Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 61 страниц)

Глава 8

Ночная смена непредсказуема. Очередной заказ был на север Москвы. Клиент оказался из породы «невидимок» – тихий программист в безразмерном худи, полчаса просидевший на заднем сиденье в обнимку с ноутбуком. Мы ползли от коворкинга на «Флаконе» до Сокола, и за всю дорогу он произнес ровно одну фразу: «Вот этот подъезд, спасибо». Расплатился через приложение, накинул двести рублей чаевых и растворился в темноте, даже не обернувшись. Идеальный пассажир. Таких бы да побольше.

На обратном пути спина Гены напомнила о себе ноющей болью между лопатками. Я перехватил руль одной рукой, другой размял затекшую шею, и в этот момент на приборной панели «Киа» оранжево мигнул датчик топлива. Сначала робко, потом настойчивее. Лампочка горела уже минут пятнадцать, а я всё оттягивал, надеясь дотянуть до дешевой заправки у Варшавского шоссе. Но тут что‑то кольнуло в солнечном сплетении. Легонько, почти незаметно – так покалывает, когда интуиция Макса цепляется за что‑то, чего глаза пока не видят.

За последние время я научился не игнорировать такие сигналы. Эмпатия интерфейса давно срослась со старым деловым чутьём, и вместе они работали как слепой навигатор. Если в груди начинало зудеть и тянуть в определенную сторону, значит, впереди меня ждал кто‑то или что‑то с незакрытым гештальтом. Логика молчала, но руки сами крутанули руль к ярко светящейся стеле «Роснефти».

Я заглушил мотор у крайней колонки. Вылез наружу, и ветер тут же влепил пощечину, выбив из головы остатки дорожной дремоты. Вставил пистолет в горловину бака, щелкнул фиксатором и, пока счетчик литров тикал, зашагал к зданию заправки.

Я увидел её через стекло. Точнее, интерфейс увидел её раньше – ещё до того, как я успел разглядеть лицо за кассой.

Ощущение было странным. Знаете, как бывает: идёшь по улице, в толпе мелькает затылок, и ты вдруг останавливаешься, потому что мозг уже опознал человека по походке, по развороту плеч, по какой‑то неуловимой мелочи, которую сознание даже не успело сформулировать. Так вот, с аурами теперь работало точно так же. Из‑за стеклянной стены мини‑маркета на меня плеснуло чем‑то до острого знакомым. Светло‑зелёный фон – свежий и прозрачный, с россыпью мелких золотистых искр, похожих на пылинки в утреннем луче.

Я замер у автоматической двери.

Аня.

Память выдала имя мгновенно. А следом накатило сравнение, и от него прошла тёплая, щекочущая волна. В прошлый раз, на другой заправке, в другом районе, её окутывало плотное, грязно‑серое марево. Настолько густое и вязкое, что я тогда физически ощутил привкус мокрого картона во рту. Обреченность, багровые нити вины, ледяной сгусток ожидания наказания. Человек, приговоренный к собственной жизни и разучившийся дышать.

А сейчас – зелень и золото.

Я стоял на пороге и осознавал кое‑что совершенно новое. Ауры для моего интерфейса стали такими же уникальными идентификаторами, как лица или отпечатки пальцев. У каждого человека нашёлся свой эмоциональный почерк, и мой мозг научился его опознавать спустя недели и месяцы. Я мог бы зайти в вагон метро и узнать среди ста пассажиров того, с кем однажды пересёкся на заправке.

Мысль была из тех, от которых хочется одновременно присвистнуть и оглянуться через плечо. Ты что, Гена, человек‑каталог? База данных на ногах? Восторг смешивался с опасениями. Способность, которая растёт сама по себе, без твоего контроля, без инструкции и кнопки «выкл», – это пугало и настораживало одновременно.

Я оттолкнул дверь и шагнул внутрь. Из динамиков под потолком негромко играла какая‑то попса, а у стойки с хот‑догами мужик в спецовке ковырял пальцем кетчуп на булке. Я подошёл к кофейному автомату, ткнул кнопку с надписью «Кипяток», выбрал в ящичке «Гринфилд» и подождал, пока аппарат, ворча и хрипя, нацедил мне в стаканчик горячую воду.

Взял стаканчик и подошёл к кассе.

– Привет, Аня.

Она вздрогнула. Руки, которые пробивали пачку «Парламента» для мужика в спецовке, зависли над сканером. Аня подняла голову, и я увидел, как расширились её зрачки – резко, как диафрагма фотоаппарата. Секунду она смотрела на меня пустым и непонимающим взглядом. Потом где‑то за скулами что‑то щёлкнуло, и лицо преобразилось.

