Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 61 страниц)

Глава 3

Герман Аркадьевич сказал не «молодец». Он сказал ровнее.

– Геннадий, видеозапись получил. Доверенность фальшивка, это даже через зернистость камеры было видно. Не думаю, что он еще раз по этому эпизоду к вам прийдет.

– Понял. Спасибо, Герман Аркадьевич.

– Не благодарите. Работаю.

Толя пришёл вечером в подсобку. Сел на ящик. Покрутил в руках свою любимую ветошь, смял её и в конце концов отбросил.

– Ген.

– Чего.

– Они не остановятся.

Я не отрывался от ноутбука. Грузил файл «Сергей Анатольевич» в облако.

– Знаю.

– Не, ты послушай. – Он подался вперёд. – Это ж Дроздов. Не пацан с района. У него администрация. Полиция пусть даже часть её. Инспекции эти, хрен знает кто там ещё. А у нас – чего? Двое мужиков в гараже. Ну, еще Серёженька наш, тихий.

– Серёжа справляется.

– Я не про Серёжу. Я про то, что у них система. А у нас только мы.

Я закрыл ноутбук. Посмотрел на Толю.

Он сидел сгорбившись. Спецовка в саже, под глазами тени, на скуле – свежая ссадина, утром об капот приложился. У него на ауре снова появилась серая муть. Тонкая, не густая, но заметная. Вот это мне и не понравилось больше всего.

– Толь.

– А?

– Система работает, пока все молчат. Понимаешь? Один написал жалобу – её под сукно. Второй – тоже под сукно. Третий пошёл в прокуратуру, ему там сказали «недостаточно оснований». И всё, человек ломается. Уезжает. Спивается. Закрывает контору.

– Ну.

– А мы не молчим. У нас камеры. Юрист московский. Пресса. Анна Игоревна сидит и ждёт повода для второго материала. А поводов уже на книгу.

– И чего?

– А то, что один пост в «Серпухов Онлайн» – и эта вся ихняя система начинает трещать. Все эти проверяющие боятся огласки больше, чем Дроздова. Дроздов ему позвонит и поорёт – переживаемо. А когда у тебя фамилия в комментариях висит и под ней пятьсот «позор» – это уже карьера, Толь. А свое кресло они любят сильнее, чем Олега Константиновича.

Толя помолчал.

– Ты, Ген, рассуждаешь, как будто всю жизнь этим занимался.

– Жизнь учила.

Я открыл ноутбук обратно. Поставил курсор.

– Чего пишешь?

– Пост. «Хроника давления на малый бизнес: как „Диагност“ пережил поджог, уголовное дело и три заказные проверки за два месяца».

Толя присвистнул.

– А три – это с запасом?

– Считай. Лосев с канистрой – это про пожар. Земельщики – раз. Пожарка – два. Этот красавец с папочкой – три. До конца недели ещё кто‑нибудь припрётся, я почти уверен. Места есть, очередь свободна.

Он засмеялся. Тихо, плечами.

– Ген, ты псих. Самоуверенный псих.

– Знаю.

Я сидел дома не кухне и писал пост. Уже часа три писал. Не потому что слов не хватало. Хотелось без визга. Сухо, как протокол. Дата, событие, документ, ссылка. Скриншоты мелким, в столбик. Вырезка с видео с Сергеем Анатольевичем, тридцать секунд, самая мякотка, где он доверенностью тычет.

Закончил в начале первого. Перечитал один раз. Второй – не стал. А то найду, к чему докопаться, и буду переписывать до утра, я себя знаю. Нажал «опубликовать».

Лёг спать.

Утром проснулся и первым делом полез в свой пост.

Прищурился, не поверив цифре.

Полторы тысячи просмотров. Комментариев уже за сотню. Я их даже не читал толком. Пролистал по верхам. «Позор», «держитесь, мужики», «пишите в прокуратуру», «у меня тоже было», «у соседа тоже» и «у брата тоже». У всех «тоже». Целый город – «тоже».

И к вечеру – вишенка.

Местный депутат, Корнилов какой‑то, от «Справедливой». Конкурент Дроздова по горсовету. Я про него от Панкратова слышал – настырный, на пятый созыв идёт, Олега Константиновича терпеть не может. Корнилов сделал репост. С припиской: «Вот так у нас в городе „поддерживают малый бизнес“. Не одобряю! Позор.»

Я смотрел на это и тихо посмеивался. Не потому что Корнилов меня полюбил. Он Дроздова не любит. Мне на его мотивы было ровно. Главное – результат.

Потому что теперь любая проверка «Диагноста», любая бумажка, любой мужик с папочкой – это уже не «случайность». Это очередное доказательство. Каждое следующее движение Дроздова теперь работает против него же. Он вляпался в свою тень.

