ноги на ногу, теребить молнию куртки или отводить взгляд. Но я держал зрительный контакт. Суета – признак того, кто врёт. Спокойствие – привилегия того, кто прав. Я стоял на крыльце чужого дома в чужом теле, но с ощущением абсолютной правоты.

– Командировка, говоришь? – наконец произнесла она. Интонация изменилась, стала острее. – А по телевизору сказали – утонул. На этих своих Мальдивах.

Удар под дых. Она знала. Конечно же, она знала.

Я был к этому готов, но слышать это вслух, стоя перед ней живым, оказалось сложнее, чем я репетировал.

– Я тоже видел, Зинаида Павловна, – ответил я, не моргнув. – По телевизору много чего говорят. Работа у них такая – жути нагонять. Но я знаю Максима не по новостям. Если бы случилось что‑то… непоправимое, по‑настоящему непоправимое, мне бы сообщили официально. А пока бумаги нет – это всё слухи. Ситуация там сложнее, чем показывают в репортажах.

– А я этому телевизору, как стали про это «МММ» показывать на всех каналах, перестала верить. Вот и сейчас не верю!

Я наблюдал за её «фоном». Плотная серо‑голубая стена недоверия вдруг дрогнула. По ней пошла рябь, и сквозь холодные тона пробилась тонкая, едва заметная ниточка. Золотистая. Она вибрировала, как пламя свечи на сквозняке.

Надежда.

Она не верила. Всё это время, пока дикторы в новостях хоронили меня, а юристы делили активы, она сидела здесь, в этой глуши, и отказывалась верить. И сейчас этот незнакомый мужик с пакетами из супермаркета давал ей то, что ей было нужно больше лекарств – право не верить.

Дверь распахнулась шире.

– Максимка мой – он живучий, – сказала она тихо. Губы её дрогнули, складываясь в упрямую линию, но голос не сорвался. – С детства такой был. С гаража упадёт – встанет, отряхнётся. С дерева свалится – опять встанет. Не верю я этим новостям. Не верю, и всё тут. Сердце бы чуяло.

Она отступила вглубь прихожей, освобождая проход.

– Ну, проходи, раз от Максимки. Не топчись на пороге. Чаю попьёшь. На улице‑то холод собачий, продрог небось.

Я перешагнул порог.

Стоило двери закрыться за моей спиной, отсекая морозный воздух, как меня накрыло.

Запах.

Это был не просто аромат старого дома. Это была машина времени. Густой, обволакивающий дух печного тепла смешивался с горьковатым ароматом сушёных трав, развешанных под потолком, запахом старого, рассохшегося дерева мебели и той самой специфической, чуть сладковатой нотой лекарств – корвалола или валерьянки.

Запах моего единственного настоящего дома. Запах места, где меня любили не за успешные сделки и не за строчку в рейтинге Forbes, а просто за то, что я есть.

Горло перехватило так резко, будто чья‑то невидимая рука сжала трахею. Спазм был болезненным, до слёз в глазах. Я закашлялся, прикрывая рот кулаком, пытаясь замаскировать этот предательский ком.

Бабушка тут же встрепенулась, в её движениях промелькнула та самая, забытая забота:

– Ты что, милок, простудился? Ох, ходите нараспашку… Я тебе сейчас малинки заварю, у меня с лета сушёная, хорошая. Или мёду дать?

– Нет‑нет, – я с трудом выдавил из себя слова, справляясь с голосом, который норовил сорваться на хрип. – Всё нормально. Пыль в горле, наверное. С мороза.

Я прошел в комнату, стараясь ступать аккуратно. Старые половицы знакомо скрипнули. Поставил объемистые пакеты на стол. Он был всё тот же – массивный, дубовый, накрытый клеёнкой. Только узор другой – не подсолнухи, как у Гены, а мелкие синие васильки.

Бабушка подошла к столу. Её взгляд скользнул по продуктам, выглядывающим из пакета. Крупы, консервы… и полиэтиленовый пакет конфет, лежащий сверху.

Она замерла. Протянула руку, касаясь шуршащего пакета.

– Конфеты «Коровка», – произнесла она медленно. Подняла на меня глаза. В них снова мелькнула та самая цепкая внимательность. – Максимка всегда «Коровку» привозил. Любил их страсть как, хоть и богатый стал, а от этих конфет не отказывался. Или еще «Рачки» тоже уважал.

Внутри похолодело. Прокол. Глупый, сентиментальный прокол. Откуда помощник, человек‑функция, может знать о таких интимных гастрономических мелочах?

Секунда на размышление. Нельзя дать ей усомниться.

– Он говорил, – быстро ответил я. Голос звучал уверенно, я даже позволил себе легкую, понимающую улыбку. – Список составил перед отъездом, что вам привезти. Прямо так и сказал: «Ген, купи „Коровку“, бабушка другие не жалует, да и сам их люблю».

Она посмотрела на меня. Долго. Изучающе. В этом взгляде читалась работа мысли: сопоставление фактов, поиск фальши. Я выдержал этот взгляд, не отводя глаз.

Наконец она кивнула.

– Помнит, значит… – пробормотала она, и напряжение в её плечах чуть спало. – Ну, садись, Геннадий. Сейчас чайник поставлю. Расскажешь, как он там… в командировке своей.

Она повернулась к плите, но я почувствовал кожей: проверка не закончена. Она приняла объяснение, но галочку в уме поставила. Зинаида Павловна никогда не была простой старушкой. И мне придётся быть чертовски осторожным.

Кухня у Зинаиды Павловны была крошечной, словно спичечный коробок с окном. Треть пространства пожирала беленая русская печь, еще треть отхватил массивный стол, за которым мы сидели, и для маневра оставался лишь узкий пятачок. Я в своем новом теле – с плечами грузчика и ладонями, которыми можно гнуть подковы, – чувствовал себя медведем, по ошибке забравшимся в зимнюю берлогу к мышке. Одно неловкое движение локтем – и я снесу полку со специями или задену головой старый абажур.

Бабушка суетилась у плиты. Чайник, пузатый, эмалированный, с отбитым носиком, уже начинал сипеть, предупреждая о готовности.

– А вот и варенье, – она поставила на стол банку.

Стекло глухо звякнуло о стол. Свет из окна ударил в банку, и содержимое вспыхнуло насыщенным, густым рубиновым огнем. Вишня. Без косточек.

У меня свело скулы от фантомной оскомины. Я знал эту вишню. В памяти Гены всплыла картинка: старое дерево за домом, кривой сук, за который удобно цепляться ногой, и липкие от сока руки. А в памяти Макса – вкус фирменных пирогов, которые таяли во рту. Два разных детства сошлись в одной точке над банкой варенья.

Дверь приоткрылась, впуская полосу холода, и следом на кухню ввалился Маркиз. Рыжий меховой дирижабль тяжело запрыгнул на лавку у стены, свернулся клубком, обхватив пушистым хвостом лапы, и уставился на меня. В его желтых глазах не было ни страха, ни кошачьего презрения. Только любопытство. И еще что‑то, что мне отчаянно хотелось назвать узнаванием, хотя я и понимал: это глупый антропоморфизм. Просто кот. Просто я принес еду.

– Угощайся, Геннадий, – бабушка разливала чай.

Фарфор был тонкий, с нежными голубыми цветами. Тот самый сервиз. Я привез ей его из Чехии лет пять или семь назад. Она берегла его как зеницу ока, доставая только по великим праздникам. Для меня это стало уколом совести: я здесь чужак, залетный гость, а меня принимают по высшему разряду.

– Ешь варенье, ешь, – скомандовала она, пододвигая розетку. – Худой какой, смотреть страшно. Круги под глазами черные. Максимка – тот покрепче был, в теле, а ты – кожа да кости.

Я поперхнулся горячим чаем. «Кожа да кости» – это про Гену‑то? С его дряблым, намечающимся пивным животом и общей рыхлостью фигуры? Но спорить я не стал. Для бабушек любой мужчина младше шестидесяти, у которого щеки не лежат на плечах, автоматически попадает в категорию «недокормленных».

Разговор тек медленно, кругами, как чаинки в стакане.

– И кем же ты у него работал? – спросила она, дуя на блюдце.

– По хозяйственной части, – ответил я уклончиво, намазывая вишневую гущу на хлеб. – Водитель, когда надо. Помощник. Поручения всякие выполнял.

Она кивнула. Это укладывалось в ее картину мира. У «Максимки» всегда крутились какие‑то люди – шоферы, охранники, секретари. Одним больше, одним меньше. Для него это была свита, безликая и функциональная.

Пока она рассказывала что‑то про протекающую крышу сарая, я включил свой внутренний сканер. Взгляд скользнул по полкам над столом.

Аптечка. Аккуратно, по ранжиру, расставленные коробочки. Я считал их машинально: раз, два… семь упаковок. И названия не простые, вроде копеечного цитрамона или валидола. Серьезная артиллерия на латыни и английском.

Бабушка отвернулась к плите, убавляя газ под супом, и я, воспользовавшись моментом, выудил телефон. Камера щелкнула беззвучно.

На экране застыло фото упаковки: «Микардис», 80 мг. Производитель – Берингер Ингельхайм.

В мозгу Макса Викторова мгновенно всплыла справка, будто я открыл биржевой терминал. Антигипертензивный препарат, сартаны, эффективная штука, первая линия терапии. Оригинал, не дженерик. Нужно загуглить что, по чем и где.

– А народ‑то у нас совсем поредел, – вздохнула Зинаида Павловна, присаживаясь напротив. – Петровна померла по осени, царствие небесное. Михалыч, сосед справа, запил по‑черному, дом продал каким‑то дачникам, да те только летом нос кажут. Зимой вот, считай, в трех домах свет горит. Я да еще двое. Вымираем, Гена. Как мамонты.

В ее голосе не было жалобного нытья. Сухая констатация факта. Так говорят о погоде или о том, что снег выпал глубокий. Жизнь идет, люди уходят, таков порядок вещей.

– А с лекарствами как? – спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно, между делом. – Хватает запасов?

Она махнула рукой, узкой и сухой, как птичья лапка.

– Хватает пока. Максимка, дай бог ему здоровья, присылал через своего человека большую коробку. Еще месяцев на пять хватит, если экономно. А дальше… дальше видно будет. Бог не выдаст, свинья не съест.

Я мысленно выдохнул. Пять месяцев. Время есть. Значит, мой таймер тикает не так быстро, как я боялся.

В этот момент Маркиз, которому, видимо, надоело изображать статуэтку, спрыгнул с лавки. Он мягко подошел ко мне и, недолго думая, потерся боком о мою ногу. Ткнулся мордой в джинсу, заурчал, как маленький трактор, а потом нагло, по‑хозяйски, запрыгнул мне на колени. Устроился поудобнее, выпустив когти в ткань штанов, и прикрыл глаза.

Я положил руку на теплую рыжую спину.

Зинаида Павловна застыла с поднесенной ко рту чашкой. Брови ее поползли вверх, собирая морщины на лбу в гармошку.

– Ишь ты… – протянула она с искренним изумлением. – А ведь Маркиз у нас дикий, с характером. Никого к себе не подпускает, бирюк бирюком. Только ко мне шел да к Максимке. Соседка Галя на днях заходила, хотела погладить – так он ее так шуганул, аж за руку цапнул до крови. А к тебе пошел. Чудеса какие‑то.

Внутри у меня все сжалось. Опасный момент. Животные не умеют врать, и их поведение – это лакмусовая бумажка. Если она сейчас начнет копать, почему ее зверь‑недотрога ластится к левому мужику, моя легенда про «помощника» может затрещать по швам.

– Может, пахнет от меня чем, – быстро сказал я, стараясь не выдать напряжения в голосе. – У меня соседка есть, у нее кот живет. Мы с ним дружим, я его подкармливаю иногда. Запах, наверное, кошачий учуял.

Бабушка медленно кивнула, но взгляд ее изменился. «Интерфейс» тут же среагировал. Серо‑голубая стена настороженности никуда не делась, но в ней появилась брешь. Сквозь холодные тона проступил новый цвет – сложный, теплый и тревожный одновременно. Цвет старой бронзы, нагретой солнцем. Она не поверила до конца, но объяснение приняла.

Маркиз на коленях завозился, подставляя голову под ладонь. И я, забывшись, перестал контролировать движения. Рука действовала сама, ведомая мышечной памятью, которая жила глубже сознания. Пальцы скользнули за левое ухо кота, почесали именно ту точку, от которой он всегда балдел, а потом провели длинную, уверенную линию вдоль хребта, до самого основания хвоста.

Кот выгнулся дугой навстречу руке, блаженно зажмурившись.

Я поднял глаза и встретился взглядом с бабушкой.

Она смотрела не на меня. Она смотрела на мою руку. На то, как именно, с каким нажимом и в какой последовательности я глажу ее кота.

В кухне повисла тишина. Звенящая и плотная. Даже ходики на стене, казалось, притормозили свой бег.

Это длилось секунды две. Вечность.

В ее глазах мелькнуло что‑то пугающее. Озарение? Догадка? Или просто странное чувство дежавю, которое она не могла объяснить?

Потом она моргнула, отгоняя наваждение, и отвела взгляд. Сделала глоток чая, стукнув чашкой о блюдце чуть громче обычного.

– Бывает, – сказала она тихо, словно убеждая саму себя. – Животные, они чувствуют… добрых людей.

По спине, под свитером, скатилась капля холодного пота. Пронесло. Она зацепилась за жест, но разум отказался строить безумные теории. Слава богу. Потому что объяснять невозможное я был не готов.

Я аккуратно, стараясь не потревожить кота слишком резко, снял его с колен и поставил на лавку. Встал. Ноги слегка затекли.

– Мне пора, Зинаида Павловна. Дорога неблизкая, темнеет рано.

Она встрепенулась, выбралась из‑за стола.

– Да‑да, конечно. Поезжай, милок. Спасибо тебе. За продукты, за то, что проведал…

Мы вышли на крыльцо. Она куталась в пуховый платок, стоя на ветру – маленькая, сгорбленная фигурка на фоне потемневшего от времени сруба. Рядом с ней я в теле Гены казался великаном, неуклюжим и громоздким.

– Ты приезжай еще, Геннадий, – сказала она, глядя на меня снизу вверх. Голос ее дрогнул, давая трещину в броне стойкости. – Одной тут… скучновато бывает. Поговорить не с кем. А ты парень хороший, уважительный.

Меня кольнуло чувством вины, острым, как игла. Но сейчас было важно другое. Безопасность.

– Обязательно приеду, Зинаида Павловна, – пообещал я. Голос предательски сипанул, и мне пришлось прокашляться в кулак, списывая все на морозный воздух. – Недели через две выберусь. Но у меня к вам просьба будет. Личная.

Она насторожилась, снова включая тот самый рентгеновский взгляд.

– Мы с Максимом не просто работали. Друзьями были, – соврал я, глядя ей в глаза. Хотя, по сути, сейчас я был единственным другом самому себе. – Он меня поэтому и взял к себе, доверял. Из‑за всей этой канители с новостями, сами понимаете, обстановка нервная. Если кто‑то из его окружения, кроме меня, нагрянет – юристы там, или партнеры какие, – вы им не говорите, что я приезжал. Не надо им знать. Так спокойнее будет. И вам, и мне. И Максиму.

Бабушка помолчала пару секунд, разглядывая мое лицо, словно читала карту местности. Потом коротко, по‑деловому кивнула.

– Поняла тебя, Геннадий. Могила. Я в эти их игры барские не лезу, но своих не сдаю.

Я почувствовал, как интерфейс полыхнул коротким, но мощным импульсом цвета стали – она восприняла просьбу крайне серьезно. Записала на подкорку как боевую задачу.

– Спасибо. Максиму передам… – я замялся, подбирая слова. – Когда на связь выйдет, передам, чтобы не дурил. Пирогов ваших ему очень не хватает. С капустой.

Развернулся и пошел к машине, чувствуя спиной ее тяжелый, но теперь уже сообщнический взгляд.

На заборе, нахохлившись, уже сидел Маркиз. Снежинки падали на его рыжую шерсть, но он не шевелился. Его желтые глаза провожали меня немигающим взглядом сфинкса. Что он там видел? Прошлого хозяина? Чужака с правильными руками? Или просто незнакомца?

Я сел в «Шкоду», захлопнул дверь, отсекая звуки улицы.

Руки легли на руль, сжав оплетку до белизны в пальцах. Машину не заводил.

Сидел и смотрел в лобовое стекло, на заснеженную улицу пустеющей деревни.

Внутри меня бушевал шторм. Но это была не боль утраты и не радость встречи. Это было что‑то третье. Огромное, давящее и очищающее одновременно. Чувство, для которого в человеческом языке еще не придумали названия. Смесь ответственности, любви и ледяного, кристального понимания того, что теперь у меня нет права на ошибку. Ни единого.

Я нажал старт. Двигатель отозвался ровным гулом.

Разворачиваться на узкой колее пришлось в три приема. «Шкода» буксовала в сугробе, но выгребла.

Я нажал на газ. В зеркале заднего вида темный силуэт дома с одиноко светящимся окном начал уменьшаться. Он становился все меньше и меньше, пока не превратился в крошечную точку и не исчез за поворотом, скрытый стеной заснеженного ельника.

Глава 9

Выбравшись на трассу, я потянулся к карману куртки за визиткой. Плотный картон, слегка затертый по краям, хранил имя «Петр Сергеевич» и номер мобильного, напечатанный простым шрифтом без изысков.

Набрал. Гудки шли долгие и тягучие, словно пробивались сквозь вату.

– Алло? – голос в трубке прозвучал резко, на выдохе. Человек на том конце явно ждал звонка, гипнотизируя телефон.

– Петр Сергеевич? Это Геннадий. Такси.

– Геннадий! – трубка едва не взорвалась энтузиазмом. – Да‑да, я здесь! Я жду! Вы где?

– Выезжаю из области. Через час буду на месте. У того же крыльца?

– Отлично! Буду ждать. Обязательно дождитесь, Геннадий, я… мне нужно вам рассказать!

Он отключился, не дав мне вставить и слова. Даже через динамик фонило таким электричеством, что у меня ухо зачесалось. Похоже, наш инженер не просто сходил на собеседование, а взял штурмом Бастилию.

Обратная дорога до Тулы пролетела незаметно. Я был в том особом состоянии потока, когда машина становится продолжением тела. Мысли о бабушке улеглись, свернувшись теплым клубком где‑то в районе солнечного сплетения. Я справился. Не спалился, не напугал, оставил продукты и дал надежду. Первый раунд за мной.

Когда я свернул на Красноармейский проспект, серые сумерки уже начали пожирать город. Уличные фонари загорались неохотно, выхватывая из темноты грязный снег и унылые фасады. Тот самый офисный кубик, обшитый сайдингом, выглядел сейчас как склеп.

Но у входа стоял маяк.

Я не шучу. Петр Сергеевич сидел на ледяных ступеньках, поджав ноги, с портфелем на коленях, но мой интерфейс засёк его метров за пятьдесят.

Это было не свечение. Это был ядерный взрыв в масштабе одного человека.

Вокруг него бушевал, переливаясь и искрясь, насыщенный, густой золотой свет. Чистейший восторг. С примесью того самого яростного оранжевого оттенка триумфа. Человек не просто получил работу. Он сорвал джекпот, победил дракона и спас принцессу одновременно.

Я притормозил. Он тут же вскочил, чуть не поскользнувшись на наледи, и рванул к передней двери.

– Геннадий! – он плюхнулся на сиденье, принося с собой запах морозной свежести и восторга. – Вы не представляете! Господи, вы даже не представляете!

Глаза у него горели так, что можно было фары выключать. Щеки раскраснелись, шапка съехала набок. От прежнего побитого жизнью, сутулого мужика не осталось и следа. Сейчас передо мной сидел победитель.

– Пристегивайтесь, Петр Сергеевич, – усмехнулся я, трогаясь с места. – И выкладывайте. Судя по вам, вы их не просто сделали, а еще и в плен взяли.

Он нервно дернул ремень, всё никак не попадая в замок, и рассмеялся – громко, счастливо и взахлеб.

– Они меня взяли! Геннадий, это фантастика! Я сделал всё, как вы говорили. Всё по пунктам!

Он повернулся ко мне всем корпусом, игнорируя дорогу. Ему нужен был зритель, ему нужно было выплеснуть этот коктейль из гормонов, пока его не разорвало изнутри.

– Захожу я, значит. Секретарша там сидит, фифа такая, ногти пилит. Смотрит на меня, как на пустое место. А я спину выпрямил, пальто расстегнул, иду как к себе домой. Захожу в кабинет к директору. Там сидит такой… знаете, типичный «купи‑продай». Глазки бегают, костюмчик с иголочки, а на столе бардак. И с ним еще двое – технолог их, видимо, и кто‑то из кадров.

Петр активно жестикулировал, рисуя в воздухе портреты своих оппонентов. Интерфейс рисовал вокруг него золотистые дуги.

– Они мое резюме повертели, носами покрутили. «Ну да, – говорят, – опыт есть, но у нас специфика, у нас темпы…» Начали мне про свои мембраны заливать, про китайское сырье. А я слушаю и понимаю – они же, простите, ни хрена не рубят! Они в гидродинамике как свинья в апельсинах! Я им пару вопросов задал – про селективность, про рабочее давление на стыках. Технолог поплыл сразу, покраснел, глазками захлопал.

Я кивал, выруливая на трассу. Знакомая картина. Компетентность – страшное оружие против дилетантов с амбициями.

– И тут самый сок, – Петр понизил голос, словно рассказывал государственную тайну, но улыбка у него была до ушей. – Директор этот, Сергей Витальевич, откидывается в кресле и называет сумму. Шестьдесят пять тысяч. «На испытательный срок, – говорит, – а там посмотрим». И смотрит на меня выжидающе. Мол, падай в ноги, мужик, мы тебя спасаем.

– А вы? – подначил я.

– А я молчу! – взвизгнул он от восторга. – Я просто смотрю на него и молчу. Считаю про себя. Раз… Два… У него аж глаз дернулся. Три… Четыре… Вижу – заерзал он. Неуютно ему. Пять.

Макс Викторов внутри меня довольно хмыкнул. Пауза – королева переговоров. Кто первый заговорил, тот и проиграл.

– И я ему выдаю, спокойным таким голосом, сам от себя не ожидал: «Шестьдесят пять – это оклад лаборанта, Сергей Витальевич. А я вам предлагаю технологию, которая сэкономит вам тридцать процентов на браке уже в первый квартал. Моя цена – восемьдесят. Плюс ДМС. И…» – тут он сделал драматическую паузу, наслаждаясь моментом. – «И три процента с продаж партий, выпущенных по моей технологии».

– Красавец, – искренне восхитился я.

– Вы бы видели их лица! – хохотал Петр. – У директора ручка из пальцев выпала. «Какие, – орет, – проценты? Ты кто такой? Мы тут рынок держим, а ты с улицы пришел условия ставить!» Начали они меня прессовать. Мол, да мы других найдем, да ты никто, да у тебя перерыв в стаже.

От Петра пошла волна малинового цвета – гнев, но уже пережитый, трансформированный в энергию победы.

– И я почти сломался, Геннадий. Честно. Уже хотел сказать: «Ладно, хрен с ними, с процентами, давайте хоть семьдесят». Привычка, понимаете? Привычка быть удобным. Но тут вспомнил ваши слова. «Им нужен не специалист, а обезьяна». Вспомнил, как коробку свою с завода выносил. И такая злость меня взяла! Думаю: да пошли вы!

Он ударил кулаком по колену.

– Я просто встал. Молча закрыл портфель. Сказал: «Жаль. Я думал, вы хотите стать лидерами рынка. Всего доброго». И пошел к двери. Иду, а у самого спина мокрая, ноги ватные. Думаю – ну всё, Петя, доигрался. Теперь точно такси или грузчиком. Взялся за ручку двери…

– И?

– «Стойте!» – заорал директор. – «Петр Сергеевич, погодите! Ну что вы так сразу, мы же просто обсуждаем!»

Петр откинулся на подголовник и закрыл глаза. Золотое сияние вокруг него стало мягким, умиротворенным.

– Они согласились, Геннадий. На всё. На восемьдесят тысяч. На страховку. И на три процента. Три процента! Вы понимаете, какие это объемы? Если мы запустим линию к весне, это… это же совершенно другие деньги! Я ипотеку закрою за два года!

Я смотрел на дорогу, но улыбка сама наползала на лицо. Это чувство было круче любых денег. Я создал это. Я взял сломанный механизм, подкрутил пару винтов, смазал правильными словами – и он заработал.

– Поздравляю, Петр Сергеевич. Теперь вы не проситель. Вы партнер.

– Это вам спасибо, – он повернулся ко мне, и в его взгляде читалось что‑то близкое к обожанию. – Если бы не вы… я бы согласился на их подачки. Я бы сидел там, в углу, и боялся слово сказать. А теперь я главный технолог. С понедельника выхожу.

Он помолчал, глядя в темноту за окном.

– Знаете, я ведь ехал туда… умирать. Ну, в профессиональном смысле. Думал, всё, финиш, закат карьеры. А оказалось – это только старт. Вы мне не просто совет дали. Вы мне хребет вправили.

В салоне стало тепло. Не от печки, которая в «Шкоде» работала через раз, а от сумасшедшей концентрации позитива. Дофамин буквально капал с потолка.

Мой интерфейс показывал стабильный, ровный золотой свет. Чистая, незамутненная радость человека, который вернул себе достоинство. Это было заразно. Я чувствовал, как моя собственная усталость отступает. Тот мрак, что копился неделями – Каспарян, убийство, потеря денег, нищета Гены, – всё это отступило на второй план.

Сегодня был хороший день.

Я навестил бабушку и убедился, что она в порядке. Я спас хорошего мужика от унижения и бедности. Я заработал денег.

Мы летели по ночной трассе М‑2, и в машине было двое счастливых людей. Один – инженер, который только что перезапустил свою жизнь. И второй – бывший миллиардер, который вдруг понял, что даже с парой тысяч в кармане и за рулем ржавого ведра он все еще способен менять реальность.

Моя суперсила была не в деньгах. И даже не в этом проклятом интерфейсе. Она была здесь. В голове. И никто, ни один Каспарян, не сможет ее отобрать.

– А сейчас музыку, шеф! – скомандовал Петр, расслабляя галстук. – Что‑нибудь, чтоб душа развернулась!

Я потянулся к магнитоле и врубил «Queen».

«We Are the Champions» ударило по ушам. Банально? Да плевать. В этот момент, посреди заснеженной России, в салоне дешевого такси, это был наш гимн.

Мы ехали домой. И мы оба везли туда победу.

* * *

Как только дверь подъезда захлопнулась за счастливым инженером, в салоне повисла ватная тишина. Она больше не давила, как раньше. Теперь это было пространство для маневра, мой личный кабинет переговоров, где единственным собеседником был я сам.

Двигатель ровно урчал на холостых, печка гнала теплый воздух в ноги. Я не спешил трогаться. Нужно было свести дебет с кредитом. И не в кошельке, а в голове.

Я барабанил пальцами по рулю, выстраивая ментальную таблицу.

Такси. Это база. Это хлеб с маслом, но без икры и даже без сыра. Восемьдесят, ну, максимум сто тысяч в месяц, если жить в машине и питаться солнечной энергией. Хватит, чтобы не сдохнуть с голоду и платить коммуналку.

На этом далеко не уедешь. Любая серьезная поломка «Шкоды», любой форс‑мажор со здоровьем – и я в яме. Мне нужен оборотный капитал. Мне нужен рычаг.

Я тронулся с места, выруливая в общий поток.

Второй источник дохода.

Память Гены услужливо… нет, не услужливо, а просто по‑деловому, как кладовщик, вывалила передо мной каталоги. Генераторы, стартеры, рулевые рейки. Гена знал устройство автомобиля до последнего винтика. Он мог на слух определить, какой подшипник гудит в генераторе «Камри», а какой – в «Королле». Он знал, что запчасти зачастую идентичны, а разница в цене обусловлена лишь шильдиком и жадностью производителя.

А я знал, как это продать. Я знал маржу. Я понимал психологию покупателя, у которого сломалась машина, и он готов платить, лишь бы ехать дальше.

Синергия. Вот как это называется в учебниках MBA. Руки механика и мозги акулы бизнеса. Комплект, способный творить чудеса.

Внезапно желудок скрутило спазмом. Острым и горячим, будто я проглотил раскаленный уголь. Я поморщился, прижимая ладонь чуть ниже солнечного сплетения.

Бабушкин чай. Слишком крепкий и слишком горячий. А до этого – сухомятка, нервы и дешевый кофе натощак.

Организм Гены подавал сигналы бедствия уже не первую неделю. Изжога, которая стала моим постоянным спутником, ноющая боль под ребрами после еды, мерзкий металлический привкус во рту по утрам. Этот «актив» был изношен похлеще старого таксомотора. Если я не займусь техобслуживанием этой биологической оболочки, то никакой миллион мне не поможет. Я просто сдохну от прободной язвы или инфаркта где‑нибудь на обочине.