Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 58 (всего у книги 61 страниц)

Я ничего не ответил. Подошел вплотную, молча взял ее за руку. Ладонь у нее оказалась теплой. Моя внутренняя холодная серебристая решимость тихо смешалась с её плотной пульсирующей янтарной радостью. Я слегка сжал её пальцы. Она ответила тем же коротким уверенным пожатием. Мы пошли по гладкой брусчатке вверх по вечерней шумной улице, оставляя запертую машину далеко позади.

Малая Дмитровка встретила нас сырым мартовским ветром. Мы шли по тротуару, огибая редкие лужи. Под ботинками похрустывали нерастаявшие куски снега и остатки дорожного реагента. Я вёл Леру к знаменитому зданию с колоннами, стараясь не слишком заметно проверять время на своих дешевых пластиковых часах. Моросил мелкий противный дождь, ветер забирался под воротник куртки. Обычная московская погода. Люди вокруг спешили по своим делам, кутались в шарфы, ныряли в двери кафе, перепрыгивали через грязь на обочинах. Я краем глаза ловил вспышки их эмоций – усталость рабочего дня, раздражение от сырости, предвкушение праздничного ужина, глухую тревогу за оставленных дома детей. Мелкие бытовые всплески, ничего критичного. Я аккуратно гасил эти сигналы, концентрируясь на ровном янтарном свечении, которое исходило от идущей рядом женщины.

У афиши «Ленкома» Лера остановилась. Просто встала как вкопанная посреди дороги. На стенде под толстым стеклом висел большой плакат «Юнона и Авось», рядом белел бумажный лист – состав актеров на сегодняшний праздничный вечер. Она посмотрела на стекло. Потом медленно перевела взгляд на меня. Снова уставилась на афишу.

И вот тут её аура полыхнула так, что у меня буквально свело челюсть. Густой насыщенный янтарь мгновенно залил всё пространство между нами, прошил мой интерфейс насквозь. На языке моментально осело целое ведро тягучей карамели Серпуховского кондитерского цеха. Следом в кровь ворвались острые пузырьки ледяного шампанского. Я пил такое в прошлой жизни на палубе своей яхты где‑то у берегов Сардинии. Блин, я был абсолютно уверен, что больше никогда в этой новой реальности не испытаю подобных физических ощущений.

– Гена. Это шутка?

Её голос прозвучал тихо, почти сипло. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Лер, это два билета, – подмигнул я. – Партер. Десятый ряд, середина.

Она шагнула ближе и легонько сжала мою руку чуть выше запястья. Она промолчала. Никаких дежурных ахов, никаких расспросов про поиск мест на культовый спектакль в женский день. Янтарь вокруг неё пульсировал искренним детским восторгом. Ну вот и всё, Викторов. Ты когда‑то покупал женщинам спортивные машины, переписывал на них элитные квартиры, оплачивал безумные счета в ЦУМе, дарил золото и бриллианты, а оказалось, надо было просто вовремя купить он‑лайн билеты. Комбинатор хренов.

Мы стояли перед входом в театр, и я ловил себя на дурацкой мысли, что этот распечатанный кусок бумаги с двумя штрихкодами сейчас значит для неё больше, чем любые акции или ключи от пентхаусов. Это было так просто и одновременно так сложно для моего прежнего мозга. В прошлой жизни я всегда покупал чужие эмоции оптом. Оплатил счёт, получил предсказуемый результат. А здесь было все от души. Всё ради того, чтобы вот так сейчас стоять вместе с женщиной, которая мне не безразлична на мокром асфальте и чувствовать отчетливый вкус дорогого шампанского на языке от её эмоций.

Мы зашли внутрь. Театральный зал всегда казался мне суровым испытанием, а сегодня он обещал стать полноценной катастрофой. Любое массовое скопление людей моментально превращается для моего интерфейса в изощренную пыточную камеру. Семьсот эмоциональных фонов разной плотности стянуты в одно тесное пространство. Тут висит грязно‑бурое раздражение мужика, притащенного женой окультуриваться вместо телевизора. Там сверкает лимонная рябь откровенной лжи от парочки у гардероба. Чуть дальше клубится вязкий гудрон чьей‑то застарелой тоски. Сверху на всё это давит серая пыль уныния старой билетерши. Эмоции варятся в едином котле, давят на виски, лезут в глотку запахами влажной шерсти, старой пудры, дешёвого коньяка из буфета, пота и приторного цветочного парфюма.