Публичность – оружие. Режет в обе стороны. Дроздов всю жизнь работал в темноте. На свету тараканы бегут. Каждая его атака – мой пост. Каждый пост – гвоздь. Не останавливаться.

В обед позвонила Валерия.

– Видела, – сказала вместо «привет».

– Ну.

– Гена, ты безумец.

– Знаю.

– Красивый безумец.

И вот в этом «красивый» было что‑то такое, от чего у меня в груди стукнуло пару раз не туда, куда положено. Приятно.

– Лер.

– Что.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что не сказала «осторожнее».

Она помолчала. Потом тихо засмеялась.

– А ты бы послушал?

– Нет.

– Поэтому и не сказала. – Пауза. – Только береги себя, Гена. Договорились?

– Обещаю.

Я положил телефон. Подошёл к окну.

Переживает. А в отражении на меня смотрел Гена Петров с улыбкой до ушей.

* * *

В Дубки я приехал к десяти утра. Солнце низкое, белёсое, будто выгоревшее за зиму. Снег у обочин слежался коркой и почернел.

Багажник я открывал осторожно. Торт ехал в небольшой коробке, с кремовыми розами и шоколадной надписью «Зинаиде Павловне – с любовью». Кондитерша в Серпухове, когда я диктовал текст, посмотрела поверх очков так, будто я ей предложил руку и сердце.

– А цифры? Сколько лет?

– Без цифр.

– Точно?

– Точно. Дамам цифры в лицо не тычут.

Рядом с тортом – пакет: хорошая колбаса, сыр, шпроты, мандарины, коробка зефира. Дальше – свёрток с шалью. Я его щупал в магазине минут десять, выбирал, чтоб не колючий. Тонометр в коробке, купил второй, на всякий случай. И, наконец, коробка Станции Макс. Лежала с краю, главный подарок.

Набил руки этим всем – пакеты на запястья, торт перед собой – и пошёл к калитке.

Маркиз сидел на заборе ровно там, где сидел всегда. Рыжий, толстый, с прищуренной мордой кота, который точно знает, кто в деревне главный. На солнце шерсть отливала медью.

Интерфейс выдал ровный зелёный фон. Без единой ряби. Кот был доволен жизнью настолько, что мне стало завидно.

– Здорово, рыжий.

Маркиз лениво поднялся, потянулся всем телом так, что хвост встал трубой, и спрыгнул мне под ноги. Шерсть шваркнула об штанину. Я чуть не споткнулся. Он обошёл меня кругом, потёрся о другую ногу, муркнул как маленький трактор.

– Ну, значит, всё в порядке, – сказал я ему. – Раз ты такой довольный.

Калитка скрипнула. Снег на дорожке расчищен – значит, бабушка сегодня уже бралась за лопату. Или Валя забегала. Я сделал в голове галочку: лопату надо новую, у старой черенок треснутый.

Дверь открылась раньше, чем я успел постучать. Бабушка стояла на пороге в своей вязаной кофте, в платке на плечах, щурилась против света. Маленькая, сухонькая. Глаза как всегда цепкие.

Увидела меня. Увидела торт. Всплеснула руками так, что чуть платок не уронила.

– Генка! Ты что, совсем ума лишился⁈ Зачем ты тратился, он же дорогой, наверное⁈ Мы ж его не съедим весь!

– Бабуль, с днём рождения.

– С днём, с днём, проходи уже, не стой на пороге… Ишь, понабирал всего сколько⁈

– Бабушку Валю позовете.

– Валю позову, ну да. Валя у нас тоже на этот тазик не наляжет, ей же сладкое нельзя, диабетик она.

– Бабуль. Замёрзну.

– Ой, господи, да заходи же ты!

Я протиснулся в сени боком – коробка не пролезала иначе. В доме пахло печным теплом и выпечкой. Знакомо до спазма в горле.

Стол она накрыла загодя. Клеёнка в синюю клетку, в центре – тарелка с пирожками, графинчик с компотом, чашки с васильками. Самовар уже шумел.

Торт мы водрузили на стол, немного сдвинув эти самы чашки.

– Гена, ну зачем такой, – она никак не переставала причитать, ходила вокруг него, как вокруг ёлки. – Это ж сколько денег…

– Зинаида Павловна, имею право.

– Имеет он право… Ладно. А розы‑то красивые.

Сели. Она налила чай – такой, что ложка стояла. Подвинула пирожки.

– С капустой и с яблоком. Капустные сегодня удались, прям удались.

