Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 61 страниц)

Голос мужской. Низкий, чуть с хрипотцой – такая бывает у курильщиков лет в шестьдесят, когда вроде и бросил, а голос еще не восстановился. Уверенный. Без подобострастия и угрозы. Просто уверенный.

– Слушаю вас.

Пауза с той стороны затянулась.

Я слышал, как он дышит. Не часто, не сбито. Набирает воздух. Так делают перед прыжком с вышки.

– Меня зовут Дмитрий Андреевич Романов.

В лобовое косо ударило солнцем. Я зажмурился. Опустил козырёк.

– Я… – Он запнулся. Откашлялся. – Я думаю, что я ваш отец.

Нога сама нажала на тормоз. Хотя машина и так стояла.

– Пожалуйста, не кладите трубку.

Глава 5

Мир замер. Не метафорически – буквально. «Киа» работала на холостых, печка наконец‑то начала давать теплый воздух в ноги, по лобовому стеклу плыли разводы от талого снега, который я с утра поленился сбить щёткой. За стеклом шла жизнь. Какая‑то женщина в сером пуховике волокла за руку пацана с ранцем, тот упирался и канючил. Старичок с авоськой переходил дорогу там, где не положено, и ему сигналил «Логан». Из подъезда напротив вышел мужик в спецовке, закурил, посмотрел на небо. Обычное серпуховское утро. День как день.

Только всё это было где‑то за стеклом, в другой реальности. Как будто кто‑то взял и беззвучно выключил звук у этого мира, оставив один‑единственный канал, и в этом канале – голос в трубке.

– Геннадий Дмитриевич? Вы слышите меня?

Слышу, конечно же слышу.

Рука с телефоном была у уха, как чужая. Я её практически не чувствовал. Я вообще себя не чувствовал – ни Гену, ни Макса. Сидел в заведённой машине, держал у уха пластиковую коробочку с кем‑то на том конце, и где‑то очень далеко в голове щёлкало.

Интерфейс молчал. Это было первое, что я отметил, когда мозг немного включился. По телефону он не работал – я это знал, проверял, специально звонил Толе, пытался поймать хоть искру. Никакой искры. Голос приходил голым. Без цвета, без вкуса на языке, без плотности. Просто звук. Как у обычного человека, который должен сидеть и угадывать на слух – врут ему или нет, дрожат у собеседника руки или это связь хрипит, нервничает он или зевает.

И вот сейчас, когда мне это было нужнее всего, у меня не было ничего. Ни лимонной ряби лжи, ни серого мазута расчёта, ни ржавой агрессии. Только хрипловатый мужской голос в Москве и моя собственная пустая черепушка, в которой бултыхалось одно слово.

«Романов».

Я не знаю эту фамилию. Макс Викторов её не знает – у Макса по документам отцом числился прочерк, мать никогда об этом не говорила. Я помнил лишь обрывки фраз о том, что тот ушел в восемьдесят девятом году к другой бабе, и всё, и помер потом от инфаркта, и весь сказ. Спрашивать когда уже подрос стало уже как‑то и неудобно, да и не нужно – деньги, дела, не до сантиментов. Гена Петров её тоже, по идее, не знает – у Гены отчество Дмитриевич, и где‑то в его голове возможно и был отец, но воспоминаний об этом факте не было.

Но в груди, прямо за грудиной, поднялось такое жжение, что я машинально потянулся свободной рукой к карману – нет ли там валидола, как у бабушки. Валидола, конечно, не было. Зато было что‑то другое. Колени затряслись – мелко, противно, как у пацана перед экзаменом. В горле встал спазм размером с яблоко. Я сглотнул – не пролезло. Ещё раз – снова не пролезло.

Вот это, блин, и называется «клеточная память», видимо. Тело Гены откуда‑то это знало. Не головой – где‑то глубже, в каком‑то нутре, в позвоночнике, в той области, куда сознание не дотягивается, а реакции живут сами по себе. Я полез в ту часть памяти, которая мне досталась от Гены вместе с остальным комплектом – мозоли, гастрит, привычка щуриться от солнца левым глазом сильнее, чем правым. И в самой глубине, под слоями таксистских смен, неудачного брака, гаражного пожара и долгов за свет, что‑то слабо отозвалось.