Я начал закрываться еще на подходе к нашим местам. Я поставил внутренний «зонтик». Выстроил перед мысленным взором глухую кирпичную стену. Набросил сверху виртуальную сетку, если можно так описать. Перешел на короткое поверхностное дыхание. Защита сработала процентов на семьдесят. Остальные тридцать всё же просочились сквозь ментальные фильтры, ударили по нервным окончаниям, осели в затылке тупой пульсирующей мигренью. Ну и ладно. Перетерплю. Я знал расценки на такие выходы в свет. За всё надо платить.

Мы заняли свои кресла. Десятый ряд оказался весьма удачным выбором – достаточно близко для обзора и достаточно далеко, чтобы не ловить прямые эмоции со сцены в полном объеме. Свет под потолком медленно погас. Зал выдохнул единым организмом, зашуршал программками, кто‑то кашлянул пару раз и затих.

Лера сразу нашла мою ладонь в темноте. Её пальцы были прохладными, чуть подрагивающими от внутреннего напряжения. Она так и не отпустила мою руку за весь первый акт.

На сцене разворачивалось действие, играла живая музыка, менялись декоративные элементы. Я больше наблюдал за Лерой, чем за графом Резановым. Когда под сводами зала зазвучали первые надрывные аккорды «Я тебя никогда не забуду», её аура пошла тёплыми жёлтыми волнами. Абсолютно ровный свет. Без единой примеси холодного расчёта, без въедливого страха. Чистая человеческая эмоция.

На пронзительной строчке «Ты меня на рассвете разбудишь» я осторожно посмотрел в её сторону. По щеке Леры катилась блестящая капля. Она её не вытирала. Обе руки были заняты: левая намертво вцепилась в мою мозолистую ладонь, правую она плотно прижала к собственным губам, словно сдерживая рвущийся наружу звук.

* * *

В антракте мы вышли в просторное светлое фойе. Лера продолжала крепко держать меня за руку. Мы медленно ходили по кругу среди нарядной публики. Мужчины в строгих костюмах, женщины в вечерних платьях. Мигрень сверлила затылок монотонным стальным сверлом, интерфейс то и дело подкидывал в мозг ошметки чужих дурацких эмоций, фоновая тоска случайного зрителя отдавала горькой полынью на губах, но янтарный свет рядом работал как качественный анальгетик. Я смотрел на её профиль, на расслабленную линию плеч, и в этот момент понимал, что весь этот ментальный шум стоит потерпеть.

Второй акт дался значительно сложнее. Эмоциональный накал на сцене рос по экспоненте. Граф Резанов терял свою любовь, Кончита ждала его на берегу океана. Зал вибрировал от сопереживания, фоновый гул в моей голове набирал опасные обороты. Сотни людей одновременно испытывали боль потери, глухое отчаяние. Мой интерфейс захлёбывался от этой лавины. Я чувствовал запах солёной морской воды, вкус металлического пепла на губах. К долгожданному финалу я чувствовал себя высохшей кухонной губкой.

Зрители дружно встали. Овация длилась добрых семь минут. Лера хлопала с такой яростной отдачей, что её ладони наверняка горели огнем. Я хлопал вместе со всеми, механически сводя руки, мечтая только об одном – вырваться поскорее на свежий воздух.

Мы вышли на улицу. Ночная Москва сияла желтыми фонарями, под ботинками блестел мокрый асфальт, по Тверской сплошным сверкающим потоком ползли автомобили. Я шёл на ватных ногах. Проклятый перегруз брал своё по полной программе. Зал высосал из меня весь внутренний ресурс, выжал досуха, подчистую, как и ожидалось. Резкий прохладный ветер немного остудил пылающее лицо, принес запах выхлопных газов и дорожной сырости.

До оставленной на парковке белой «Киа» мы медленно шли пешком. Лера плотно прижалась к моему плечу.

– Ген…

Она замолчала. Повернула голову ко мне

– Спасибо тебе.

– С праздником тебя.

– Спасибо. Это лучший подарок.

Я нажал кнопку на брелоке. Машина приветливо мигнула фарами.

Дорога обратно прошла в ровном спокойном ритме. Лера сидела на пассажирском сидении, убрала телефон в сумку. Она не проверяла рабочие чаты, не отвечала на звонки. Словно весь остальной мир остался там, за стеклянными дверями «Ленкома». Я рулил левой рукой, вёл арендованный седан предельно аккуратно, держал скорость в пределах девяноста километров в час. Радио включать не стал. Не хотелось разрушать этот хрупкий купол, выросший вокруг нас. В салоне висело осязаемое уютное молчание. Оно мягко светилось прозрачным янтарём. На кончике языка разливалась прохладная чистая вода без малейшей примеси горечи или страха.