– Ой… здравствуйте! – голос дрогнул на последнем слоге, но в нём не было прежнего свинца. – Вы же тот… тот таксист?

– Он самый, – я поднял стаканчик, салютуя. – Чай будешь? Правда, он из пакетика, но выбирать не приходится.

Она коротко, удивлённо рассмеялась. Интерфейс отозвался россыпью тёплых золотистых точек – мелких и дрожащих, как огоньки на ёлочной гирлянде.

Мы сели за пластиковый столик у панорамного окна. Столешница была залита синеватым неоном от вывески, и этот свет делал всё вокруг похожим на декорацию к фильму о полуночниках. За стеклом ветер гонял по пустому асфальту заправки обрывок полиэтиленового пакета. Он то взлетал, то падал, то снова поднимался, и в этом дурацком танце мне виделось что‑то упрямое.

Аня обхватила свой стаканчик обеими руками. Пальцы у неё были тонкие, без маникюра, с коротко остриженными ногтями. Она говорила быстро и сбивчиво, перескакивая между мыслями, как будто боялась, что кто‑то сейчас нажмёт кнопку и отключит ей звук. Поправляла рукав форменной куртки, теребила пластиковую крышку стаканчика, хрустела ею, отпускала и хрустела снова. Ребёнок, которому после долгого молчания разрешили говорить.

– После того разговора… ну, когда вы дали мне ту салфетку… Я два дня ходила как контуженная, – она усмехнулась, но усмешка вышла слегка нервной. – Доставала её из кармана по десять раз за смену, перечитывала ваш почерк. Слова еле разобрала, кстати, вы ужасно пишете.

– Знаю, – я кивнул. – Врачебный почерк. Только без диплома.

– Я стояла за этой кассой и думала: как? Как незнакомый мужик, которого я видела три минуты, может знать про мою жизнь больше, чем я сама? Как он может написать на грязной салфетке то, что моя мама не могла мне сказать за два года?

Она замолчала, прикусив нижнюю губу и уставилась в свой стаканчик. По интерфейсу протянулся тонкий, почти невесомый шлейф – не грусть и не боль, а скорее удивление человека, который оглядывается на пройденный обрыв и только сейчас понимает, как близко стоял к краю.

– Через пару дней, когда смена кончилась, – Аня подняла на меня глаза, – я знала, что он ждёт. В комнате хостела. С этим его лицом, когда он молчит, а ты всё равно чувствуешь себя виноватой. Просто за то, что дышишь как‑то не так. И я подумала: ладно. Окей. Хватит.

Она выпрямилась, и в движении мелькнула жёсткость.

– Я села в автобус до Балашихи. К Свете, школьная подруга. Мы три года не разговаривали – ну, знаете, жизнь. Она открыла дверь, посмотрела на меня и просто сказала: «Заходи». Без вопросов. Поставила чайник, кинула мне подушку на диван. И всё.

Я сидел, держа стаканчик с остывающим чаем, и слушал. Интерфейс рисовал вокруг Ани мягкое и ровное свечение. Светло‑зелёный с золотистыми вкраплениями. Как выглядит спокойствие человека, который месяц назад выписался из реанимации и впервые вышел на улицу. Ещё не радость, нет. До радости далеко. Ноги ещё подкашиваются, и мир кажется слишком громким и слишком ярким. Но ты жив. И ты это чувствуешь. И от этого чувства всё внутри становится хрупким и бережным.

– Я прямо у Светки удалила все аккаунты, – Аня рубанула ладонью воздух. – ВК, телегу, всё. Выключила телефон. Днём поехала в салон связи, купила новую симку. И вот… – она запнулась, подбирая слова. – Вот когда я вставила её в телефон и увидела пустой экран – чистый, без единого уведомления, без этих его «ты где», «почему не отвечаешь», «мне плохо без тебя, ты меня убиваешь»… Я стояла посреди салона «Билайна» и дышала. Просто дышала. Впервые за все это время. Как будто мне из рёбер вынули осколок, который сидел там так долго, что я уже забыла, как бывает без него.

Я молчал. Отхлебнул свой чай. За окном к колонке подъехал дальнобой, тяжело осадив фуру. Свет его фар на секунду ослепил нас, и Аня прищурилась, прикрыв глаза ладонью.

– А на прошлой неделе, – она наклонилась ко мне через столик, понизив голос, хотя в магазине мы давно остались одни, – я его видела. Случайно, у метро «Южная». Шёл по переходу.

Она крутила в пальцах крышку от стаканчика. Пластик похрустывал.

– Он был с девушкой. Молоденькая, лет двадцать, может меньше. Он обнимал её за плечи, вот так, – Аня показала жест, и у меня дёрнулся желвак, потому что в этом жесте было что‑то собственническое, – и она к нему прижималась.

Пауза.

– У неё были такие же глаза, как у меня раньше.

Аня тихо постучала основанием стаканчика по столу.

– Затравленные. Знаете, как у собаки, которую то бьют, то гладят, и она уже не понимает, какой жест последует, но всё равно подползает. Преданные. Ждущие. Она смотрела на него так, как будто он может в любую секунду перекрыть ей кислород, и она заранее благодарна за каждый вдох, который он ей пока ещё позволяет.

В горле у меня встал жёсткий колючий ком. Я сглотнул, но он не двинулся. Дело было даже не в этой девушке в переходе, не в её конкретных затравленных глазах. Меня накрыло другим. Я вдруг увидел всю картину целиком, сверху, как схему корпоративного поглощения на экране в переговорной: один актив списан, на его место немедленно заводится другой. Конвейер. Механизм, который никогда не простаивает, потому что на одну Аню, нашедшую в себе силы уйти, приходится десять тех, кто ещё не нашёл. И палач – он ведь не ищет жертву специально. Ему не нужно. Они приходят сами, потому что путают удушье с объятиями, а зависимость – с любовью.

– Я хотела подойти к ней, – Аня смотрела в окно, в темноту, которую разрезали редкие фары на трассе. – Реально хотела. Схватить её за руку и прокричать: «Беги». Но я остановилась. Испугалась, что узнает. А потом вспомнила себя. Если бы ко мне тогда кто‑то подошел на улице и начал говорить такое, я бы только крепче вцепилась в него. Решила бы, что все вокруг завидуют. Что нас не понимают. Что наша «любовь» – особенная. Нужно, чтобы это сказал правильный человек. В правильный момент. Когда внутри уже всё прогорело до углей и ты стоишь посреди пепелища и понимаешь, что греться больше нечем.

– Ты молодец, Аня.

Она подняла на меня глаза.

– Серьёзно, – я сказал это ровно, без нажима, без той менторской интонации, которую так любил Макс Викторов, когда хвалил подчиненных за удачный квартал. – Ты не просто ушла. Ты ушла и не сломалась. Не озлобилась и не замкнулась, не стала смотреть на каждого мужика как на потенциальную угрозу. Ты осталась собой. А это, Ань, труднее всего.

Она смотрела на меня, и в этом взгляде я не видел ни тени прежней забитости. Потом она улыбнулась. Широко и открыто, так что на её щеках появились ямочки. Живая улыбка. Настоящая. Без подтекста и просьбы, без попытки понравиться.

– Спасибо вам, – Аня протянула руку через столик. – Я даже не знаю, кто вы на самом деле. Но вы спасли мне жизнь. Без преувеличения.

Я пожал её ладонь. В момент прикосновения интерфейс вспыхнул. Волна чистой и горячей благодарности прошла через точку контакта и ударила меня прямо в грудину. Ощущение было физическим – как будто кто‑то приложил к рёбрам грелку.

Мозолистая ладонь таксиста‑шиномонтажника, сжимающая тонкую руку кассирши ночной заправки. Красивая картина, Макс Александрович. Годится для какого‑нибудь арт‑хаусного фильма, который никто не будет смотреть.

Я вышел из магазина. Пистолет на колонке давно щёлкнул, отсекая полный бак. Морозный воздух ожёг лёгкие. Оплатив заправку в приложении, я сел в «Киа» и повернул ключ.

Перед тем как тронуться, я посмотрел в зеркало заднего вида. Аня стояла у стеклянной двери мини‑маркета. Маленькая фигурка в мешковатой форменной куртке под неоновым светом. Она подняла руку и помахала. Просто, без надрыва. Как машут знакомому, которого надеются увидеть снова.

Я дважды моргнул аварийкой.

Выехал на трассу. Пустая полоса МКАДа стелилась перед капотом, блестя реагентами в свете фонарей. Я думал о салфетке. О той самой, на которой два месяца назад криво и торопливо написал несколько слов. Тогда мне казалось, что я просто делаю то, что обязан, – потому что видел и потому что молчать было бы подлостью. Мне и в голову не приходило, что эти корявые буквы перевесят. Что они окажутся весомее всех моих бывших корпоративных слияний, сделок и стратегий. Потому что сделку можно оспорить в арбитраже. Слияние – развести обратно. А человек, который встал на ноги после того, как ты протянул ему руку, – это навсегда. Это не отнять.