Кухня. Не нынешняя моя, на Ворошилова, а старая, ещё генина, когда он был совсем маленький, лет, может, пяти. Жёлтые обои с букетиками. Мать стоит у окна с проводом телефонным, накрученным на палец. Не видит, что ребёнок за её спиной. Говорит вполголоса, но он слышит – потому что дети всегда слышат то, что не для них. И она там говорит – кому‑то невидимому, в трубку, – «Романов, ты опять». Только это. Дальше не помнится. Один раз. Один‑единственный раз за всё детство.

И вот теперь это «Романов» вылезло наружу через тридцать с лишним лет, и тело сидит и трясётся, как побитая собака.

– Я слышу, – выдавил я наконец. Голос вышел чужой и сиплый.

И тут включился Макс. Тот самый, который привык к переговорам, к враждебным захватам, к звонкам, после которых надо за час поднимать юристов и службу безопасности. Включился – и заорал внутри в полный голос.

Стоп. Стоп‑стоп‑стоп. Кто это вообще? Откуда у него мой номер? Геннадия Петрова номер, скажем правильно. Кто звонит таксисту из Серпухова в восемь утра в понедельник и представляется отцом? Что мы имеем по фактам. Имя – Дмитрий Андреевич Романов. Голос – мужской, низкий, лет шестьдесят плюс, курильщик в анамнезе, скорее бывший. Уверенный, но дрожит. Москва, четыреста девяносто пятый. Это всё.

Кто заинтересован сейчас в том, чтобы зайти ко мне с нового, неожиданного фланга? Каспарян. Дроздов. Кто‑то третий, о ком я ещё не знаю. Каспарян – вряд ли, у него подход другой, он бы прислал ещё одного Ивана, у Ивана получалось плохо, но у Артура других инструментов не густо. Дроздов? Дроздов работает грубо, через пожарку, через земельный контроль, через мужиков в дублёнках с планшетками. Романов с Москвы – это не дроздовский почерк, мелко, не для него и одновременно слишком тонко.

Мошенник? Возможно. Самый банальный сценарий. Сейчас начнётся «сынок, я попал в беду, переведи на карту». Только мошенники, как правило, давят сразу – рыдают, торопят, просят не класть трубку. А этот молчит. Дышит. Ждёт, пока я отвечу.

И вот пока Макс внутри меня раскладывал всё это по полочкам – стратег, аналитик, циник, в общем, привычная компания – тело Гены делало своё. Колени тряслись. В горле жгло. И где‑то очень глубоко, ниже всякого Макса с его протоколами, бухало одно: «отец, отец, отец, это отец». Бухало без единого основания, без единой логической предпосылки, на одном только звуке голоса и на одной фамилии, которую я, по идее, и помнить‑то не должен.

Я и в той жизни рос без отца, и в этой. Дважды. Ну и видимо, где‑то там, в самой глубине, у обоих были одинаковые незаклеенные дыры. Две личности, два сорокалетних мужика со своим багажом, со своими бабами, бизнесами и долгами, а копни поглубже – там сидит один и тот же пацан, который когда‑то слышал на кухне «Романов, ты опять», и так и не решился спросить у матери – кто это такой и почему «опять».

Подсознание, видимо, и подсунуло. Очень удобно подсунуло. Хочешь, говорит, верить – верь. Голос в трубке, имя из детства, дрожь в коленях – собирай пазл, чего ждёшь.

«Не торопись, Петров», – сказал я себе. Мысленно сказал, твёрдо. – «Не торопись. Один раз ты уже доверился. На Мальдивах. Помнишь, чем закончилось?»

Помню.

Я не клал трубку. Сидел и слушал, как он там дышит. Раз. Два. Три. Четыре. Пять секунд тишины – это в телефонном разговоре очень много, это практически вечность, после такой паузы нормальный человек уже либо бросает трубку, либо начинает суетиться. А этот ждал. И в этом ожидании было что‑то такое, что меня окончательно сбило с толку. Если мошенник – почему не давит? Если враг – почему не прощупывает? А если правда – то почему именно сейчас, через тридцать семь лет?

– Геннадий Дмитриевич? – повторил он, и в голосе у него действительно что‑то дрогнуло. Не сильно. Самую малость, на одной гласной. Но дрогнуло.

И эта дрожь была не актёрская, я готов был поспорить. Не та дрожь, которую разводят телефонные мошенники для убедительности – у тех всегда чуть‑чуть переигрыш, чуть‑чуть лишнего надрыва. Эта была другая. Так дрожит голос у человека, который сам не уверен, что имел право звонить, и теперь сидит на том конце и ждёт, пошлют его или нет.

Или мне это только кажется, потому что тело Гены очень хочет, чтобы было именно так.

Печка в «Кие» дунула наконец‑то нормальным теплом. По стеклу медленно сползала капля. За окном женщина в сером пуховике уже довела своего пацана до садика, отцепилась от его ладони, развернулась и пошла обратно. Старичок с авоськой исчез. Мужик в спецовке докурил, бросил бычок в сугроб и потопал дальше. Жизнь шла. Серпухов, восемь утра, понедельник, минус два по Цельсию.

А я сидел в заведённой машине, держал у уха телефон, и на том конце меня ждал человек по фамилии Романов.

– Слышу, – сказал я во второй раз. Уже ровнее. – Говорите.

– Я прочитал статью в «Серпуховском вестнике». Про вас. Называется «Честный диагност против системы». – Голос у него был низкий, чуть сипловатый, такой бывает у курильщика, который вроде и бросил, а связки помнят и долго ещё будут помнить. – И там фотография ваша. Геннадий Дмитриевич, вы простите. Вы очень похожи на свою маму. На Светлану. Ну, какой я её знал.

В голове само всплыло. Сервант в большой комнате, тёмный, шпонированный, ещё, по‑моему, чехословацкий. За стеклом – фотография в рамке из ракушек, мама её на море купила, говорила, в восемьдесят каком‑то году, в Евпатории, что ли. На фото еще молодая мама. Совсем молодая, лет двадцать. Серьги‑капельки, серебряные, прямой пробор, гладкие тёмные волосы, и взгляд чуть‑чуть в сторону, мимо объектива. Не улыбается, нет. Просто смотрит куда‑то поверх плеча фотографа. Я эту карточку видел тысячу раз, наверное больше, и вот ни разу всерьёз не задумался – на кого она там, собственно, смотрит. На фотографа? На кого‑то, кто за фотографом стоял? Мне в голову не приходило. Ребёнку же не приходит в голову, что у мамы может быть жизнь до него.

Мама умерла, когда мне было тридцать. То есть Гене Петрову, само собой. Хотя теперь уже не разделить, чего там, мне и есть.

– Дмитрий Андреевич.

– Да.

– Вы откуда мой номер взяли, если не секрет.

– В статье он не указан, разумеется. Но в комментариях к посту в «Серпухов Онлайн» вы один раз ответили какому‑то мужчине по поводу «Гранты», оставили рабочий номер. Я позвонил, попал на ваш сервис. Молодой человек ответил, я сказал, что хочу записаться, он спросил детали, я попросил соединить с владельцем по личному вопросу. Он сказал – «это шефа номер», и продиктовал. Я не уговаривал, я просто спросил.

Толя. Ну Толя, Толя. Понятно теперь. Поговорим, конечно. Хотя, если уж честно, какая теперь, к чёрту, разница.

– Санаторий «Сосновый бор». Под Калугой, недалеко от станции Воротынск. Лето восемьдесят шестого, вторая и третья смены. – Он говорил ровно, как зачитывал, как нотариус читает завещание. – Ваша мама работала там по распределению после библиотечного техникума, в библиотеке санатория. А я отдыхал по путёвке от завода, две смены подряд, такая вот удача с профкомом случилась. Я не буду сейчас рассказывать подробности по телефону, это совсем не телефонный разговор, я всё‑таки не такой бесчувственный. Я просто называю место и время, чтобы вы понимали – я не мошенник и не из криминала.

В животе у меня село что‑то холодное. Не страх, нет, страх – он, как ни странно, горячий, я уже научился отличать. Это было что‑то другое. Будто в комнате, где форточки в принципе не предполагалось, кто‑то её взял и приоткрыл. Сквозняк изнутри, по позвоночнику, в район поясницы.

Восемьдесят шестое лето. Я родился в восемьдесят седьмом, в апреле, двадцать третьего числа. Калькулятор в голове сложился сам, без моего участия – Макс‑аналитик внутри уже щёлкал кнопками, как когда‑то в переговорной с финмоделью на большом экране. Возраст – сходится в ноль. География – Калужская, мама из Алексина, мать честная, всё же рядом, всё в одном круге. Мотив подставы – пока не вижу, ну хоть тресни. Денег с меня нечего иметь, я для всего внешнего мира – таксист с гаражиком в Серпухове и долгами по коммуналке в недавнем прошлом. Шантаж бессмысленный, материала вообще нет. Так не разводят, разводят надрывно, с «сыночка» и «прости меня».