МКАД проскочили довольно быстро, без вечерних заторов. Загородное шоссе встретило нас тёмными безлюдными обочинами, редкими вспышками встречных фар. Я смотрел на белую разметку, чувствовал тепло Лериной ладони, слушал мерный успокаивающий гул мотора. Пульсирующая боль в затылке понемногу отступала, растворялась в этой правильной дорожной тишине. Гена Петров крутил баранку, Макс Викторов наслаждался моментом. Никаких внутренних противоречий.

К её дому мы подъехали в начале двенадцатого. Знакомые массивные ворота поползли в сторону. Двор встретил нас идеальным порядком, спящими тёмными окнами соседних участков. Я заглушил двигатель. Фары погасли.

Мы зашли внутрь. Остановились в просторной прихожей. Я помог снят ей пальто. Повесил его на крючок. Она поправила волосы перед зеркалом и медленно повернулась ко мне.

– Гена. Не уезжай.

Я посмотрел на неё. И впервые за всё время существования мой встроенный интерфейс выдал не цветную галлюцинацию, не температурный перепад, не вкусовую аномалию, не фантомный запах. Он выдал железобетонный физический факт. Никакого анализа скрытых мотивов, никакой расшифровки чужого подсознания. Просто кристально ясное знание. Она действительно хотела, чтобы я сегодня остался.

Я кивнул.

Глава 20

В просторном холле было тихо. Только ровно гудел где‑то в недрах дома климат‑контроль. Мы прошли в гостиную. Здесь горел только один напольный торшер в углу. Его высокий абажур отбрасывал на паркетную доску мягкое уютное желтое пятно. Большой камин у стены стоял темным холодным провалом. Передо ним лежала плетеная корзина с настоящими березовыми дровами.

– Гена, разожжешь? – Лера остановилась позади меня.

– Конечно.

Я опустился на колени перед топкой. Пальцы сами потянулись к шероховатым поленьям. Руки уверенно перебрали куски дерева. Я выбрал пару дров с густой отстающей корой. Потянул за край белой бересты. Она с тихим бумажным хрустом оторвалась длинной плотной лентой. Я скомкал ее, положил в самый центр холодной чугунной решетки. Сверху шалашом выставил сухие щепки. Затем аккуратно уложил поленья потолще. Воздух должен гулять между деревом совершенно свободно, иначе слабое пламя просто задохнется.

Рядом лежал коробок со спичками. Поднес маленький желтый язычок к бересте. Она занялась мгновенно. Огонек быстро побежал по белому краю, свернул кору дымящейся черной трубкой. В прохладном воздухе комнаты запахло настоящим дымом, сухим сгоревшим деревом. Огонь перекинулся на щепки. Раздался первый сухой треск.

Пламя стремительно набирало силу. Оно осветило комнату дерганым оранжевым светом. На стене заплясали длинные кривые тени. Я сидел на корточках, смотрел на растущий огонь. Жар начал приятно покалывать лицо. Внутри меня было на удивление тихо и спокойно. Привычная спешка исчезла. Я просто разжигал огонь для красивой женщины в загородном доме. Это оказалось чертовски правильным, почти первобытным занятием для позднего вечера восьмого марта.

Позади послышались тихие шаги. Лера вернулась из кухни. В руках она держала темную пузатую бутылку вина и два прозрачных бокала. Я мельком глянул на этикетку. Знакомый строгий шрифт. Отличное итальянское Бароло.

Лера опустилась на ворсистый ковер рядом со мной. Поставила тонкое стекло на пол.

– Будешь? – спросила она.

Я посмотрел на нее. В отблесках живого огня ее лицо казалось намного мягче, без дневного делового напряжения. Волосы слегка растрепались.

– Буду.

Я взял у нее прохладную стеклянную бутылку, нашел увесистый металлический штопор на низком деревянном столике. Вкрутил стальную острую спираль в упругую корковую пробку. Потянул блестящий рычаг наверх. Пробка вышла с глухим правильным хлопком. Я налил рубиновую густую жидкость ровно на треть в каждый бокал. Отдал один Лере. Второй оставил себе.