Колёса шуршали по мокрому асфальту. Стрелка спидометра ровно держала девяносто. До Серпухова оставалось больше часа.

* * *

Пять утра – время, когда город проваливается в предрассветное забытье. Я только что вылез из‑за руля, поднялся к себе, чувствуя, как веки наливаются свинцом, а позвоночник Гены превращается в одну сплошную ноющую пластину. Стянул ботинки, швырнул куртку на крючок и уже потянулся к выключателю, мечтая об одном: рухнуть в подушку и не видеть больше никаких цветовых тегов, чужих драм и мелькания дорожной разметки.

Но тишину взорвал стук. Это не был уверенный кулак соседа. В дверь колотили мелко, дробно и суматошно – так стучит человек, у которого руки внезапно превратились в чужой, совершенно неслушающийся инструмент.

Я рванул ручку. На пороге застыла Тамара Ильинична. Старый халат поверх ночной сорочки, шлепанцы на босу ногу, хотя из подъезда тянуло ледяным сквозняком. Её седые волосы, обычно собранные в строгий пучок, сейчас растрепались, лицо цветом напоминало плохо выбеленный мел, а глаза были заплаканные.

– Геночка… Барошенька… – голос её сорвался, она вцепилась в дверной косяк тонкими, дрожащими пальцами. – Ему плохо, Гена. Дышит со свистом, натужно так. Встать не может. Я его зову, а он только смотрит в одну точку и слюни пускает. Я не знаю, что делать, сынок. Совсем не знаю.

Сон вымело из головы за долю секунды. Макс внутри меня мгновенно переключил тумблер в режим кризис‑менеджмента. Куртка, ботинки на голую ногу, ключи – через полминуты я уже вылетал в коридор, почти волоча за собой впавшую в ступор старушку.

Только не он. Кто угодно, только не эта золотистая глушилка моего персонального ада.

В сто третьей квартире лавандовый освежитель смешался с запахом пыльных книг и тем самым медным, едким привкусом, который всегда сопровождает близкую беду. Барон лежал на боку прямо на своей подстилке. Его крупные бока ходили ходуном, выталкивая воздух с одышкой. Глаза затянуло мутной пленкой, а нос, обычно влажный и прохладный, казался куском иссушенной на солнце кожи.

Я опустился рядом, и тут интерфейс сорвало с предохранителя. Вместо привычного изумрудного покоя, который всегда шел от пса, пространство заполнилось рваными серыми вспышками. Это походило на визуальный гравий, на слепой, агрессивный шум в старом телевизоре, когда пропадает сигнал.

А потом меня ударило болью. Резкая и спазматическая, она ввинтилась прямо в центр живота, заставив согнуться пополам. Интерфейс транслировал не просто цвет – он пробил все мои эмоциональные фильтры. Я чувствовал физическое страдание животного как свое собственное. Черт, это уже не эмпатия. Это какая‑то пытка в прямом эфире.

Барон медленно повернул голову. Его взгляд, обычно полный бесхитростного восторга, сейчас был наполнен такой пронзительной, бескрайней преданностью, что у меня перехватило дыхание. Он не скулил. Он просто смотрел на меня, и в этом затуманенном взгляде читалось абсолютное и слепое доверие. Он верил, что Большой Человек сейчас всё исправит. Просто потому, что он его друг.

– Спокойно, парень, спокойно, – прохрипел я, стараясь выровнять собственное дыхание.

Я завернул тридцатикилограммового Барона в старое шерстяное одеяло. Он даже не попытался сопротивляться, только слабо мазнул горячим и сухим языком по моему запястью. Это прикосновение обожгло, словно тлеющий уголь. Я подхватил его на руки. Мышцы вздулись от натуги, но я пер напролом, не замечая ступенек. Сердце Барона колотилось о мои ребра – часто и неритмично, точно пойманная в силки птица. Тамара Ильинична семенила следом, беззвучно шевеля бескровными губами, и в её интерфейсе плескалась такая черная и беспросветная жуть, что мне становилось не по себе. Она теряла не собаку. Она теряла последний смысл просыпаться по утрам.

