Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 61 страниц)

Я не успел возразить – он уже бежал во двор, в одних шортах. Серёга – за ним. Я выдохнул, матюгнулся про себя и побежал следом.

Купель – деревянная бочка с холодной водой. Над ней поднимался пар – не от воды, от наших разгорячённых тел. Пашка уже нырнул – всплеск, рёв, гогот.

– Давай, Генка! Прыгай!

Я зажмурился, шагнул в ледяную воду и присел до подбородка. Мозг на секунду выключился вместе с дыханием. А потом – как будто кто‑то щёлкнул тумблером. Кровь рванула по венам, кожа загорелась, а в голове стало звонко и пусто, как в чистом ведре.

– Ох ё… – выдохнул я, выкарабкиваясь.

– Красава! – Пашка заржал. – Вот это, Ген, жизнь, а?.

Мы вернулись в предбанник, закутались в простыни. Серёга налил нам по кружке из термоса – оказалось, чай с травами. Горячий, на имбире и чём‑то ещё.

– Это тёща, – пояснил Пашка. – Она у меня колдунья. Травы сама собирает.

– Спасибо тёще.

Выпили молча. Дышали.

После третьей бутылки Серёга потянулся за гитарой. Провёл большим пальцем по струнам – прозвенело.

– Ген, помнишь, мы на девятом этаже в подъезде сидели? Когда мать Пашкину прорвало?

– Прорвало? – не удержался я.

– А ты не помнишь? Ну, когда она ему ремнём… – Серёга осёкся, глянул на Пашку. – Ладно, проехали. В общем, мы с тобой тогда песни орали до часу ночи, пока соседи ментов не вызвали.

– А‑а, тогда, – кивнул я, будто вспомнил.

Память Гены молчала плотно. Ну и ладно.

Серёга ударил по струнам. Первый аккорд – и я сразу узнал. «Ой‑ё» «Чайфа». Он запел – голос не поставленный, но искренний, с хрипотцой.

Пашка подхватил со второй строчки. Пел фальшиво, но громко и от души. Я открыл рот и выдал первую строку.

И обомлел.

У Генки был голос. Настоящий. Не Шаляпин, конечно, но – голос. Чистый, в тон. Я удивился так, что чуть сбился, но Серёга подхватил, и мы вытянули куплет втроём.

«Ой‑ё, ой‑ё‑о‑ё…»

Я пел и чувствовал, как резонирует грудная клетка. Макс не пел. Голоса не было совсем. Но вот играть на гитаре умел. А вот Гена как‑то сам знал, куда тянуть. Он же, небось, в школе пел с этими двумя в подъездах.

Мы допели. Серёга отложил гитару, потянулся за пивом.

– Эх, мужики. Вот это душа.

– Серёг, – сказал я. – У тебя струна подсела.

– Какая?

– Вторая. «Си».

– Да ну, – он удивлённо глянул на гитару. – Я сегодня настраивал.

– Дай.

Он протянул. Я взял гитару на колено. Пальцы Гены легли на гриф – и вот тут я осторожно напомнил сам себе: гитару помнит Макс, а не Гена. Играй аккуратно, без фокусов.

Подкрутил колок, взял пробный – «ля минор». Потом «ми». Чисто. Перебрал несколько нот, убедился – строй выровнялся.

Серёга с Пашкой смотрели на меня с явным удивлением.

– Ген, – осторожно начал Серёга. – А когда ты научился‑то?

– Да так, – я пожал плечом. – Пару раз попробовал. В интернете самоучитель смотрел.

– Самоучитель, – протянул Пашка. – Серёг, он «самоучитель» смотрел.

– Да я вижу…

Они переглянулись. В ауре Серёги я видел – смесь удивления и чего‑то тёплого. Пашка искрил оранжевым – без подозрений, просто довольный, что друг что‑то новое показал.

Пальцы были деревянные – тело Гены не знало аккордов, приходилось думать над каждой постановкой. Но я взял пару простых – «Кино», «Звезда по имени солнце». Серёга подхватил, Пашка – с третьей строчки.