Мы сидели на ковре плечом к плечу. Вытянули уставшие ноги к огню. Дрова стреляли громко, эффектно выбрасывая снопы желтых искр в зев дымохода. Тепло от нагретого чугуна расходилось по огромной гостиной уютными волнами. Я чувствовал боком Лерино плечо. Она сидела совсем рядом. От нее пахло нежным парфюмом и легкой уличной мартовской свежестью.

Между нами повисла долгая тишина. В былые времена я патологически ненавидел паузы. Я считал их слабостью, потерей контроля над ситуацией. Если партнер на сложных переговорах замолкал, я немедленно начинал давить аргументами. Я всегда маниакально затыкал пустоту деньгами, жесткими приказами или суетливыми действиями.

А сейчас мне совершенно не хотелось говорить. Тишина ни капли не давила, не требовала немедленного заполнения дежурными фразами. Она была крайне правильной. Естественной. Мне было невероятно хорошо. Вот прямо здесь, на этом ворсистом ковре, с бокалом сухого вина, с этой женщиной.

Мы просто смотрели на играющий огонь. Я медленно отпил вина. На языке раскрылся сложный вкус винограда и старой дубовой бочки. Настоящее благородное вино. Лера задумчиво крутила ножку бокала тонкими пальцами. Красные теплые блики играли на выпуклом стекле.

– Спасибо за прекрасный вечер, Ген.

Она произнесла это тихо. Голос немного дрогнул на последнем коротком слове.

Я повернул голову. Посмотрел в ее красивые глаза.

– Лер, тебе спасибо.

Она тоже повернулась ко мне. Посмотрела чуть снизу вверх. В этот момент мой внутренний интерфейс включился на полную дурную мощность. Расстояние между нами составляло считанные сантиметры. Мощный эмоциональный сигнал пробил мои ментальные фильтры, без малейшего сопротивления.

Янтарь. Глубокий и плотный. Невыносимо насыщенный. Тягучий. Он мгновенно залил мое зрение ровным теплым свечением. Ореол излучал спокойное осознанное счастье взрослого человека. Без лихорадочной подростковой радости. Без истеричного сиюминутного восторга. По самому краю этого огромного свечения я заметил нечто абсолютно новое. Розоватая мягкая дымка. Она плавно переливалась тонкими волокнами, медленно вплеталась в основной цвет. Я попытался логически классифицировать это чувство. Она транслировала удивительно теплое доверие. Обжигающая красная страсть отсутствовала. Зудящая серая нервозность даже не пыталась пробиться наружу. Женщина рядом со мной полностью опустила защитные щиты. Она сняла стальную броню генерального директора, скинула непроницаемую маску несгибаемой бизнесвумен. Она сидела передо мной живая, максимально уязвимая и открытая.

Я аккуратно поставил свой бокал на пол. Звякнуло тонкое стекло о твердый паркет.

Потянулся к ней. Поцелуй вышел коротким. Без дурацкого киношного напора и попыток сразу перехватить инициативу. Губы просто коснулись губ. Лера прикрыла глаза. Интерфейс отреагировал мгновенной вспышкой. Янтарь резко полыхнул, расширяясь в объеме. Золотистая искра быстро пробежала по контуру ее ауры.

Прямой физический контакт предсказуемо сработал как мощный усилитель. Картинка в голове стала четкой и осязаемой.

Я легко считал ее внутренний шторм. Насыщенная оранжевая волна затапливала пространство. Она хотела меня. Но поперек этой волны вдруг пролегла тонкая серебристая нить. Острая ледяная иголка страха. Снова довериться мужчине. Снова обжечься после Кирилла. Рискнуть нашим хрупким равновесием.

Лера слегка напряглась под моей ладонью. Опасение отчаянно боролось с нарастающим желанием.

А потом оранжевая волна ударила с новой силой. Она просто смяла сопротивляющийся страх. Растворила ледяную крошку. Желание вернулось вместе с абсолютным человеческим доверием.

Обычно при таких сильных перегрузках я пытался немедленно закрыть интерфейс. Я набрасывал воображаемую плотную сетку, судорожно выстраивал глухую кирпичную стену в своем воспаленном сознании. Переизбыток чужих сильных эмоций всегда жестоко бил по мозгам сверлящей мигренью, выматывая тело. Но сейчас виртуальная стена не строилась. Я закрыл интерфейс лишь частично, потому что мне совершенно не от чего было защищаться в этой комнате. То, что я сейчас считывал с нее, не мешало. Наоборот, четко направляло меня. Я чувствовал каждый малейший нюанс ее телесного отклика, предугадывая каждое её желание.

Мы разорвали поцелуй. Плавно отодвинулись друг от друга. Воздух в легких казался обжигающим.

Дрова в камине громко треснули. Очередной сноп искр улетел в черный дымоход. Огонь уже сдавал позиции. Он переварил сухую бересту, оставив подрагивающие красные угли под слоем серого пепла. На полу стояли два винных бокала. Лера поднялась с ковра первой. Молча протянула мне руку. Я взялся за её пальцы и встал следом. Мы пошли наверх.

Деревянные ступени едва слышно поскрипывали под ногами. Я шёл чуть позади. Смотрел на её ровную спину, на изгиб шеи.

Спальня на втором этаже оказалась большой и удивительно тёплой. Панорамное окно плотно закрывала тёмная штора, отсекая уличный свет. У кровати горела маленькая настольная лампа. Мягкий желтоватый свет. Никаких резких теней.

Я остановился. Лера повернулась ко мне. В полумраке её глаза казались совсем тёмными. Я сделал короткий шаг вперёд.

Прямой контакт снова выкрутил интерфейс на максимум. Лера распахнула все внутренние двери.

Свет полыхнул так мощно, что очертания комнаты на секунду размылись. Янтарь залил спальню густыми волнами. В нем окончательно растворилась та крошечная ледяная игла неуверенности, которую я уловил внизу у камина. Осталось только безоговорочное доверие.

Я чувствовал каждое её микродвижение. Она сама еще не успевала осмыслить желания, а я уже читал их на опережение.

Весь остальной мир просто исчез. Сузился до размеров одной‑единственной кровати в полумраке спальни. И эта территория была полностью залита мягким золотистым светом.

Лера лежала рядом на спине. Её дыхание выровнялось, стало глубоким, размеренным. Она накрыла мою ладонь своей рукой прямо поверх смятого белого одеяла.

– Ген.

Голос прозвучал очень тихо в вязкой тишине комнаты.

– Да, Лер?

Она слегка повернула голову в мою сторону.

– Это было… я не знаю, как описать. Так не бывает.

Я посмотрел на нее.

– Почему не бывает? Сейчас же было.

Мы замолчали. Эта правильная пауза затянулась минут на пять. Лера удобно устроила голову на моём плече. Я чувствовал приятную тяжесть её расслабленного тела, вдыхал сложный запах её растрёпанных волос. Всякие дурацкие светские разговоры были не нужны. Вот прямо сейчас в этой бескрайней вселенной существовали только мы двое. Этот дом, эта кровать и остатки густого янтарного света вокруг нас.

Мой внутренний сканер продолжал работать в фоновом щадящем режиме. Я лениво скользил мысленным взглядом по её ауре. Янтарь приобрёл немыслимую запредельную плотность. Он светился ровно, мощно, без малейших скачков напряжения. Я внезапно вспомнил нашу самую первую встречу у шумного терминала Домодедово. Тогда она была наглухо закована в стальную броню. Она жестко транслировала холодную решимость, прятала глубокую боль от предательства мужа где‑то на самом дне. Сейчас розоватая плёнка искусственного социального фасада исчезла полностью. Застарелая серая муть накопленной бизнес‑усталости растворилась без остатка. Тонкие прожилки колючего недоверия испарились полностью.

Остался только чистый домашний свет. На языке поселился ровный вкус свежей колодезной воды с едва уловимой сладковатой нотой. Это ощущалось как долгожданный ледяной глоток после изнурительного марафона по раскалённой пыльной пустыне.

Я очень осторожно, стараясь не разрушить хрупкую магию момента, повернулся на бок. Посмотрел прямо в её лицо. Лера открыла глаза. Мы молча смотрели друг на друга в полумраке спальни. Взгляды встретились, зацепились. Мы одновременно улыбнулись. Без всяких лишних слов. Так обычно улыбаются взрослые битые жизнью люди, которые внезапно перестали валять дурака, выбросили фальшивые сценарии, отменили все защитные протоколы.

Она уткнулась носом в край моей подушки, слегка спрятала лицо.

– Я тебе один раз скажу, потом не повторю.

Голос прозвучал глухо, почти неразборчивым шелестом.

– Мне с тобой хорошо. Так хорошо, как ни с кем и никогда не было.

Я замер на полсекунды. Воздух в лёгких на мгновение просто застрял комом. Мозг по старой дурной привычке попытался судорожно выдать какую‑то красивую обтекаемую фразу из прошлого обширного арсенала миллиардера Викторова. Я мысленно послал эти рефлексы к чертям собачьим. Идиот. