Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 61 страниц)

Внутри дома царила совершенно особенная, густая магия настоящего Рождества. Раскаленная печь выдыхала ровный, обволакивающий жар. В воздухе стоял одуряющий аромат смолистой хвои, перемешанный с нотками печеного гуся с антоновскими яблоками и какой‑то неуловимой домашней выпечки. Это был запах детства. Зинаида Павловна немедленно засуетилась у стола, выставляя тарелки, нарезая домашние соленья и хлопоча так, словно я вернулся с затяжной войны. Я же разбирал пакеты, расставляя все по местам, на которые она указывала.

– Максимка‑то… – она внезапно замерла посреди горницы с глубоким блюдом в руках. Её взгляд затуманился, устремившись куда‑то сквозь бревенчатую стену. Ореол золотистой радости в интерфейсе потускнел, сменившись глубоким, пронзительно‑синим свечением щемящей тоски. – Он ведь в детстве всегда на Рождество у меня был. Маленький такой, вихрастый, всё вокруг печи крутился, гуся ждал… Не звонил он тебе, Гена? А то я телевизор‑то совсем включать боюсь, там сущие страсти про него рассказывают.

В горле моментально образовался жесткий и колючий ком. Макс Викторов внутри меня заорал, требуя признаться, обнять эту крошечную старушку и сказать, что он жив. Но я заставил себя промолчать. За этим порывом пришло другое чувство – горькое и выжигающее изнутри сожаление. Я вспомнил, как будучи успешным миллиардером, не находил времени заехать в эти самые Дубки. Оправдывался совещаниями, слияниями и постоянными перелетами. Откупался дорогими лекарствами через помощников. Время утекало сквозь пальцы, как сухой песок, забирая драгоценные моменты, которые можно было провести за этим самым столом. Бабушка моложе не становится, а я потерял столько времени.

– Нет, бабушка. Не звонил пока, – я осторожно коснулся её морщинистой руки, стараясь вложить в жест максимум возможного тепла. – Дела у него там, сами знаете. Связь плохая.

– Ох, дела… – она горестно вздохнула, опуская блюдо на скатерть. – Лишь бы живой был. А остальное всё – прах.

Тихую атмосферу праздника разорвал громкий стук, и в дом ввалилась Люда. Вслед за ней ворвался клуб морозного пара и резкий, химический шлейф приторно‑сладких духов, напрочь перебивший аромат хвои.

– Ой, Геночка приехал! Какая встреча! – заворковала она, скидывая пуховик. Интерфейс немедленно замигал ядовито‑розовым, игривым цветом, от которого на зубах скрипнула виртуальная сахарная пудра. – А я вот прям сердцем чуяла! Весь вечер на дорогу поглядывала.

Люда по‑хозяйски плюхнулась на табурет рядом со мной, снова нагло нарушая мои личные границы. Она то придвигалась так близко, что наши плечи соприкасались, то невзначай касалась моего колена, рассказывая какие‑то пустые новости.

– Людка, угомонись ты ради Христа! – прикрикнула на неё Зинаида Павловна, вытирая руки о передник. – Дай мужику с дороги поесть нормально. Ишь, вьется как муха над вареньем.

– Да ладно вам, баб Зин, мы ж по‑соседски, – Люда поправила крашеные волосы, бросая на меня многозначительные взгляды. – Гена, ты в Москве долго еще крутиться будешь? Может, сходим куда‑нибудь, я скоро как раз в столицу собираюсь. Я там места хорошие знаю.

От необходимости вежливо отшивать навязчивую соседку меня спас Маркиз. Огромный рыжий кот бесшумно спрыгнул с теплой лежанки, подошел ко мне и основательно, с деловитым урчанием устроился на коленях, выпустив когти. Я принялся чесать его за мохнатым ухом, благодарно наслаждаясь пушистым щитом между мной и Людой.

Спустя пару часов время подошло к отъезду. Люда осталась за столом, а я вышел в холодные сени, накидывая куртку. Бабушка семенила следом.