Я взял с яблоком. Тесто тонкое, начинка ещё тёплая. Прожевал. И понял: в Москве за такой пирожок в каком‑нибудь модном месте взяли бы рублей шестьсот, назвали бы «авторским» и положили на доску с веточкой розмарина. А тут – на блюдце с отколотым краем. И в сто раз вкуснее. Парадокс, блин.

– Ну, рассказывай, – она устроилась напротив. – Как там у тебя дела?

– Сначала вы. Как огород?

– Ой, Гена, ну какой огород, февраль на дворе…

– А семена?

И тут она засветилась. Натурально – мигнуло золотистым и мягким.

– Семена я уже разобрала. Помидорки сортирую, в этом году «бычье сердце» хочу попробовать, Валя нахваливала. Огурцы как обычно. И коробочки достала – вон, на подоконнике уже стоят, видишь? К марту начну сеять. Подоконник весь будет в рассаде, ступить негде.

– Теплица на пятачке.

– Теплица, да. – Она тихо засмеялась. – Лишь бы Маркиз как в прошлом году не грыз, как прорастать начнет рассада. Он же всё это нюхает, проверяет. Один раз землю разрыл, паразит. Я ему чуть веником не дала.

– А бабушка Валя как?

Тут аура чуть потускнела.

– Валя плохо, Ген. Артрит ей опять разыгрался. Руки совсем не разгибает по утрам. Я ей грелку отнесла, мазь ту, что еще Максимка привозил, – помогает, она говорит, лучше всех помогает. Но всё равно мается, бедная. А Маркиз‑то опять учудил. Третьего дня, представляешь, крысу притащил. Здоровую такую, с мою ладонь. Положил мне прям в тапок. Я утром встаю, сую ногу – а там ОНО. Я чуть в обморок не упала, ей‑богу. Ору на весь дом. А этот сидит, морду умывает, гордый, как генерал.

Я смеялся в голос, от души, чуть пирожком не подавился.

– Ты чего смеёшься⁈ Я ж правда чуть не померла! Сердце выскочило, я потом полдня валидол под языком держала.

– Бабуль, ну вы ж его сами хвалили – мышелов.

– Хвалила. Только пусть в сени носит, а не в тапок! Я ж ему объясняла. Он не понимает.

– Кот же.

– Кот, да. – Она вздохнула, но в глазах смешинки. – Ладно. Ну а ты как? Ешь нормально? А то худой.

– Ем. Хорошо ем.

– Гастрит?

– Под контролем.

– Под контролем у него… Молоко пей тёплое на ночь. С мёдом.

– Угу.

Чай пили долго. Я ел пирожки и слушал. Про то, как почтальонка опять перепутала ящики и сунула квитанцию за газ соседям. Про то, как у Петровича с угла сломался трактор и теперь вся деревня неделю была без расчищенных дворов. Про то, что в ларьке у Тани подняли цены на хлеб, и Валя ходит ругаться, а Таня говорит «я‑то тут при чём».

А я сидел и впитывал. Ровный бабушкин голос, синюю клетку клеёнки, запах чая с чабрецом из её банки. И думал – вот за это, в общем, и стоит. За пирожок с яблоком на блюдце с отколотым краем. За кота на заборе. За «крысу в тапке».

Если бы мне в прошлой жизни сказали, что я буду сидеть в избе в Дубках и слушать про артрит соседки, я бы сказавшего это в Кащенко отвёз. Лично. Под белы руки. А вот сижу. И ничего. Хорошо сижу.

Чашку она долила третий раз. Я отказываться не стал.

– Бабуль. Я вам ещё подарок привёз.

– Ген, ты ж торт. И шаль вон, я видела, в пакете – думаешь, я слепая? Спасибо, теплый какой…

– Это не всё. Подождите.

Я сходил в сени, принёс коробку. Поставил на стол перед ней.

Она посмотрела на неё. Потом на меня. Прищурилась.

– Это что?

– Это, бабуль, помощник тебе. Алиса называется.

– Какая Алиса?

– Колонка. Умная. Спрашиваешь – она отвечает.

Бабушка отодвинулась от коробки на полкорпуса. Будто я ей на стол гадюку выложил.

– Гена, ты с ума сошёл. Зачем это мне? Я с этим вашим… как его… интернетами не дружу. Сломаю ещё. Унеси.

– Бабуль.

– Унеси, я сказала. Диковинка какая‑то. Я и пользоваться этим не буду. Пыль собирать. Ну зачем, Ген?

– Зинаида Павловна, ну вы сначала хоть посмотрите.

– Что я там посмотрю.

– Полчаса. Не понравится – заберу. Слово даю.

Поджала губы. Помолчала. Махнула рукой – мол, делай что хочешь, всё равно от тебя не отвяжешься.

– Кстати. Где телефон, который я вам оставлял?

Аура у неё мигнула озорным, девчоночьим жёлтым.

– Так я ж его спрятала, Гена. Чтоб никто не видел. Всё, как ты говорил.

– И где?

– А я тебе сейчас покажу.

Она встала, сходила в горницу и вернулась со шкатулкой. Той самой, с перламутровыми вставками, в которой раньше лежали её серьги. Открыла. Внутри, на бархате, лежал телефон. Как реликвия в музее.

Я улыбнулся. Вот же ж конспиратор.

– Молодец, Занаида Павловна. Давайте его сюда. Будет ему теперь официальное прикрытие.

– Какое прикрытие?

– Сейчас увидите.

Я распаковал Станцию. Цилиндр, тёмно‑серый, увесистый. Бабушка следила за каждым моим движением как сапёр. Воткнул в розетку. Шнур протянул по плинтусу, чтоб Маркиз не зацепил. Включил телефон, раздал интернет. Подключил Алису. Светящееся кольцо моргнуло, побежало по кругу.

– Гена. Она моргает.

– Так и должно.

– А это не опасно?

– Это лампочка.

– Ну, лампочка лампочкой…

Кольцо успокоилось.

– Смотрите, Зинаида Павловна, – показывал я, как настоящий мастер настраивая прибор. – Алиса, какая сейчас температура?

«Сейчас в деревне Дубки минус один градус, осадков не ожидается. Завтра около нуля, ясно».

Бабушка всплеснула руками. Чашка подпрыгнула на блюдце.

– Гена! Что это она⁈ Это она прогноз погоды, чтоб знать⁈ Откуда ж она знает, что мы в Дубках⁈

– Бабуль, она всё знает.

– Как это всё?

– А вот так. Алиса, который час?

«Сейчас двенадцать часов сорок семь минут».

– Батюшки.

– Алиса, сколько будет семь умножить на восемь?

«Семь умножить на восемь равно пятьдесят шесть».

– Гена. Она и считает⁈

– И считает. Алиса, расскажи анекдот.

«Заходит улитка в бар, а бармен её выкидывает. Через год улитка возвращается и говорит: ну и за что?»

Бабушка моргнула. Потом тихонько хихикнула в ладонь.

– Ну дура какая… Ой, прости, господи… А что ещё она умеет?

– Много чего. Алиса, добавь в список покупок хлеб.

«Хорошо, добавила хлеб в ваш список покупок».

– Это что ж, она и в магазин со мной пойдёт?

– В магазин, бабуль, вы уж сами. А она напомнит. Скажете – «Алиса, что у меня в списке», она зачитает.

В ауре уже плыл нежно‑малиновый.

– А ещё, она кино показывает.

– Какое кино?

– Любое.

Она посмотрела на меня. Потом на колонку. Потом снова на меня.

– Гена, ну что ты такое говоришь? Как это кино показывает?

– Алиса, включи «Никто кроме тебя» с Андреасом Гарсиа. «Поиск по видео».

На экране телевизора – я его подключил заранее, пока она коробку разглядывала, – высветилось несколько окошек с превьюшками. Латиноамериканские страсти, всё как полагается – чёрные брови, белые зубы, кто‑то кому‑то даёт пощёчину.

– Алиса, включи первое видео.

Пошла заставка. Та самая, с гитарным переборчиком, под который полстраны в девяностых откладывало все дела.

Бабушка медленно поставила чашку. Морщинки вокруг глаз чуть разошлись.

– Гена, – прошептала она. – Это ж мой любимый сериал. Это ж… мы с Иришкой все серии смотрели. Все, до единой! У соседки телевизор был, у нас не работал, мы к ней бегали. Я с работы – и сразу к ней. Иришка тоже. Чуть не дрались за лучшее место на диване.

Голос подрагивал.

– Алиса, стоп.

Картинка замерла.

– Бабуль. Это ещё не всё. Алиса, включи фильм «Продавщица фиалок» с Сарой Монтьель.

В этот раз даже выбора не было – фильм пошёл сразу. Сара Монтьель в шляпке, букетик фиалок, испанские песни.

Бабушка не двигалась. Смотрела на экран. Потом медленно перевела взгляд на меня.

И вот тут я понял, что прокололся. По полной.

Глаза у неё стали другие. Очень внимательные. Так смотрят, когда складывают два и два.

Аура – блииин. Аура пошла такой осторожной, прозрачной паутинкой. Не так, как у человека, который что‑то заподозрил. Тоньше. Как у того, кто услышал знакомую мелодию из соседней комнаты и пытается вспомнить – откуда он её знает.

– Гена, – тихо сказала она.

– А?

– А это ведь мы тоже с Максимкой смотрели. Когда он маленький приезжал. Я ему всё рассказывала, кто кого любит, кто кому сын. А он сидел и всё слушал.

У меня под рубашкой по лопатке поползла капля. Не от жары.

– И фильм этот, испанский. Тоже вместе с ним смотрели. Он же ко мне приезжал летом, когда мама на работе оставалась. Мы по вечерам и смотрели всё это. – Она помолчала. – Это он тебе тоже рассказывал? Ну, Максимка мой?

Чашка в её руке стояла ровно. Слишком ровно. Так держат, когда не хотят, чтоб дрожала.

Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Рыба на берегу, ёлки‑палки.

В голове было пусто, как в гараже Палыча перед заселением. Ни одной нормальной фразы. Сказать «да, рассказывал» – она не поверит. Уж слишком точное попадание. Сказать правду – сесть напротив, выдохнуть и начать с «бабуль, ты только не пугайся».

А Сара Монтьель на экране продолжала петь про фиалки.

Глава 4

Калитка хлопнула так, что Маркиз с подоконника подскочил и испуганно покосился в сторону двери. Я ещё не придумал, что отвечать на бабушкин вопрос, а в сени уже ворвалось розовое. Как бы это не звучало, в этот раз, вынужден признать, меня спасла Людмила.

– Геночка‑а‑а! Привет!

Люда влетела на кухню в облаке своих приторных духов, в розовом пуховике нараспашку, с банкой варенья наперевес. Малиновое, ну а какое же ещё. Точно такое же, как описывал Серёженька.

– Баб Зин! С днём рождения тебя, дорогая моя! – она поставила банку на стол прямо рядом с тортом, наклонилась и чмокнула бабушку куда‑то в район платка. – Здоровья тебе сто лет, и чтоб Гена твой тебя радовал, и…

Бабушка моргнула. Раз, другой. Та тонкая паутинка, что меня загоняла в угол ещё минуту назад, схлопнулась. Сверху лёг привычный фон – с лёгкой досадой, без злости. «Ну вот, началась песня». Я мысленно поставил Людмиле памятник. Прям тут, между самоваром и её банкой.

– Спасибо, Людочка, спасибо. Садись, чаю налью.

– Ой, баб Зин, я на минуточку, я ж знаю, у вас тут праздник семейный… – Люда плюхнулась на табурет так, будто эта «минуточка» часа на два, не меньше. Стрельнула в меня глазами. – Геночка, а ты загорел, что ли?

– Февраль, Люд. Где загорать‑то.

– Ну подтянулся, я ж вижу. Стройный стал. – Торт то какой привез, как на свадьбу. – Она оттяпала себе большой кусок торта, не мелочась. – Геночка, а ты ж там один в Серпухове‑то своём. Ну как так, а? Такой мужчина.

Я отхлебнул чая. Маркиз снова запрыгнул на подоконник и смотрел оттуда на Люду так, будто она ему лично должна.

– Кстати, Люд. Как там «Матиз»?

Вилка с куском торта зависла на полпути ко рту.

В ауре у неё мигнуло. Не то чтобы стыд. Так, тень его. Пристроилась с краю и тут же отползла обратно – мол, ну а чё такого‑то. На корне языка проступило чуть кисловатое. Без жжёной резины. Так, бытовая такая полуправда.

– Матиз? – переспросила она, будто впервые это слово услышала. – А‑а, Матиз! Ну заве‑ёлся, заве‑ёлся. Серёженька же у тебя – ну такой мастер, я тебе скажу. Серьёзный, обстоятельный. Я ему блинов напекла, он три тарелки съел, представляешь?

– Три.

– Ну, может, две. – Люда положила в рот кусочек тортика. – Геночка, а вот я что хотела. Мне ж в Москву надо смотаться. На «Садовод», понимаешь? Семена там, плёнку для парничка, ну и так… по мелочи – вещи кое‑какие прикупить, купальник – лето же скоро. А одной‑то страшно, Ген, ты ж сам знаешь, какие там нынче… Украсть могут. Сумочку выхватят – и поминай как звали.

Бабушка сидела напротив и пристально смотрела в чашку. Уголок рта у неё подрагивал. Готов был поклясться – еле сдерживается.

– А Серёженька твой, – заходила Люда уже на третий круг, – мужчина видный. Я при нём бы не побоялась. Уж он‑то меня в обиду не даст. Ну может, а, Геночка? Он же у тебя там простаивает иногда?

«Простаивает». Серёга у нас сейчас, между прочим, под «Маздой» лежит. Простаивает он, ага. Как Маркиз в перерывах между крысами.

– Спрошу его, Люд.

– Спросишь? – Она выпрямилась на табурете, как первоклашка. – Ой, Геночка, спасибо! Я ж не нахаляву, я и за бензин, и за время…

– Спрошу, спрошу.

– Ну всё, побежала! Баб Зин, торт у вас царский, ох и Гена у тебя!

Чмокнула бабушку, ткнулась мне куда‑то в скулу губами – я и отстраниться не успел, – и розовое вынеслось обратно в сени. Калитка громыхнула. Маркиз на подоконнике выдохнул и принялся умываться.

Бабушка подняла на меня глаза.

– Серёженька, значит.

– Серёженька, бабуль.

– Это который, помощник твой новый?

– Он самый.

Она медленно покачала головой. Хихикнула в чашку.

– Ну Людка. Ну зараза.

– Бабуль. Не сдавайте меня ей. Но мне жалко Серёгу. Он хороший парень, спокойный. А как там на «садоводе» гулять с ней будет – жалко мне его, она ж от него не отцепится.

– Не сдам, не сдам. – Махнула рукой.

Ещё с полчаса я мучил бабушку Алисой. Она запоминала с той дотошностью, с какой раньше переписывала рецепты в общую тетрадку. «Алиса, погоду. Алиса, время. Алиса, кино». Один раз попросила «Алиса, расскажи про артрит» – и Алиса честно зачитала первые три предложения из медицинской статьи. Бабушка кивнула с серьёзным видом.

– Толковая девка.

– Бабуль, это программа.

– Программа, программа… А по делу же.

К Саре Монтьель и к Максимке она больше не возвращалась. Но я видел – крутится вопрос. Не на поверхности. Где‑то глубже. Сидит, как Маркиз в засаде, и ждёт. Аура изредка проскакивала той самой паутинкой. Тонкой и прозрачной, почти не заметной. Почти.

На пороге я её обнял. Маленькая совсем, под подбородок мне.

– Бабуль, я скоро снова приеду.

– Угу. Ты Алисе скажи, чтоб напомнила.

– Алиса, напомни Гене приехать в гости.

«Хорошо, напомню».

Бабушка фыркнула в платок.

* * *

В Серпухов я въехал уже в темноте. Поставил «Кию» на привычное место, поднялся, сбросил куртку. Телефон ёкнул в кармане ровно тогда, когда я открывал холодильник.

«Как прошёл день рождения бабушки?»

Валерия. Я закрыл холодильник – так и не достав ничего. Сел к столу, повертел телефон в руках. Подумал, как это вообще пересказать – Люду в розовом, банку варенья, Сару Монтьель и тонкую паутинку в бабушкиной ауре.

Никак не пересказать.

«Отлично. Шаль понравилась, Алиса тоже. Кот поймал крысу. Торт был вкусный. Жизнь прекрасна».

Отправил.

Три смеющихся эмодзи прилетели почти сразу. Потом – «Кот? Крысу⁇ Подробности!!»

Я открыл журнал вызовов. Палец завис над «Валерия».

Нажал.

Ответила на первом же гудке.

– Ну ты и оперативный. Я только написала.

– Я тоже скучал.

В ответ был лишь смех. Добрый такой, искренний.

– Что?

– Ничего. Приятно. Рассказывай.

Я зажал телефон между ухом и плечом и полез в холодильник по второму заходу. На полке лежал кусок говядины – вырезка, брал на рынке у мужика с усами как у Будённого. Рядом – лук, пара морковок, кабачок и болгарский перец.

– Лер, я сейчас буду готовить. Стук ножа в трубке вытерпишь?

– Готовить? Ты?

– А что такого.

– Гена. Ты в прошлый раз сказал, что у тебя кулинарный потолок – пельмени из пачки.

– Я скромничал.

– Угу.

Я достал доску, шлёпнул мясо на разделочную. Включил громкую связь, телефон – на подоконник, экраном ко мне.

– Тааак, а что готовишь.

– Ну… Вот, достал овощи, еще говядину. Мужик клялся, что бычок ел только клевер и думал о вечном..

– Ты доверчивый.

– Я голодный. Это разные люди.

Она засмеялась. Тихонько. Я нарезал лук кольцами – не мелко, как в кулинарных шоу, а по‑человечески. Глаза тут же щипнуло.

– Лер.

– А?

– Если я сейчас заплачу, так и знай – это лук.

– Принято к сведению.

– Просто, чтоб без иллюзий.

Мы смеялись оба.

Мясо я порезал поперёк волокон. Этому меня в прошлой жизни учил один шеф в Барвихе, на каком то мастер‑классе.

– Лер, а ты ужинала?

– Я яблоко съела.

– Это не ужин.

– Это ужин занятой женщины.

Сковорода уже шипела. Я кинул мясо – оно зашкворчало так, что Валерия в трубке охнула.

– Ого. Это что было?

– Это был момент истины. Мясо встретилось со сковородкой.

– Звучит многообещающе.

– Лер, ты вообще о чём думаешь.

– О еде. Ты сам начал.

Я хохотнул. Перевернул кусок щипцами. Корочка пошла такая, что хоть в учебник. Я аж сам себе кивнул – мол, молодец, Петров, не безнадёжен. На четвёртом десятке наконец научился жарить мясо. Хвалю.

– Лер.

– Что.

– Ты сейчас где?

– На диване. С ноутбуком.

– Закрой ноутбук.

Пауза. Шорох. Щелчок.

– Закрыла.

– Молодец.

– Что дальше.

– Дальше ты мне рассказываешь, как у тебя прошёл день. По минутам.

– Гена, ты с ума сошёл? У меня день начался в шесть утра.

– Вот с шести и начинай.

– Ты издеваешься.

– Я режу овощи. Мне нужен фоновый шум.

– Я тебе фоновый шум?

– Ты мне приятный фоновый шум. Это разные вещи.

– Ладно. В шесть прозвенел будильник. Я его выключила и проспала ещё двадцать минут.

– Бунтарка.

Лера хмыкнула.

– В шесть двадцать встала, пошла на кухню…

И так она говорила. Минут десять.

Я слушал и резал перец. Потом морковку – соломкой. Бросил всё к мясу, плеснул соевого, кинул перца. Помешал.

– Лер.

– Что.

– У меня сейчас пахнет так, что я готов сам у себя одолжить денег и заплатить, чтоб наброситься на еду.

– Хвастаешься.

– Разве что самую малость.

– Это одно и то же.

– Не придирайся.

Я снял сковороду с огня. Достал тарелку, положил мясо. Овощи рядом. Сел. Вилка, нож. Телефон – напротив, экраном ко мне.

– Лер.

– А?

– Я ем.

– Слышу.

– Это нормально, что я при этом с тобой разговариваю?

– Это, Гена, у нас называется «ужин по телефону».

– Романтично.

– Ты издеваешься?

– Нет. Серьёзно.

В трубке стало тихо.

– Ты тут?

– Ага.

– Я что‑то не то сказал?

– Ты сказал то. Кушай давай, а я буду дальше рассказывать.

И она рассказала. Про то, как в детстве у бабушки в Ростове ела борщ и как дед всегда говорил, что мужик должен есть так, чтоб «было слышно за два двора». Но это сейчас не про меня. Про то, что ей сейчас хорошо. Что она не помнит, когда в последний раз вот так – просто лежала и с кем то разговаривала. Без повестки, без «давай к делу».

Я доел. Отодвинул тарелку. Моя очередь была рассказывать. И я рассказал как поздравил бабушку, какой был торт, как учил пользоваться Алисой, как та удивлялась её ответам. Лера смеялась, когда я сказал что учудил Маркиз и сказала, что выбросила бы тот тапок вместе с трофеем кота. Про Люду я само‑собой не рассказывал – это было лишнее. Закончил тем, что бабушке понравились анекдоты от Алисы, парочку пересказал.

Лера смеялась. По‑настоящему, в голос.

– Спокойной ночи, Гена.

– И тебе, Лер.

– Целую.

– Угу.

Положил телефон экраном вниз. Посидел минуту, глядя в окно. Фонарь, снег, чья‑то «Лада» с белой шапкой на крыше. Тихо.

Встал. Помыл тарелку. Сковороду оставил отмокать до утра.

Пошёл спать.

Будильник как обычно разбудил в семь. Я даже не дёрнулся – открыл глаза и лежал, слушая, как на кухне попискивает мультиварка. Каша готова. Звук уже привычный, как когда‑то вибрация телефона на тумбочке в «Временах года».

Сел. Спустил ноги на пол. Тело отозвалось ровно, без скрипа в пояснице и без ощущения, что тебя ночью молотили мешком с песком. Овсянка, гараж, Барон по утрам. Пробежки. Не курить, не бухать, не жрать после девяти (по‑возможности). Тело Гены, видать, не верило своему счастью. Я, если честно, тоже не очень.

Зашел в ванную, включил свет и посмотрел в зеркало.

Я постоял, разглядывая мужика напротив. Темно‑русые волосы, нормально подстриженные. Щетина не как у бомжа на остановке, а по форме челюсти. Глаза серо‑голубые, ясные. Без тех фиолетовых синяков, которые были, когда я первый раз сюда заглянул и чуть не сел на край ванны от увиденного.

И вот тут странное. Это был не Макс Викторов и не тот Гена Петров, которого я застал, как заброшенный дом с проваленной крышей. Это был я.

– Доброе утро, – сказал я отражению.

Овсянка, банан кружочками, два тоста, зелёный чай. Желудок Гены принимал это всё как старый пёс – молча, благодарно, не вспоминая прошлую жизнь, где он встречал утро с похмелья и сигареты натощак.

Макс внутри меня, тот самый, который раньше орал «это что, концлагерь?», сидел тихо. Привык. Иногда ныл, когда я в очередной раз кидал в чашку пакетик, а не молотил эспрессо на кофемашинке. Но ныл вяло, для проформы.

Я жевал и листал телефон.

Три записи на «Диагност» – «Логан», «Солярис» и аноним с пометкой «Проверить что гремит». Сообщение от Толи: «Ген, станок для шиномонтажа видел на Авито за 80 тыс., посмотри. Три года в эксплуатации, говорят живой». Я мысленно поставил галочку. Восемьдесят. Не разорит.

Дальше Оля Курочкина: «Reels набрал 5 тысяч, мы в топе!». И эмодзи салютов столько, что экран еле поместил. Я улыбнулся. Пять тысяч – это, конечно, не Bloomberg. Но для серпуховского сервиса, где мужик в спецовке объясняет, как не быть лохом на диагностике, – вполне.

Последнее. «Доброе утро ☀️».

Валерия. Без подписи, без вопросов, ничего. Солнышко. Я смотрел на это солнышко секунд пять, и в груди стукнуло мягко, не туда, куда положено по анатомии. Написал «Поедешь сегодня в офис или из дома?». Стер. Написал «Доброе утро ☕». Отправил.

Идиот. Ну и ладно.

Джинсы нормальные, не те, в которых Гена в первый день встречал меня в зеркале, как привет из девяносто восьмого. Свитер – тёмно‑синий, чуть колючий по шее. Куртка. Ботинки.

Закрыл дверь, ключи положил в карман.

На лестнице меня встретил знакомый цокот когтей. Барон вылетел из‑за угла, как мохнатая торпеда, и впечатался мне в ноги. Хвост работал на оборотах вертолёта. теплый язык прошёлся по тыльной стороне ладони – я даже отдёрнуть не успел.

– Барон, ну ты что. Я ж не колбаса.

Интерфейс рядом с ним привычно молчал. Будто кто‑то выключил все радиостанции и в эфире только белый шум – тот, под который хорошо засыпать.

– Доброе утро, Геночка.

Тамара Ильинична стояла на пролёте ниже, в халате под пуховиком, с поводком в руке. Седой пучок чуть растрепался.

– Доброе утро, Тамара Ильинична.

Она посмотрела на меня. Прищурилась. Так смотрят через окошко на почте, проверяя – твой это паспорт или ты по чужому за посылкой.

– Ты сегодня какой‑то… светлый.

– Светлый?

– Светлый, светлый. Случилось чего хорошее? Ты скажи, я тоже порадуюсь.

Я почесал Барона за ухом. Он закрыл глаза от удовольствия.

– Ничего особенного, Тамара Ильинична. Просто утро хорошее.

– Ну дай‑то бог, дай‑то бог. – Она дёрнула поводок. – Барон, пошли домой, а Гену на работу пора.

Барон послушно пошел домой.

«Киа» завелась с пол‑оборота. Печка зашипела, правда, ещё холодная. Я воткнул заднюю, выехал со двора, проехал вдоль ряда сонных машин. Включил навигатор.

Заказ уже висел. Подача через пять минут, Ворошилова, до автовокзала. Обычный утренний заказ.

Я тронулся.

И тут телефон в подстаканнике пискнул вызовом.

Незнакомый. +7 (495)… Москва.

В голове щёлкнуло сразу штуки четыре версии. Каспарян? Вряд ли. Налоговая? Рано, восемь утра. Журналисты? Анна Игоревна звонит со своего, её номер я знаю. Мошенники?

Кто‑то новый.

Я съехал на обочину. Поставил аварийку. Не люблю говорить за рулём с незнакомыми. Тем более с московскими.

Один гудок. Второй. Третий. Пусть подождёт. Кто бы ты ни был, друг мой, я уже не тот мальчик, который хватает трубку с первой ноты.

– Алло?

Пауза.

Не та, когда связь плохая или когда секретарь переключает на босса. Другая. Будто на том конце кто‑то стоит у края бассейна и решает – прыгать или развернуться.

– Геннадий Дмитриевич Петров?