Тело Гены меж тем жило своей отдельной жизнью, как обычно. Ладони стали мокрые – я это понял, когда перехватывал телефон из правой в левую. Сердце стучало в горле, не в груди, а прямо вот под кадыком, мелко и часто. И в ушах гул – такой, знаете, как у трансформаторной будки во дворе летом, когда подходишь и слышишь её ровное «м‑м‑м‑м». Тело всегда знает раньше головы, я уже привык. Тело уже всё для себя решило, оно не дурак.

– Геннадий Дмитриевич. Я вас слышу. Вы дышите.

– Дышу.

– Это хорошо.

Он не сказал «сынок», вот что меня добило. Он не сказал «прости меня». У него не дрожал голос. И именно эта его сдержанность, ровная, как у врача в платной клинике, била сильнее всего. Потому что слёзы и «сыночка» я бы переварил без проблем – я этих историй в такси наслушался на три тома. А когда мужик за шестьдесят на том конце говорит спокойно, без всхлипа, как будто протокол читает – это, понимаете, не сценарий. Это либо очень хорошая школа, либо просто‑таки правда. И я не знал, какой из двух вариантов мне сейчас страшнее.

– Геннадий Дмитриевич. Я сейчас договорю и положу трубку, чтобы вы не чувствовали никакого давления, ни малейшего. Мне от вас ничего не нужно. Денег, помощи, признания – ничего. У меня нет других детей, не сложилось, так бывает. У меня вообще никого нет в близком кругу, кроме сестры в Воронеже, Тамары, ей пятьдесят восемь и она, в принципе, не в курсе этого разговора. Я не претендую ни на что и ни на кого. ДНК‑тест – за мой счёт, любая лаборатория на ваш выбор, в Москве, в Питере, в Серпухове даже, где скажете, я приеду и сдам. Если результат отрицательный – я извинюсь и больше вас не побеспокою, ни звонком, ни сообщением. Если положительный – дальше как вы сами решите. Хоть никак. Я готов и к «никак», вы поймите.

Я молчал. Пятнадцать секунд молчал. Двадцать. Я даже отсчитывал в голове, потому что больше отсчитывать было, в общем‑то, нечего.

Романов не подгонял. Не дышал в трубку показательно, не говорил «алло, вы там?», не покашливал. Просто ждал, ровно, как ждут люди, у которых за плечами длинная‑длинная очередь к чему‑то важному, и они уже знают по опыту – лишний раз дёрнешься, скажешь не то, и тебя из этой очереди вежливо попросят в самый конец. А то и вообще выгонят.

И вот тут изнутри тела Гены поднялось чужое. Не моё, и не Максово даже – Генино, его собственное, спрятанное где‑то под рёбрами с самого детства. Шестилетнее. Кухня в той маленькой квартире, где они с матерью жили до Серпухова, в Алексине, на улице Ленина, кажется, дом девятнадцать, второй этаж. Стол, клеёнка не в синюю клетку, как у бабушки, а в жёлтую, в мелкий такой ромбик. Мама режет лук, отвернувшись к окну, чтобы не видно было слёз – ну, лук же, чего тут такого. И мальчишка в синих колготках с вытянутыми коленками, с машинкой в руке (по‑моему, «москвичок» жестяной, советский ещё), у её ноги.

– Мам. А папа когда приедет?

Я даже звук этого голоса услышал. Тонкий, без обиды, без капризов, без претензий – просто вопрос, ровно как «мам, а суп когда» или «мам, а гулять когда». Что мама ответила, я не помнил, хоть убей. Может, и не отвечала вовсе. Может, отрезала ещё кусок лука и пустила воду из крана погромче. Память Гены тут обрывалась, как старая магнитофонная плёнка на стыке.

Я открыл рот. Закрыл. Воздух вышел не туда, попал куда‑то не в то горло, я кашлянул в кулак, как в детстве, когда подавишься компотом за обедом.

– Я перезвоню.

Сказал – и нажал на отбой раньше, чем услышал ответ. Не потому что хотел грубо, господи, нет. Потому что если бы он сейчас ответил «хорошо, жду» или, не дай бог, «спасибо вам», я бы тут и остался сидеть с этим телефоном до самого обеда, или даже до вечера.

Опустил руку с телефоном на бедро, на джинсу, и долго смотрел в лобовое. На стекле снаружи был след от какой‑то птицы, наверное голубя – я с утра не заметил, а сейчас вот разглядывал его так, словно в нём весь смысл. На экране горело: «+7 (495)…. (Москва), входящий, 07:42». Семь минут сорок две секунды, за которые утро перестало быть утром и стало чем‑то отдельным, со своей собственной датой, с собственным флажком в календаре жизни.

Глава 6

Заказ в приложении уже мигал красным, заполошно. «Заказ отменен. Штраф 200 ₽». Клиент, видимо, постоял у подъезда минуты три, подышал паром в воротник, плюнул и нажал отмену. Двести рублей. Я смотрел на эти двести рублей и тихонько так хмыкнул – не потому что смешно, а потому что мироздание иногда таким мелким‑мелким курсивом приписывает к крупным новостям совершенно идиотскую сноску. Получи, Петров, по‑полной. По теме крупного шрифта – узнал, что у тебя, возможно, есть отец, живой, шестьдесят с лишним, в Москве. По кассе мелким – минус двести рублей за неподанную «Кию» к подъезду на улице Ворошилова. Распишись в получении.

Печка наконец прогрелась как следует, по ногам пошло ровное теплое, а лобовое начало запотевать снизу. Дворник у соседнего подъезда докончил свой пятак, оперся на лопату и закурил какую‑то дешёвую, по запаху чуть ли не «Приму», хотя вряд ли её сейчас вообще делают. Жизнь снаружи была абсолютно прежней, ну вот ни на грамм не изменившейся, и от этого внутри становилось ещё хуже, как‑то совсем нехорошо.

Аналитик во мне уже выстраивал колонки, по привычке – он по‑другому не умеет. Что нужно сделать. ДНК‑тест – это, в общем‑то, просто, я знаю как минимум три приличные лаборатории в Москве, где делают за неделю, корректно, без утечек в базы. Биография Романова – пробить, конечно, без фанатизма, просто понять, что за человек. Завод какой‑то, путёвка, Калуга, восемьдесят шестой – всё проверяется, было бы желание. Сестра в Воронеже, Тамара – это тоже маркер, он её упомянул не просто так, а как «вот, у меня есть кто‑то, я не из ниоткуда выпрыгнул». Грамотно, кстати, упомянул. Сам бы так тоже сделал.

А Гена в этом же теле сидел и просто молчал. Гена не считал ничего, Гене было нечего считать. Гена просто помнил жёлтую клеёнку в мелкий ромбик и мамину спину у окна, и больше ему ничего не было нужно для полного, как бы это сказать, переворота.

Я положил телефон в подстаканник, экраном вниз, чтоб не видеть. Снял аварийку. Включил поворотник, посмотрел в зеркало – никого, пусто, – тронулся. И поехал. Куда – не знал, ну вот совершенно. Просто поехал, чтобы машина двигалась, чтобы двигатель работал, чтобы под колёсами хрустел этот серпуховский февральский снег. Когда машина едет, голова, что характерно, работает иначе – это я ещё в той жизни, на «Майбахе» по ночной Рублёвке катаясь, понял, с мыслями, которые в кабинете на Пречистенке не разруливались никак. Сейчас «Кия К5», сейчас Ворошилова, сейчас февраль, минус четыре. А механика‑то та же самая.

Толе бы попозже, ближе к обеду нагоняй дать, только не «ты зачем дал номер, морда твоя моторная», а спокойно, по‑человечески: давай договоримся, что номер шефа – только своим, и только с моего разрешения. Парень не виноват, в принципе, он не телохранитель, он моторист, ему сказали – он продиктовал, культурно, мужику с приятным голосом.

Перезвонить Романову. Сегодня. Не завтра, не «когда соберусь с мыслями». Сегодня. Потому что человек, который репетировал фразу неделю, сейчас сидит у себя где‑нибудь там в столице у телефона и ждёт. И каждая лишняя минута для него – как для меня в той жизни были минуты в коридоре арбитражного, перед выходом коллегии. Я‑то знаю, как это.

И я сам себе удивился, честно говоря. Что для меня минуты человека, которого я семь минут сорок две секунды как услышал впервые в жизни, – уже что‑то значат. Значат, и весомо.

На светофоре загорелся красный, и я остановился, аккуратно так, без рывка. Положил руки на руль, на самый верх, на двенадцать часов. Снова погузился в мысли, пока сзади не бибикнули – зелёный, оказывается, уже давно горел, я и не заметил. Я махнул в зеркало рукой, мол, извини, мужик, задумался, бывает, моргнул аварийкой и поехал дальше.

«Кия» сама знала дорогу, честное слово. Я и не помнил толком, как доехал до светофора у «Магнита» на Ворошилова, как свернул на объездную, как пропустил какого‑то деятеля на грязно‑белой «Приоре» – он вылез со второстепенной без поворотника, и я даже не посигналил, хотя обычно в таких случаях минимум фарами моргаю. Руки сами рулили, нога сама жала на педаль, а в голове по кругу, как пластинка с заеданием, крутилось одно – «Романов, ты опять». И мамина спина у окна, и жёлтая клеёнка в мелкий ромбик, и вот это вот всё, чего я тридцать с лишним лет в принципе не помнил, а сейчас на тебе, будто кто‑то в чулане свет включил.

Навигатор бубнил из колонок, что через двести метров камера. Я даже скорость не сбросил, хотя обычно сбрасываю. Сегодня, видимо, было все равно. Камера так камера, пусть фоткает, мне сейчас, честно говоря, не до фотосессий с прищуром.

Подъехал к воротам «Диагноста». Толя стоял у входа в спецовке нараспашку, без шапки, дурак, и махал мне рукой, мол, заезжай, заезжай, чего встал. Я выдохнул. Натянул на лицо то, что мысленно называю «рабочим». Не улыбку, нет – улыбка сейчас не вышла бы. Бровь чуть приподнял, уголок рта слегка в плюс, плечи расправил. Сойдёт, в общем‑то.

Заехал, заглушил и вышел.

– Здорово, мужики.

– Здорово, Ген. – Толя кивнул и тут же двинулся за мной внутрь, закрывая ворота. – Серый там по «Логану» хочет тебе доложиться. Минут двадцать уже сидит, ерзает.

Серёга пристроился на ящике у верстака. Поднялся ко мне на встречу.

– Ген Дмитрич. Я по «Логану» вчерашнему. В общем, разобрался.

– Ну.

– Датчик коленвала. Снял, почистил, мультиметром прозвонил – сопротивление пляшет. Не критично, но плавает же. Поставил новый, оригинал брал, не Китай. Завелась с пол‑оборота, обороты ровные стоят, не гуляют. Прогнал по городу, в горку выехал на Володарского – тяги хватает, провалов нет, четко работает.

Я кивал. Слышал, в принципе, через слово. «Датчик», «оригинал», «завелась». Где‑то на фоне, не улавливая смысла.

– А клиент, кстати, скидку просит, – добавил Серёга и поморщился. – Говорит, дорого вышло. Шесть восемьсот за работу с запчастью. У него, говорит, сосед в гаражах за две делает.

– Так пусть к соседу и катится.

– Так уже у нас же был. Машину забрал. Платить полную не хочет.

– Толь, разрулишь там?

– Разрулю, – Толян глянул на меня сбоку, чуть прищурившись. – Ген, кофе будешь?

– Не, я за обедом, в «Перекрёсток» сейчас заскочу.

Толя ничего не сказал. Просто кивнул. У мужиков так заведено не лезть в душу. Постоит человек, отойдёт, сам расскажет, если захочет. А не расскажет – значит, и не надо, значит, своё.

Я надел куртку обратно, взял ключи со стеллажа. Пошёл к воротам.

– Ген.

Я обернулся. Толя стоял у верстака, опираясь на него ладонями. Серёга рядом, с гаечным ключом на двадцать два – он его, видимо, машинально подхватил, по привычке, теперь стоял с ним, как солдат с автоматом на разводе.

– Всё нормально?

Голос ровный, без нажима. И вот тут у меня в груди ёкнуло – не от вопроса даже, а от того, что замечает же, зараза.

Я постоял секунду, подумал. И решил, что дам им бонус. За внимательность, за то, что не лезут, за то, что вообще рядом стоят в этом боксе, в этом феврале, в этой моей странной, прямо скажем, жизни.

Развернулся обратно.

– Да какое нормально, Толь. Не до меня сейчас. Я за Серёженьку нашего переживаю. Беда у него.

Толя моргнул. Открыл рот. Закрыл. Глянул на Серёгу. Серёга глянул на Толю. Ключ на двадцать два у Серёги в руке медленно так, аккуратно опустился вниз, как стрелка манометра, когда воздух стравливают.

– Ген Дмитрич, – осторожно протянул Серёга, и в голосе у него прорезалась какая‑то детская такая нота. – А чё за меня переживать‑то?

– Дак а как же не переживать, Серый. – Я облокотился о косяк ворот, скрестил руки. – Тебе же скоро Люду по «Садоводу» выгуливать. Просила, слёзно, между прочим. Прям вот умоляла мне – отпусти, говорит, Геночка, Серёженьку, одной мне страшно, обворуют, без купальника на лето останусь.

Толя медленно так выпрямился. Лицо у него начало делать что‑то совсем уж непотребное. Сначала прищур. Потом одна бровь поползла вверх, к самой кепке, которой на нём, кстати, не было. Потом вторая поползла. Потом губы дёрнулись, и стало понятно, что он держится на одном честном слове.

– Семена ей надо, – продолжал я, серьёзно так, будто протокол земельного контроля зачитываю. – Плёнка для парничка. Купальник, повторяю, отдельной строкой. Ну и так, по мелочи, как водится. А с тобой, Серый, ей, понимаешь, не страшно. Ты ж у нас мужчина видный, обстоятельный. Три тарелки блинов уговорил – это, между прочим, серьёзная заявка на будущее.

Серёга стоял красный. Опять. Я даже не успел понаблюдать за переходом из бледного в красный – он, видимо, краснеет уже на чистом рефлексе, как только слово «Люда» в радиусе пяти метров слышится.

– Ген Дмитрич…

– Кольцо при тебе, надеюсь? – я кивнул на его палец. – Без кольца к ней не суйся, я тебя умоляю. Она тебя там, на «Садоводе», между палаткой с трусами и палаткой со стельками, прижмёт к рулону плёнки для парничка – и поминай как звали Серёженьку.

Толян начал ржать. Не выдержал. Сначала тихо, в кулак, прилично так. Потом громче. А потом согнулся пополам, как тогда, в первый раз с этими блинами, и тем же манером сполз спиной по верстаку – у него, видать, это уже отработанный приём, как у боксёра нырок.

– Ген… – он давился. – Ген, я не могу. «Между палаткой с трусами…» Господи…

Серёга открыл рот. Закрыл. Опять открыл. Воздуха набрал, выдохнул, ничего не сказал. Открыл в третий раз. Глаза у него стали – ну точно, как у того карася, которого бабушка Зина по моей просьбе из сметаны вылавливала. Круглые, мокрые и обиженные на всю мировую несправедливость сразу.

– Ген Дмитрич, – выдавил он наконец, и голос у него дал петуха на «Дмитриче», как у пятиклассника. – Я не поеду.

– Поедешь, Серый. Шеф просит.

– Шеф⁈

– Я. Я и есть шеф, если ты не заметил. Поедешь. Это, считай, командировка, оформим как положено, с суточными.

– Я… я в отпуск тогда уйду.

– Не дам отпуск.

– Я уволюсь!

– Не подпишу заявление.

– Я… я… – Серёга набрал воздуха для последнего, решающего аргумента, и сдулся. – Толь, ну скажи ему!

Толя уже хрипел. У него слёзы текли, он их вытирал рукавом спецовки, и на спецовке оставались мокрые такие полосы – спецовка и без того грязная, не жалко, в общем.

– Ген… – он икнул. – Ген, ну хватит. Парень помрёт же. Прям тут, у меня на верстаке.

– Парень здоровый, – возразил я. – Парень флот два года тащил. Не зря Людка именно его в охранники определила.

– Я флот тащил, а не это вот всё! – Серёга наконец‑то очнулся и аж дёрнулся вперёд. Ключ на двадцать два он положил на верстак – аккуратно и бережно, будто хрусталь в серванте. – Ген Дмитрич, ну ё‑моё. Я ж серьёзно вам говорю. Я туда не поеду, хоть режьте.

– Серый. – Я согнал улыбку с лица. Почти. – Шучу я. Ты чего, шуток уже не понимаешь?