«Одеялом лоскутным на ней…»

Допели. Я передал гитару обратно.

– Ты, Ген, у нас прям полон сюрпризов.

– Да ладно. – Я отмахнулся. – Три аккорда.

– Ну уж не три, не в этом суть. Но раньше‑то и одного не знал.

Я пожал плечами. Пусть удивляются. Объяснять, что во мне сидит другой человек – не вариант. Слишком долгая история для пятничной бани.

Ещё один заход в парную – третий, уже тяжеловатый. Зато купель в этот раз прошла легче.

– Ген, – Пашка откинулся к стене, прикрыл глаза. – Ты знаешь, я вот сижу и думаю. Что‑то в тебе изменилось. Сильно.

– В смысле?

– Ну. – Он открыл глаза. – Ты раньше какой был? Ну, извиняй, скажу как есть – пришибленный. В школе ещё ладно, все такие. Но после развода с Маринкой – пропал вообще. Серёга рассказывал, ты как собака битая ходил. Пожар этот, Лёха…

Он запнулся. Я кивнул.

– Нормально, говори.

– В общем. Сейчас – другой мужик. Ходишь ровно, не зажатый. Смотришь в глаза. И сервис этот – я слышал, там у вас серьёзные движения. Ты ж не таким был.

Серёга тихо подпел:

– Пашка прав, Ген. Ты будто заново родился.

Я посмотрел на них обоих. Пиво в руке, рыбий хвост на тарелке, пар ещё выходит из‑под двери парной. Родился заново. Ну, почти в точку, мужики. Ближе, чем вам надо знать. Прям почти в точку.

– Жизнь встряхнула, – сказал я. – Бывает такое. Один раз как следует – и по‑другому смотришь.

– Это да. – Пашка кивнул. – Это я понимаю. У меня после армии так было – вернулся и будто не я.

– Вот‑вот.

Мы помолчали. В этой тишине было хорошо.

Серёга взял гитару, начал тихонько перебирать.

Я смотрел на обоих и чувствовал, как внутри разворачивается какое‑то давно забытое тепло. У Макса были партнёры, коллеги и «нужные люди». Друзей не было. На Мальдивах, когда я тонул, в голове не вспыхнуло ни одного лица, за которое стоило бы зацепиться.

А у Гены – есть. Чужие мне, Пашка этот, которого я еле вспомнил. Но свои – для души, для памяти, для того, что сидит глубже ума. И ко мне эта дружба прилипла, будто я её заработал сам.

– Мужики, – сказал я. – Вот что.

– М?

– Надо так почаще. Не ждать повода. Просто взяли, договорились, посидели. А то так и умрём – каждый в своей дыре.

– Во‑о‑о. – Пашка поднял бутылку. – Вот это речь. За это.

Мы чокнулись.

– Раз в месяц, – сказал Серёга. – Объявляю по службе. Кто сачканёт – штраф.

– Какой штраф?

– Следующую баню с него.

– Принято.

Допили, что осталось. Пиво кончилось, рыба кончилась, силы тоже. В парную я бы уже не пошёл, даже если б заплатили.

Хозяин постучал в дверь:

– Мужики, у вас десять минут.

– Собираемся.

Мы одевались неспеша, переговариваясь. Пашка зевал, Серёга бережно укладывал гитару в чехол.

На улице уже ночь. Небо чёрное, редкие звёзды. Такси подъехало сразу.

– Ну, Генка. – Пашка снова полез обниматься. – Не пропадай.

– Не пропаду.

– Серёг, запиши в свой календарь. – Он ткнул пальцем в Серёгу. – Чтоб этот гад не забыл.

– Записал уже.

Они уехали. Я постоял минуту у забора, глядя, как удаляются красные огоньки. Голова гудела – не от пива, от жара. Тело было как выполосканное. Пустое и лёгкое. Я вызвал себе машину и уже через несколько минут ехал домой.

В кармане брюк лежала бумажка с номером неизвестного авто, которое видела Тамара Ильинична. Я нащупал её пальцами, но доставать не стал. Завтра. Всё завтра.

Сегодня была баня, пиво, рыба, три мужика и гитара. И этого, чёрт возьми, хватит.

Глава 23

Проснулся в семь с хвостом. Тело после бани было ватным, голова с непривычки гудела и от бани и от пива.

Я валялся минут пять, глядя в потолок. На кухне капал кран – надо бы прокладку поменять, всё руки не доходят. Мысль вызвала улыбку, потому что мысль была Гены, не Макса. Вживаюсь.

Встал. Поставил чайник.

Телефон завибрировал, едва щелкнул чайник. Ройтман. В семь двадцать утра. Ну, значит, по делу.

– Геннадий, доброе утро. Не разбудил?

– Нет, Герман Аркадьевич. Не сплю.

– Хорошо. Есть новости, решил не тянуть до обеда. – Он чуть помолчал. На том конце стучала ложечка о чашку. – Семёна вызвали на повторный допрос. Сегодня к десяти.

– Ого.

– Это ещё не «ого». Следователь Тараканова запросила у «Драйв‑Сервиса» полную финансовую документацию за три года. Баланс, книгу покупок‑продаж, первичку по крупным контрактам. Не выборочно. Всё.

Я замер с чайником в руке.

– То есть…

– То есть, Геннадий, она роет не только под Лосева. Она роет под компанию. А значит – под Дроздова как учредителя.

– А Дроздов?

– Нанял адвоката. Из Москвы. Коллегия с Тверской, специализация – экономические составы. Ценник там от пятидесяти тысяч за час, для справки.

Я поставил чайник. Сел на табурет.

– То есть местный юрист его уже не устраивает?

– Именно. – В голосе Ройтмана проскользнуло что‑то вроде удовлетворения. Сдержанного, как у врача, у которого анализы показали ровно то, что он ждал. – Дроздов воспринимает угрозу всерьёз. А это, Геннадий, означает одно. Мы на правильном пути.

– Понял. Спасибо, Герман Аркадьевич. Умеете вы с утра настроение поднять.

– Я сегодня на связи. Если пресса начнёт шевелиться – сообщите заранее. Синхронизация важна.

– Сообщу. Кстати, сегодня встречаюсь с Анной Игоревной. У нее ряд вопросов для ее, как она выразилась «информационной бомбы».

– Я навел справки. Честный, неподкупный журналист, что в наше время большая редкость, смею вас заверить. Так что, она нам полезна. В детали не вдавайтесь, но на информацию не скупитесь.

– Хорошо, так и сделаю.

– Всего доброго. На связи.

Отключился.

Я сидел с телефоном в руке и смотрел на чёрный экран.

Москвич. С Тверской. За полтос в час. Макс внутри меня ухмыльнулся. Я этих ребят знал – не конкретно, а породу. К таким не приезжают на «да нормально, разберёмся». К ним приезжают, когда уже почти утонул и просишь спасти любой ценой.

А значит, Дроздов боится.

Боится не уголовки по Лосеву – для него это ерунда, стрелочника всегда найдут. Боится, что в бумажках найдут такое, от чего не Лосев поедет, а он сам. Обналичка, фиктивные контракты, работяги в серую, откаты. Да у них там бухгалтерия – как комод с секретными ящиками, в каждом по скелету.

Я усмехнулся. Вернулся к чаю.

Телефон снова зажужжал. Думал – Ройтман что‑то забыл. А‑нет. Анна Игоревна.

– Геннадий Дмитриевич, доброе утро. Помните, на субботу договаривались?.

Я глянул на часы. Восемь без десяти.

– Во сколько?

– В десять удобно? «Старая пристань», как вы и предлагали.

– Буду.

– Спасибо.

Положил телефон на стол. Я ел омлет и думал всё разом. Ройтман с утра, Анна в десять.

Ну и хорошо. Чем быстрее, тем меньше я буду дёргаться.

* * *

«Старая пристань» в десять утра оказалась почти пустой. Кроме нас – пара дальнобойщиков в углу, добивающих солянку, и женщина за стойкой. Протирала стаканы с той скучающей медлительностью, какая бывает у людей, работающих за полторы ставки.

Анна Игоревна сидела у окна. Волосы собраны в хвост, без макияжа, в пальцах – карандаш, который она крутила.

– Геннадий Дмитриевич, спасибо, что приехали.

– Доброе утро, Анна Игоревна.

Она сразу перешла к делу. Без предисловий. Это мне в ней понравилось.

– Хочу поговорить про ваш первый бизнес. «Гена‑Сервис». Расскажете?

– С чего начать?

– С начала. Как открывали.

И я начал. Не всё, понятно. Память Гены подкидывала куски – арендованный бокс за трассой, старый подъёмник, купленный в складчину с Лёхой, первый клиент – какой‑то дядька на «Жигулях», которого обдурили в соседнем сервисе. Лёха – молодой с вечной улыбкой. Мог без мануала разобрать коробку на «Субару».

Анна Игоревна записывала. Не в диктофон – карандашом, в тетрадь. Быстрые закорючки, которые, наверное, только она сама и расшифрует.

– А что было перед пожаром?

Я помолчал. Во рту был горький привкус.

– Пришёл мужик. Семён. Предложил продать гараж. От имени… «Олега Константиновича».

– Имя прозвучало?

– Да.

– Вы отказались?

– Гена отказался. – Я осёкся. Блин. – Я отказался. Сказал – мой бизнес, мой бокс, не продаётся.

Она кивнула. Чиркнула.

– Через сколько был пожар?

– Через неделю. Может, дней десять.

– А акт МЧС?

– «Короткое замыкание». Проводка, мол, старая. Самовозгорание.

– А пахло чем‑то… – она подбирала слово, – когда пожарные приехали? Может, бензином? Или чем подобным?

Я посмотрел в окно. Мокрый асфальт, чёрное голое дерево, ворона на ветке. И память Гены – плотная, как сгусток, который меня накрыл. Горло сдавило.

– Пахло. – Вышло тише, чем хотел. – Не бензином. Соляркой.

Анна Игоревна перестала писать. Посмотрела на меня.

– В акте этого нет.

– Нет.

– И никто не брал пробы?

– Никто.

Она медленно выдохнула. Карандаш в пальцах замер.

– Геннадий Дмитриевич. У меня таких историй уже шесть. Разные сервисы, разные города – Чехов, Подольск, Серпухов, даже Тула. Все в радиусе ста километров. Все – конкуренты «Драйв‑Сервиса». У всех либо пожары, либо проверки, либо внезапное переоформление на нового владельца. Трое мужчин, с которыми я говорила, закрыли бизнес и уехали. Двое спились. Один жив, но молчит, отказывается говорить на эту тему.

– И вы это всё собрали.

– Собрала. – Она посмотрела мне в глаза. – Сегодня сделаю первый заход. Маленький. Про ваш «Диагност». Про подход. Про «честность как единственный способ работать». Это разогрев. Чтобы Дроздов занервничал. Чтобы у Тарановой – да, я знаю фамилию следователя, не спрашивайте откуда, – было прикрытие со стороны общественного мнения. Большой материал выпущу потом, когда соберу всё до конца. И я вам обещаю: перед запуском основного – дам вычитать. Не отказываюсь.

Я кивнул.

– Анна Игоревна. А вам это зачем?

Она чуть улыбнулась. Впервые за разговор.

– Только не делайте из меня героя. У меня трое коллег за последние пять лет ушли из профессии. Один – в пиар. Двое – в торговлю окнами. Профессии фактически нет, мы превратились в пресс‑службы. А тут – реальная история. С фактами. Такое раз в пять лет случается. Я не могу пройти мимо. Это… – она подбирала слово, – это мой шанс остаться собой.

Я глянул на неё. Интерфейс выдал ровный голубой свет – прозрачный, без примесей. Человек говорил то, что думал.

– Понял.

– Ещё вопрос. Можете своими словами, в одном предложении сформулировать почему вы открыли «Диагност»?

Я задумался. Потом сказал то, что думал.

– Честность – это не маркетинговая стратегия. Это единственный способ работать, после которого можешь смотреть в зеркало без отвращения.

Она записала. Дважды подчеркнула.

– Можно я это оставлю?

– Я не против.

* * *

Остаток дня я пробегал на автомате. Два заказа, обед, Барон. В пять вечера Анна Игоревна прислала ссылку.

«Серпухов‑онлайн». Рубрика «Люди города». Заголовок простой, без желтизны: «Автосервис „Диагност“: когда честность – единственный способ работать». Фото Толяна у верстака, с той самой рулевой рейкой в руках.

Я прочитал. Анна Игоревна сработала чисто. Ни слова про Дроздова, ни слова про «Драйв‑Сервис», ни одного обвинения. Просто история – как работает сервис, почему клиенты возвращаются, что такое диагностика «под правду». И в конце – моя цитата.

Переслал ссылку Ройтману. Через минуту пришёл ответ: «Прочитал. Хорошо. Сдержанно и с зубами. Правильный заход. Одобряю». Я знал, что большего от Германа не жди. Для него это почти комплимент.

Толя позвонил через час.

– Ген, ты видел? Нас в комментариях раз десять похвалили.

– Видел.

– А у меня запись на неделю вперёд забита. А Серега в Дубках у невесты твоей.

Я засмеялся.

– До сих пор не вернулся? Звонил?

– Разговаривал буквально перед тобой. Говорит, что еще копается в Матизе. Но накормлен.

Я чуть не прыснул со‑смеху.

– Справишься сам, пока Серега тыл прикрывает?

– Да справлюсь. Только… Ген, а эта Анна – она нас дальше не кинет в какую‑нибудь историю? Я в телевизоре сниматься не хочу.

– Не кинет, Толь. Она по‑честному работает.

– Ну, если ты говоришь.

Я положил трубку.

* * *

Утром Панкратов позвонил в полдевятого.

– Гена, – голос у него был… развеселившийся, что ли. – Тебе там не икается с утра?

– Да вроде нет. А должно?

– Еще как. Дроздов вчера к вечеру вызвал редактора газеты. «На беседу», так он выразился. Минут сорок орал. Требовал снять статью с сайта.

– И?

– Редактор его послал. Вежливо – «материал соответствует журналистским стандартам, оснований для снятия нет». Ген, у них такое первый раз за всю историю отношений. Олег Константинович потом ходил по администрации – лица на нём не было. Мне вахтёрша шепнула, у неё зять с его водителем в одном гараже машины служебные ставят.

– Понял. Спасибо, Серёж.

– Гена. – Он понизил голос. – Одно скажу. Ты там поосторожнее. Он сейчас будет дёргаться. А когда такие люди дёргаются – начинают делать глупости.

– Знаю.

– Ну, смотри.

Отключился.

Ну что, Олег Константинович, что мы имеем?

Имущество. Бизнес – под следствием. Финансовую документацию выгрузят в ближайшее время, и там, уверен, не одна дыра.

Люди. Семён – на повторном допросе. Местный юрист списан, привезли варяга с Тверской за полтинник в час.

Семья. Жена ездит к кому‑то в хрущёвку, и мне примерно понятно, к кому.

Информационное поле. Статья с двумя тысячами просмотров, которую редактор отказался снять. Для маленького города – почти референдум.

И сам Дроздов. Орёт на редакторов, ходит по администрации с чёрным лицом и дёргается.

Юрист из Москвы от такого не спасет. Может оттянуть, может смягчить, может по каким‑то эпизодам отбить. Но когда разом – пресса, следствие, финмониторинг и накопленное «его не любят в городе» – адвокат уже не боец. Он администратор катастрофы.

Ждать и не дёргаться самому. Серёга правильно сказал – когда такие люди начинают делать глупости, рядом становится горячо. А мне горячо пока не надо. Мне ровно и по плану, маленькими шагами.

В кармане пиликнул телефон. Заказ. Серпухов‑Пущино.

Я натянул куртку. Запер дверь на два оборота.

Жизнь, Петров, идёт своим чередом. А у Олега Константиновича сегодня, похоже, плохой день.

Жалко мне его? Ни хрена не жалко.

* * *

Заказ Серпухов, автовокзал – Пущино. Километров сорок по трассе, тариф нормальный, можно ехать.

Я допил чай, накинул куртку и пошёл к машине.

На автовокзале пусто. Два местных таксиста курят у своих «логанов», глянули на меня без интереса – чужой, не из их касты.

Пассажирка стояла у остановки. Лет тридцать пять, может чуть больше. Куртка не по сезону – тонкая, бежевая. Сумка через плечо, потёртая на углах и большой полиэтиленовый пакет в руке. Всё.

– Пущино? – спросил я через приоткрытое окно.

Она кивнула. Открыла заднюю дверь, села. Сумку поставила в ноги, пакет на колени, обняла его руками.

– Адрес уточните?

– Улица… – она достала телефон, посмотрела, – Лесная, четырнадцать. Частный сектор.

– Понял.

Я тронулся.

В салоне сразу стало тесно. Не от неё – от того, что мне выдал интерфейс. Я даже на руль крепче навалился, чтоб удержать прямую.

Вокруг неё ходила бурая муть. Густая, как непромешанный кофе на дне чашки. И эта муть постоянно подсвечивалась изнутри короткими ледяными вспышками. На языке у меня сразу появился привкус – такой, когда лимонную кислоту лизнёшь, а потом запьёшь водой из крана. Мерзкий.

А под всем этим, у самого основания, чёрное. Не вспышками. Ровно. Так бывает, когда человек сам себе уже всё сказал и сказанное не пересматривает.

Я сглотнул.

Ну, Петров, поехали. Сорок километров с таким в одной коробке.

Выехали на трассу. Включил поворотник, перестроился во второй ряд. Скорость – девяносто, аккуратно, без рывков. Бензин последний раз заправлял вчера, хватит.

Минут пять она молчала. Потом кашлянула.

– Простите. А можно… радио потише? У меня голова.

– Конечно.

Я приглушил. До этого фоном бубнила какая‑то программа про дачников. Стало слышно, как шумят колёса.

Она снова замолчала. Я в зеркало глянул – сидит, смотрит в окно. На щеке полоска – то ли слёзы, то ли свет так отражается.

– Домой едете? – спросил я ровно. Не лез, просто – чтоб человек заговорил, если хочется.

– Можно и так сказать, – она слегка дёрнулась. Не сильно, но заметно. – Восемь лет не была.

– Долго.

– Да.

Помолчала. Я не давил.

– Я в Краснодаре жила, – сказала она вдруг. Голос ровный, но в нём что‑то надтреснутое. – Уехала после… после одного разговора. С матерью. Мы тогда так… – она запнулась. – Я ей таких слов наговорила, что до сих пор по ночам прокручиваю. И она мне.

Я молчал.

– А сейчас она слегла. Соседка позвонила. Мама сама – нет. Соседка.

Привкус во рту усилился. Через закрытое пространство гнало её состояние мне прямо в нёбо.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Меня?

– Угу.

– Лена.

– Лена, я Гена.

Она кивнула в зеркало. Маленький такой кивок, без улыбки.

Прошли километров пятнадцать. Она снова заговорила – сама, я не тянул.

– Я там… в Краснодаре. Замуж вышла через год. Думала – ну вот, своя жизнь. – Она усмехнулась. Усмешка у неё вышла кривая, ушла куда‑то в сторону. – Своя жизнь. Он пил. Я терпела. Потом узнала, что у него… ну, есть вторая. С ребёнком. А я как раз… – она замолчала.

Я держал руль. Не перебивал.

– А я как раз была беременна. И я… я не оставила. – Это она сказала в окно, не мне. – Решила, что одна не вытяну. Денег нет, работы нормальной нет, мать далеко. И сделала.

В зеркале я увидел, как у неё дёрнулись плечи. Один раз. Она тут же зажала рукой рот, отвернулась сильнее.

– Извините.

– Да чего извиняться.

– Я матери ничего не сказала тогда. Ни про мужа, ни про… это. Я ей вообще ничего не говорила восемь лет. Деньги долбаные занимала у всех подряд. Отдавала с зарплаты по копейке.

Я кашлянул.

– А мама? – спросил я. – Что соседка сказала?

– Инсульт. Не первый, оказывается. Был ещё один, года два назад. Я не знала. Соседка только сейчас рассказала – «Лен, ты бы приехала, мать‑то совсем плоха». А я… я даже не знала про первый.

Замолчала. Я тоже молчал.

Дорога делала плавный поворот. Я сбросил до восьмидесяти.

– Я ей даже на день рождения не звонила. – Голос стал тише. – Я ей вообще не звонила. Восемь лет. Думала… думала, она трубку не возьмёт. После всего, что я тогда наговорила. А оказывается – взяла бы. Соседка сказала, мама мой номер наизусть знала. Но не звонила. И всё ждала.

Я молчал.

Что тут скажешь. У меня самого в горле комок – откуда он там взялся, я разбираться не стал.

Километров за десять до Пущина она перестала говорить. Просто сидела и смотрела в окно. Бурая муть стала плотнее. Чёрное у основания – тоже. Привкус во рту стал усиливаться.

В голове крутилось разное. Бабушка моя в Дубках. Зинаида Павловна. Я ведь тоже в той, прежней жизни не каждый месяц звонил. А она ждала. Каждый раз.

Я моргнул. Вернулся на дорогу.

– Гена, – сказала она вдруг. – Гена, остановите.

– Тошнит?

– Нет. Развернитесь. Пожалуйста.

Я в зеркало. Она прижимала ладонь ко рту. Глаза мокрые, но это не от тошноты – другое.

Включил аварийку, прижался к обочине. Заглушил.

– Лена.

– Я не могу. – Сказала это в ладонь. – Не сегодня. Поедемте в гостиницу. Я завтра. Я завтра соберусь и пешком дойду. Не могу сегодня, не могу её видеть, не могу…

Замолчала, потому что дыхание сорвалось.

Я сидел, держал руки на руле. И думал – а кто я такой, блин, чтоб ей что‑то говорить? Таксист. Мужик в куртке. Она меня пол часа как знает. Поэтому и выговорилась.

А потом подумал – ну а кто, если не я. Других тут нет.

Я обернулся. Не через зеркало – по‑настоящему, повернулся всем корпусом, насколько позволяли ремень и поясница Гены, которая на такие повороты реагирует обиженно.

– Лена. Послушайте.

Она замотала головой.

– Послушайте. Я ничего вам не навязываю. Скажете – развернусь и отвезу в гостиницу или куда захотите. Только послушайте сначала.

Она замерла. Ладонь от рта не убрала.

– Вы сейчас боитесь не того, что мама вам скажет. Слова – это ерунда. Вы боитесь её глаз. Что она на вас посмотрит, и вы в её глазах увидите себя. Ту самую, которую сами в себе восемь лет ненавидите.

У неё дрогнули пальцы у рта.

– Только мама – она не зеркало, Лена. Она вас всю вашу жизнь любила. И эти восемь лет – тоже. Молча. Каждый день. Соседка же сказала – номер наизусть знает. Это что значит? Это значит, что она вас ждет, она вас не вычеркнула. Ни на день.

Я перевёл дух.

– Развернётесь сейчас – себя потом не простите. И её вы лишите последнего шанса сказать вам то, что у неё восемь лет копилось. А оно копилось.

Она смотрела на меня. Глаза мокрые, а взгляд застрял где‑то у моего подбородка.

– Идите. Пусть будет страшно. К утру отпустит. А несказанное – оно не проходит. Оно ляжет камнем, и вы его всю жизнь таскать будете. Я знаю, что говорю.

Последнее зря добавил, наверное. Но вышло как вышло.

Она опустила ладонь. Медленно. Посмотрела куда‑то мимо меня, в лобовуху.

– Я плохая дочь, – сказала тихо.

– Лена, плохая дочь не едет через полстраны к матери, которой стало хуже. Плохая дочь спит. А даже если и плохая, то именно сейчас вы можете всё исправить. Понятно?

Она моргнула.

Чёрное у основания – никуда не ушло. Я его всё ещё видел. Но сверху, поверх него, проступил тоненький светлый прожилок. Не голубой, не синий. Серый, что ли. Цвет рассвета, когда ещё ничего не понятно, но уже не ночь.

Привкус во рту чуть отпустил.

Она вытерла лицо рукавом куртки. Не платком – рукавом, как девчонка маленькая.

– Поехали, – сказала.

– Точно?

– Поехали, Гена. А то я сейчас опять…

Я кивнул. Завёл. Снял с аварийки, включил поворотник и тронулся.

До Лесной четырнадцать оставалось минут семь. Никто из нас не говорил. Я разок включил печку погорячее – у неё руки тряслись, я в зеркале видел.

Частный сектор в Пущине – обычный. Покосившиеся заборы, где‑то новые, где‑то ещё с восьмидесятых. Фонарей мало.

Четырнадцатый дом – зелёный забор, калитка приоткрыта.

Остановился. Заглушил.

Лена сидела сзади и не двигалась. Смотрела на этот жёлтый прямоугольник.

– Ну что. Приехали.

Она кивнула. Не двигаясь.

Я подождал.

Потом она зашевелилась. Полезла в сумку – трясущимися пальцами, не попадая в молнию с первого раза. Достала кошелёк. Облезлый, детский почти, с потёртой бабочкой на застёжке.

Она посмотрела на меня. И вдруг, неожиданно, коротко улыбнулась. На полсекунды. Углом рта.

Дала тысячу. Бумажка мятая, согнутая пополам.

– Спасибо.

– Идите. Не стойте на крыльце, заходите сразу.

– Хорошо.

Она вылезла. Закрыла дверь. Сумку – через плечо, пакет – в руку. Постояла секунду перед калиткой. Я думал – развернётся.

Не развернулась.

Толкнула калитку. Та скрипнула, как все калитки в частном секторе. Прошла по дорожке. Поднялась на три ступеньки. Постучала. Дверь открылась и на пороге показалась пожелая женщина. Несколько мгновений ничего не происходило. Они стояли и молча смотрели друг на друга. А потом сумка соскользнула с плеча и они обнялись.

Я не стал смотреть, что было дальше. Завёл и тронулся.

Проехал метров двести, свернул за угол – и встал. Заглушил.

Сидел и смотрел на руль. Привкус во рту совсем ушёл. В груди пусто – не плохо, не хорошо, а вот именно пусто, как бывает, когда из тебя только что вынули чужой груз и забыли вернуть свой.

Достал телефон. Хотел набрать бабушку.

Не стал.

Просто открыл переписку. Последнее сообщение – от неё, неделю назад, написанное тем самым новым телефоном, которому я её учил пользоваться: «У нас все хорошо. Маркиз снова поймал мышь. Приезжай в гости».

Перечитал. Хмыкнул в пустоту салона.

Завёл машину. Поехал в Серпухов.

Ехал и думал – вот же я, блин, специалист по чужим жизням. Сорок минут с человеком в машине – и уже распоряжаюсь, идти ей или не идти. А сам бабушке годами не звонил так, чтоб просто. Без повода, без дела, без «как дела, нормально, ну ладно». Просто – «я тебя люблю».