Круглосуточная ветеринарная клиника встретила нас стерильной белизной, в нос ударила хлорка. Я холл, удерживая обмякшее тело пса. Дежурный врач, женщина с короткой стрижкой и пристальным взглядом человека, который давно разучился удивляться чужому горю, среагировала мгновенно.

– Вторую смотровую, живо! – скомандовала она, указывая на стол.

Пока она общалась с Тамарой Ильиничной о прививках и о рационе Барона, втыкала иглы, слушала легкие и набирала кровь, я отошел к стене и присел доставая телефон. Нужно было предупредить Анатолия. Я набрал сообщение в мессенджере: «Толь, я в ветеринарке. Пес соседки загибается, не знаю на сколько тут застрял. Приходи в бокс после обеда, я подтянусь.»

Ответ пришел почти мгновенно: «Хорошо. Собаке удачи, пусть выкарабкивается.»

Когда первую капельницу закрепили на лапе, врач выдохнула, стягивая латексные перчатки.

– Отравление. Воспаление сильное. Вовремя привезли. Чем кормили?

Старушка виновато шмыгнула носом, сминая в кулаке мокрый платок:

– Я… я вчера сосиску ему дала. Две. Праздник ведь был…

Врач лишь едва заметно качнула головой.

– Прогноз делать не буду. Нужен курс капельниц. Пять дней минимум.

Я увидел, как Тамара Ильинична вздрогнула. Она начала суетливо шарить по карманам, извлекая засаленный кошелек, в котором сиротливо белели несколько купюр.

– Я… я соберу, Геночка. У меня там на похороны отложено… Накопила немного…

– Барон – мой друг, – я посмотрел ей прямо в глаза, отрезая любые возражения. – А за друзей платят без торга.

Я прижал карту к терминалу. Писк оплаты прозвучал в тишине как выстрел. Восемнадцать тысяч испарились со счета, но в интерфейсе старушки вместо черной бездны отчаяния появилось робкое, лазурное мерцание. Она смотрела на меня с такой немой благодарностью, что мне захотелось сквозь землю провалиться.

* * *

После обеда я, злой от недосыпа и измотанный отголосками чужой боли, подъехал к «Диагносту». Анатолий уже топтался у ворот, нетерпеливо похлопывая ладонью по штанине спецовки.

– Как пес? – спросил он первым делом, протягивая мне руку для приветствия.

– Прокапали. Лежит слабый, но дышит чище. Пять дней буду возить на капельницы. Заходи, работа не ждет.

Толя обживался быстро. Достал свой ноутбук, подключился к сети и за пять минут раскидал объявления по району в соцсети и на «Авито».

– Вывел всё на рабочий комп, Геннадий. Все сообщения будут сюда приходить. Слушай, – он замялся, – давай без этой вежливости. Зови меня просто Толя. Или Толян, как привыкнешь.

Я кивнул, замечая, как его привычная «глиняная» обида на судьбу сменяется азартом.

– Идет, Толя. Остаешься за старшего. Я на линию, надо эти восемнадцать косарей обратно в бюджет загнать.

* * *

Следующий день превратился в бесконечный марафон. График уплотнился до предела. После обеда – за Бароном, грузил его, уже чуть более осознанного, на заднее сиденье и вез в клинику.

Иногда выкраивал час, чтобы заскочить в «Диагност». Там всё крутилось на удивление бодро.

За то время, пока я метался между клиникой и домом, он успел принять первую машину – старую «Гранту». Просто продиагностировал, выявил умирающий датчик коленвала и отправил владельца за запчастями, взяв честные две тысячи.

Второй на очереди была «Хендай Акцент». Там всё оказалось серьезнее – лопнул патрубок радиатора, и антифриз весело заливал генератор. Толя провозился час, заменил шланг, поставил новый хомут и отмыл подкапотное пространство.

А третьим был белый «Ларгус». Толян уже возился с суппортами, изгвазданный по локоть в темной смазке.

– Ген, подсоби! – крикнул он, не вылезая из‑под машины. – Надо тормоза прокачать, клиент скоро вернется. Прыгай в салон.

Я залез внутрь, поморщившись от запаха дешевого табака и залежалой обивки.

– Давай! – скомандовал Толя.

Я начал ритмично вбивать педаль в пол. Под подошвой чувствовалось упругое сопротивление. Кач‑кач‑кач – держу. Резкий запах тормозной жидкости, сухой и едкий, заполнил гараж. Педаль плавно ушла в пол.

– Еще раз!

Мы работали без лишней болтовни. Это было простое и понятное взаимодействие с железом, которое не умеет предавать. Мир вокруг понемногу обретал устойчивость.