Серёга выдохнул так, что у него с верстака слетела ветошь, на пол. На всю комнату выдохнул, басом, как кит выныривает.

– Тьфу ты, Ген Дмитрич. Ну вы это… предупреждайте как‑то, что ли.

– Хотя, не шучу. На самом‑то деле действительно просила. – Я надел шапку, поправил. – Но я её, в общем, послал. Сказал, Серёженька занят, у него тут датчики коленвала, у него «Логан» ходовой, ему не до садоводов и не до парничков. Так что живи. Пока.

– Пока⁈

– Пока. – Я подмигнул Толе и шагнул за ворота. – В следующий раз, может, и не отбрешусь, имей ввиду.

Толян за моей спиной снова начал давиться. До меня донеслось его сдавленное «Серёженька, может, пирожок» – и опять этот хрип, как у старого «Москвича» на холодную. Серёга что‑то отвечал, негромко, по интонации – то ли матерился себе под нос, то ли молился, я уже не разбирал, да и не моё это дело, в принципе.

Я закрыл за собой ворота.

Постоял секунду на пятачке перед сервисом. Выдохнул. Морозный воздух царапнул в горле, в носу защипало, и в висках вроде как чуть‑чуть отпустило. Сел в «Киа», завёл.

Достал телефон, промотал контакты до Панкратова. Серёга снял на четвёртом гудке, и где‑то у него на фоне гудел кулер и кто‑то из коллег матерился про сервер, и про то, что «опять упал, зараза».

– Ген, чего.

– И тебе привет, Серый, пробей мне одного человечка. Прям по всем базам, до чего дотянешься, не ленись.

– Ну диктуй, чего ты.

– Романов Дмитрий Андреевич, пятьдесят восьмого года, Калуга. Больше пока вообще ничего не знаю, извини.

И вот тут он замолчал. Я даже услышал, как у него там, в его дежурке цэ‑о‑дэ‑дэ‑шной, скрипнул стул, как он отодвинулся от стола.

– Гена, – это он уже на полтона ниже сказал, голос у него такой – рабочий, без шуточек. – Ты опять во что‑то вляпался?

Я смотрел в лобовое стекло. На нём с утра остался след от какого‑то голубя, что ли – белёсая такая загогулина, и я её уже, по ходу, в третий раз за день разглядывал, как будто там Третьяковка.

– Серёг, не вляпался. – Выдохнул. – Кажется, родился.

В трубке стало тихо, прямо вот совсем, я даже услышал, как он там кружку отодвинул со стуком об стол. Стук об стол – и все.

– Понял, – выдал он наконец. – Перезвоню.

И все, ну вот совсем всё, без «ты с ума сошёл», без «ты чего, Ген», без всяких там уточнений, на которые я бы сейчас все равно ничего нормального не ответил. Вот за это я и уважаю Серёгу, он не из тех, кто лезет под кожу, когда у тебе и так хреново. Сунул телефон обратно в подстаканник, заглушил «Кию», посидел ещё с минуту, глядя на ворота. Внутри Толян сейчас, ясно, дорассказывает Серёженьке какую‑нибудь новую серию про блины с творогом. Ну и ладно, пусть ржут, им сегодня можно, а я пойду домой пешком, тут три квартала всего, нужно пройтись.

* * *

Лабрадоры как правило не воют. Но в этот раз Барон выл. Я его услышал, ещё когда поднимался на свой этаж – низкий такой, протяжный звук, от которого у нормального человека в груди начинает что‑то ныть, ну а у меня и так с утра всё ныло, так что хуже не сделалось, в принципе. Тамара Ильинична, видимо, опять на смене, а Барон стоит за дверью сто третьей, скребёт когтями по дерматину и подвывает в щель – на одной такой обиженной ноте, мол, ну сколько можно. Я остановился на площадке, он на секунду затих – учуял, наверное, – и тут же завыл с новой силой, ещё громче, мол, ты тут стоишь, а меня не выпускаешь. Достал телефон, написал Тамаре Ильиничне коротенько: «Я Барона выгуляю, не волнуйтесь». Ответ пришёл через минуту: «Геночка, спасибо тебе, ключ у тебя есть».

Открыл – и он вылетел из квартиры так, что чуть с ног меня не сбил, золотистая такая торпеда чистого восторга. Лизнул в подбородок, ткнулся головой в живот, заскакал на месте всеми четырьмя лапами одновременно. Я пристегнул поводок.