– Ба… Зинаида Павловна, – я остановился у самой двери, застегивая молнию. – Я всё спросить хотел. У вас телефон‑то мобильный есть? Нормальный, чтобы связаться можно было без посредников, – я кивнул в сторону горницы, где осталась сидеть Люда.

Она махнула сухенькой рукой.

– Да лежит где‑то, Максимка покупал еще. Не люблю я их, Гена. То пищат, то светятся. То звонят какие‑то ироды, цифры с карточек выпытывают, жулики окаянные. Мне и так спокойно.

Я покачал головой, глядя в её выцветшие, но всё еще ясные глаза.

– Значит так, договоримся. В следующий раз я привезу вам нормальную, чистую сим‑карту. Вставим в аппарат. И номер этот вы больше вообще никому не даете, договорились? Сохраню свой номер и выставлю не принимать неизвестные звонки. Только я буду звонить и вы мне. И никакие жулики вас не потревожат, никто лишний не дозвонится. Хорошо?

Она чуть помолчала, теребя край пуховика, а затем согласно кивнула.

– Ну, раз так советуешь, Гена… Привози. Пусть будет наша с тобой связь.

Она подошла ближе и крепко, по‑матерински приобняла меня. Синее свечение интерфейса сменилось ровным, умиротворяющим сапфировым покоем.

– Ты уж на Людку‑то нашу не серчай, Гена, – понизив голос, доверительно произнесла она. – Она как мужика нормального, трезвого видит, так у неё в голове что‑то перемыкает, начинает крутиться так вот глупо. А так‑то баба она хорошая. Работящая, не злая совсем. Просто одинокая больно.

– Да я всё понимаю, – я осторожно приобнял её за узкие плечи, чувствуя, как хрупка эта жизнь. Макс Викторов с его миллионами и схемами полностью растворился, оставив лишь мужчину, прижимающего к себе единственного родного человека. – Не обижаюсь я.

– Ты приезжай, внучок, – прошептала она, утыкаясь лицом мне в плечо. – Старая я стала. Как минутка появится свободная – заезжай.

– Обязательно приеду. На следующей неделе ждите, с телефоном разберемся.

Я вышел на морозное крыльцо и сел в застывшую машину. Поворачивая ключ зажигания, бросил взгляд на окна сруба. В мягком, желтоватом свете абажура маячил силуэт Зинаиды Павловны. Я передвинул рычаг в положение «Драйв», ощущая, как этот тихий рождественский вечер оставил внутри прочный, серебристый стержень спокойствия.

Глава 7

«Киа» неохотно жевала припорошенный реагентами асфальт Московского шоссе. Я возвращался с очередного заказа, бездумно скользя взглядом по обочинам, где грязные сугробы сливались с серыми фасадами промзон. У самого въезда в город, прямо по соседству с кислотно‑синей заправкой «Газпромнефть», моё внимание зацепилось за приземистую коробку. Обычный бетонный бокс, примерно сорок пять квадратов полезной площади, закрытый старыми воротами‑ракушкой. Ветер трепал оторванный край выцветшего баннера, на котором едва угадывались буквы «Шиномонта…». Сквозь щель между створками проглядывал массивный силуэт двухстоечного подъёмника. Идеальная локация. Трафик плотный, заправка даёт стабильный поток потенциальных клиентов, а внешний вид отпугивает конкурентов.

Я сбросил скорость, включил поворотник и плавно съехал на укатанный снег перед воротами. Заглушил мотор. Вышел наружу, ежась от пронизывающего ледяного ветра. Подошёл ближе к воротам, рассматривая навесной замок, давно покрытый слоем ржавчины. На куске картона, примотанном к створке синей изолентой, маркером был выведен номер телефона и слово «Аренда». Я достал из кармана смартфон. Пальцы быстро набрали комбинацию цифр. Гудки шли долго и тягуче, пока в динамике не раздался скрипучий, чуть надтреснутый старческий баритон. Заверил владельца, что нахожусь прямо у ворот и готов к предметному разговору прямо сейчас.

Спустя пятнадцать минут к гаражу подъехала старенькая, но идеально ухоженная «Нива». Из салона выбрался мужчина. Сухопарая, прямая фигура, несмотря на явный возраст за семьдесят. Одет в добротную, хоть и потертую штормовку военного образца, на голове – аккуратная ушанка. Черты лица рубленые и острые, глаза внимательные, с прищуром человека, привыкшего работать с точными механизмами. Он представился Игорем Палычем. Бывший ведущий инженер завода «Металлист», ныне – пенсионер, пытающийся сдать этот бетонный актив уже третий год подряд.

– Берут, понимаешь, а толку ноль, – проскрипел старик, звеня пухлой связкой ключей и пытаясь вскрыть замок. – Один месяц покрутятся, потом ноют, что сезон мёртвый. Другие просто ключи под кирпич бросают и испаряются. Надоела эта чехарда, сил нет.

Я протянул руку для приветствия. Его ладонь оказалась сухой, жилистой и удивительно крепкой для его возраста. В момент нашего тактильного контакта интерфейс взорвался водопадом информации, сметая все мои защитные ментальные блоки. Пространство вокруг Игоря Палыча залило светло‑голубым свечением – кристально чистой и звенящей честностью, что было редкостью в наше время. Никакого двойного дна или попыток всучить неликвид. За этой голубизной плотной стеной нависал серый, удушливый туман. На языке появился привкус залежалой пыли и валидола. Одиночество. Глубокое, въевшееся в кости. Старик обмолвился, пока мы шли к воротам, что супруга преставилась два года назад, а дети обосновались в Москве и вспоминают об отце от силы раз в месяц. Но прямо сквозь этот серый морок пробивался тонкий, пульсирующий янтарный огонёк надежды. Он искренне хотел верить, что этот странный таксист перед ним наконец‑то окажется тем самым нормальным арендатором.

Замок поддался с жалобным скрежетом с третьего раза. Игорь Палыч с усилием толкнул створку, впуская свет в пыльную утробу гаража. Внутри пахло застарелым машинным маслом, сыростью и гниющим картоном. Я шагнул внутрь, включая сканер бизнесмена. Подъёмник – старенький Nordberg. Убитый в хлам, весь в подтеках, но станина целая. Замена гидроцилиндра и комплекта уплотнителей вернет его к жизни. В центре смотровой ямы кто‑то устроил стихийную свалку из рваных покрышек и пустых пластиковых канистр. Электрика представляла собой жуткое зрелище: пучки проводов свисали со стен, словно лианы, скрученные изолентой полувековой давности. Но кабель медный, сечение хорошее.

Я поднял взгляд. Сквозь две трещины в бетонных плитах перекрытия на пол медленно оседали снежинки. Ворота скрипели так, словно их не открывали несколько лет. Я молча прошёл вдоль стен, касаясь рукой холодной поверхности бетона, оценивая масштаб предстоящего бедствия. Это был не готовый бизнес. Это был труп, который предстояло реанимировать дефибриллятором.

– Тридцать тысяч в месяц хочу, – произнёс старик, внимательно следя за моей реакцией. – Свет по счетчику.

Я повернулся к нему, пряча руки в карманы куртки.

– Игорь Палыч, давайте начистоту, – я говорил спокойно, без наезда, но предельно твердо. – Здесь работы непочатый край. Крыша течет прямо на электрический щиток. – Я ткнул пальцем на след от подтека. – Если я сейчас подниму машину, то ворота закроются только с помощью кувалды. Я предлагаю двадцать пять тысяч. Но первые два месяца я вам не плачу ни копейки. Взамен – я своими руками, за свой счет, перекрываю крышу, меняю петли на створках, полностью перебираю щиток и меняю гидроцилиндр на этом вашем динозавре. К весне у вас будет не бетонный мешок с мусором, а полноценный рабочий бокс.

Интерфейс старика дрогнул. Серый туман одиночества слегка рассеялся, а янтарный огонёк вспыхнул куда ярче, отдавая вкусом теплого меда на моём нёбе. Он молчал секунд десять, обдумывая предложение. Его инженерный ум просчитывал выгоду: получить живые деньги сейчас или получить отремонтированный актив в перспективе. Старик кивнул, решительно протягивая руку. Договор был заключен.

Вернувшись вечером в свою хрущевку, я открыл старый ноутбук. Мне нужно было проверить документы Гены. Кликая мышкой, я зашел на сайт налоговой. ИП Петров Г. Д. – статус активен. Основной ОКВЭД «Техническое обслуживание и ремонт автотранспортных средств» гордо красовался в выписке. Налоговая задолженность – нули. Гена регистрировал это всё еще для своего сгоревшего «Гена‑Сервиса», скрупулезно и педантично. Внутри меня шевельнулось странное, почти отцовское чувство ответственности. Этот бумажный статус, который Гена лелеял как мечту о собственном деле и потеряв друга в пожаре, сейчас получал второй, неожиданный шанс.

Следующий этап погрузил меня в пучину бюрократического ада. Регистрация онлайн‑кассы через приложение «Мой налог». В моей прошлой миллиардерской жизни этот процесс занимал у юридического отдела Макса Викторова ровно тридцать минут. Я просто подписывал готовую бумагу, не вникая в алгоритмы. Сейчас же Гена‑таксист сидел на просиженном диване второй вечер подряд, матерился сквозь зубы и пытался продраться сквозь дебри электронной цифровой подписи и криптопровайдеров. Пальцы с остервенением тыкали в экран смартфона. Когда система наконец выдала заветное сообщение «Квитанция о регистрации ККТ успешно сформирована», я выдохнул так, словно пробежал марафон.

Утром наступило время заняться фасадом. Я заехал в неприметную типографию на окраине Серпухова. Менеджер, жующая жвачку девица, вяло предложила мне каталог с яркими, перегруженными макетами.

– Никакого золота, никаких логотипов и прочей мишуры, – отрезал я, придвигая к ней лист бумаги с наброском. – Сделайте простой, контрастный рекламный баннер. Черный фон, белые рубленые буквы. Одно слово крупно: «ДИАГНОСТ». Ниже приписка: «Честная диагностика за 30 минут. 2000₽». Всё.

Мне не нужна была мажорная клиентура на новеньких «Мерседесах». Моя целевая аудитория – нормальные мужики на «Солярисах» и подержанных «японцах», которые ищут правду о состоянии своих машин, а не бесплатный кофе в зоне ожидания и рассказы о сломанных деталях, которые на самом деле в порядке.

Ремонт бокса растянулся на долгих пять суток. Я превратился в универсальную чернорабочую единицу. В первый день я полез на крышу с газовой горелкой и рулонами рубероида. Мороз обжигал лицо, ветер пытался скинуть вниз, но мышечная память Гены работала безупречно. Руки сами раскатывали битумную мастику, наплавляя гидроизоляцию на старый бетон сноровистыми, точными движениями. Запах горячей смолы въедался в волосы и куртку. На второй день я болгаркой срезал старые, проржавевшие петли с ворот и приваривал новые. Искры летели во все стороны, оставляя крошечные прожженные точки на рукавах спецовки.

На третий день, когда я возился в яме, выбрасывая оттуда слипшийся в комья мусор, в открытые двери заглянул Игорь Палыч.

– Проходил мимо, дай, думаю, гляну, не раскурочил ли ты мне тут всё, – проворчал он, пряча руки в карманы штормовки.

Он собирался постоять пять минут, но остался на два часа. Старик скинул куртку, оставшись в теплом свитере, и молча начал подавать мне ключи и пассатижи. Когда дело дошло до проводов, старик замер, критически оглядывая фронт работ.

– Гена, кабель тут тянуть нельзя, – категорично заявил Игорь Палыч, тыкая узловатым пальцем в стену. – Он пойдёт прямо через несущую перегородку. Там точка росы, конденсат собирается. Закоротит к чертям собачьим как только снег сойдет. Веди по потолку, обязательно через гофру. Так надежнее.

Я мысленно снял перед ним шляпу. Старая советская инженерная школа не пропивалась ни временем, ни одиночеством.

К концу пятого дня бокс было не узнать. Бетонный пол выметен и залит укрепляющим составом. Nordberg, получивший новые сальники и цилиндр, плавно и бесшумно поднимал пустые лапы к потолку. Под сводом крыши ровным, стерильно‑белым светом горели четыре новые LED‑панели, превращая мрачную коробку чуть ли не в операционную. У ворот, на чистом столе, уютно гудел старенький, но рабочий ноутбук с подключенным лазерным принтером.

Я встал посреди гаража, утирая потный лоб старым полотенцем. Втянул носом воздух. Пахло свежей краской, машинным маслом и терпкой бетонной пылью. В груди разлилось странное, щемящее тепло. Когда я открывал свой первый офис на Таганке, там были дорогие костюмы, шампанское и триумф завоевателя. Сейчас же, в этом промерзшем гараже, я чувствовал тихую и совершенно первобытную гордость строителя. Я восстановил это своими руками.

Финансовая подушка таяла, но отступать было некуда. Я достал телефон и позвонил в частное охранное предприятие «Щит». Сорок пять тысяч рублей в месяц. Круглосуточный пост находился рядом, на территории заправки. Установка спасительной тревожной кнопки. Время реагирования группы ГБР – три минуты. Договор я подписал не глядя, прямо на капоте автомобиля приехавшего менеджера. Это была болезненная статья расходов, но внутренний страх Гены пульсировал в висках: второго пожара мы не переживём. Ни физически, ни морально.

Последним штрихом стала паранойя Макса. Я лично установил под потолком внутри и на улице камеры. Итого четыре широкоугольные Hikvision с подпиской на облачное хранение данных в течение тридцати дней. Доступ к видеоряду был предоставлен в ЧОП. Под столом с ноутбуком аккуратно закрепил на двусторонний скотч миниатюрный диктофон с датчиком звука. Никаких слепых зон. Никаких неучтенных разговоров.

Диагност – запущен. Крепость построена. Теперь нужна только армия.

* * *

Я сидел за старым кухонным столом, освещенным тусклой лампочкой, и в который раз перечитывал текст в окне браузера. Пальцы Геннадия Петрова осторожно касались сенсора. На экране «Авито» висел черновик объявления.

«Требуется автомеханик‑моторист. Опыт от пяти лет. Зарплата от шестидесяти тысяч плюс процент».

Я замер, глядя на экран. В другой своей жизни я нанимал людей сотнями. Я искал «эффективность», «стрессоустойчивость» и главное «лояльность». Но здесь правила игры поменялись. Мне нужен был не просто исполнитель. Мне нужен был союзник.

Я медленно вписал последние два слова: «…честность обязательна».

Это был фильтр. Девяносто процентов соискателей прочитают это как пустой звук, как блажь очередного «хозяина». Но тот самый, мой человек, должен был почувствовать в этой фразе либо вызов, либо спасение. Я нажал кнопку «Опубликовать», чувствуя, как ворочается азарт игрока. Ставка сделана.

* * *

За следующие три дня мой смартфон превратился в раскаленный кирпич. Я просеивал звонки, как старатель на прииске, отбрасывая пустую породу.

Первые двое отсеялись на этапе визуального контакта прямо у ворот гаража. Даже без интерфейса, посмотрев на помятые лица, характерный душок «вчерашнего праздника» и бегающие глаза вывод напрашивался сам. Третий был типичным середнячком: вроде и гайки крутить умеет, но в ауре – мутная серая жижа лени и равнодушия. Ему было всё равно, что чинить и как. Четвертый и пятый оказались «сказочниками» – гонору на миллион, а при взгляде на подъемник Nordberg в их глазах читалось лишь непонимание. Шестой пришел с таким завышенным самомнением, что его оранжевое высокомерие едва не вышибло мне дверь.

И вот, на четвертый день, на пороге появился он.

Анатолий Кравцов. Тридцать четыре года. Мужчина среднего роста, в чистой, хоть и выцветшей спецовке. В руках чемоданчик с личным инструментом. Я специально назначил встречу прямо в боксе. В офисах или кафе люди врут, а в гараже железо не дает притворяться. Профессионала видно по тому, как он входит в рабочее пространство.

Мужик не смотрел на меня. Он не разглядывал свежевыкрашенные стены. Его взгляд впился в подъемник. Он подошел к нему, присел на корточки, оценивая чистоту штока, а потом легонько качнул лапу Nordberg‑а.

– Живой, – глухо произнес он, не оборачиваясь. – Кто уплотнители менял? Родные‑то на этих моделях за год в лохмотья превращаются.

– Я менял, – ответил я, прислонившись к верстаку. – И масло залил нормальное, а не ту отработку, что как обычно льют.

Анатолий наконец повернулся ко мне и коротко кивнул. В этом жесте было больше смысла, чем в десятиминутной самопрезентации. Профессиональное уважение – штука тонкая, оно либо есть, либо нет.

Я протянул руку для приветствия. Когда наши ладони соприкоснулись, интерфейс сорвало с предохранителя. Меня накрыло вязким облаком цвета мокрой темной глины. Обида. Густая, застарелая и несправедливая. Она обволакивала Анатолия, как тяжелое пальто в ливень. Но прямо сквозь этот сумрак пробивались колючие и ярко‑желтые искры. Гордость. Настоящая гордость мастера, который знает цену своим рукам и не позволяет их пачкать чем‑то, кроме мазута.

Однако под этим сложным коктейлем я отчетливо разглядел ледяную иглу. Тонкую и острую, вибрирующую от каждого вздоха. Страх.

Я присмотрелся к нему внимательнее. Через информацию, считанную через контакт, проскочило повышенное чувство ответственности. А уже через несколько минут непринужденного разговора, выяснилось, что у Анатолия двое детей и жена, работающая в «Пятёрочке». А еще пачка квитанций с красными печатями просрочки. Ипотека. Интерфейс показывал страх человека, который стоит на краю финансовой пропасти, но всё равно отказывается прыгать в грязь.

– Уволился из «Драйв‑Сервиса», – выдал он, глядя прямо мне в глаза. – По собственному.

Анатолий криво усмехнулся, и на моем языке появился привкус сухой полыни.

– Там же как – либо по собственному, либо по статье за «несоответствие корпоративной этике», – он выделил последние слова едким сарказмом, присев на край ямы.

– Мне там мастер‑приемщик каждое утро список спускал, Генадий. План по «допам», – Анатолий глубоко вздохнул. – Приезжает мужик на «Октавии», просит масло сменить. А мне велят вписать ему замену тормозных дисков и колодок в круг. Мол, износ критический. А там еще ходить и ходить. Другому – турбину «под замену», хотя там просто патрубок сопливит. На пятерку диагностики его разведи, на сотку ремонта подпиши.

Он замолчал, глядя в пустоту бокса. Интерфейс полыхнул багровым – ярость мастера, которому заставляли ломать, а не чинить.

– Я полгода терпел. Жрать‑то хочется, дома двое мелких, – он сжал кулаки, и я увидел, как на его предплечьях вздулись вены. – А неделю назад бабулька приехала. На «Логане» стареньком, еще из первых серий. Ухоженная машинка, видно, что берегла. Одна она, мужик её помер год назад, как сказала. Мастер велит: пиши рейку под замену. Пятьдесят тысяч с работой. А там рейка – девственная! Прокладка копеечная подтекала, делов на десять минут с перекуром.

Анатолий поднял на меня глаза, и в них плескалась та самая темная глина обиды.

– Я посмотрел на неё… на руки эти её трясущиеся, когда она кошелек открывала… И сказал правду. Прямо при мастере. Сказал: «Бабуль, иди кофе попей, сейчас затянем и катайся дальше».

Он замолчал. В гараже воцарилась тишина.

– На следующий день меня вызвал Семён, – тихо добавил Толя.

При этом имени в моем затылке заныло. Шестерка Дроздова. Исполнительный и тупой инструмент провинциального царька.

– Семён сказал, что я слишком честный для их бизнеса, – Толя горько хмыкнул. – И добавил: «Можешь работать честно, Толян, но только за пределами Серпухова. В этом городе автосервисы – наши. А если увижу тебя у конкурентов – пеняй на себя».

Я слушал его, и мой внутренний Макс уже вписывал Толю Кравцова в штатное расписание моей маленькой армии. Это был идеальный солдат. Раненый и прижатый к стене, но не сдавшийся.

– Здесь всё будет по‑другому, Толя, – я сделал шаг к нему, сокращая дистанцию до доверительной. – План простой: что нужно менять – меняем. Что не нужно – не трогаем. Если клиенту нужен наконечник за тысячу рублей – мы ставим наконечник за тысячу. Если машина в порядке – берем две тысячи за честную диагностику, выдаем акт и говорим: «Приезжай через полгода».

Толя смотрел на меня, и в его интерфейсе светло‑голубое недоверие медленно, как лед весной, начинало подтаивать.

– Условия такие: шестьдесят тысяч – фикс, на руки, без задержек. Плюс десять процентов от выручки за ремонт. Запчасти по закупке плюс за логистику. График обсудим.

Анатолий сглотнул. Я видел, как его кадык дернулся. Недоверие в интерфейсе стало почти прозрачным, но страх никуда не ушел.

– Так не бывает, мужик, – прошептал он. – В чем подвох? Бесплатный сыр только в старой крысоловке бывает.

Я посмотрел на него без улыбки, позволяя своему взгляду стать жестким, как инструментальная сталь.

– Подвох в том, что Семён узнает. И он придет сюда. Сначала поговорить, потом – действовать. Это будет война, Толя. И ты в ней будешь на передовой. Ты это понимаешь не хуже меня.

Он замер. Желваки на его лице заходили ходуном. В интерфейсе ледяная игла страха внезапно стала толстой и массивной, угрожая раздавить всё остальное. Но в ту же секунду рядом с ней полыхнула оранжевая искра. Не просто гордость – а злая и упрямая решимость человека, которому надоело бегать.

– Он когда я уходил… Семён этот… обещал, что я нигде в городе не устроюсь, – Толя посмотрел на свои натруженные ладони. – Обещал, что по миру пойду.

Он поднял на меня взгляд, в котором страх мешался с безумной надеждой.

– А знаешь что? Плевать. Я очень надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, Геннадий. Потому что если мы прогорим, мне конец.

– Мы не прогорим, – отрезал я и протянул ему руку.

Рукопожатие вышло крепким, до хруста в суставах. В момент контакта я почувствовал мощную волну. Облегчение. Оно накрыло Толю, как теплый ливень после бесконечной засухи. Его интерфейс окрасился в спокойные, сапфировые тона. Человек снова был нужен. Его талант и умение слушать мотор и чувствовать металл снова имели значение. Это стоило больше любых денег.

– Послезавтра в восемь ноль‑ноль жду тут, – я кивнул ему на выход. – Инструмент свой приноси, пока наш не доукомплектовали.

Он кивнул, подхватил чемодан и пошел к дверям. Его походка стала слегка другой – исчезла эта сутулость побитой собаки и плечи развернулись.

Я остался стоять посреди бокса, глядя в поверхность свежего бетона. В голове, словно в терминале Bloomberg, бежали строки отчета: «Кравцов Анатолий. 34 года. Моторист высшего разряда. Уволен за честность. Принят. Риск: Семён, Дроздов. Контрмеры: камеры, ЧОП и… интерфейс».

Вечером я выгуливал Барона в парке. Лабрадор носился по сугробам, взрывая снежные облака, а я шел следом, глубоко вдыхая морозный воздух. В радиусе десяти метров от пса интерфейс молчал, даря мне благословенную тишину.

Я смотрел на темные деревья и думал о том, что у меня теперь есть всё для начала большой игры. Есть укрепленный плацдарм, есть верный солдат, и, самое главное, есть план, который эти провинциальные хищники даже не в состоянии осознать.

– Слышишь, Барон? – негромко произнес я, потрепав пса по загривку. – У нас теперь есть армия. Пусть пока из одного человека, но это только начало.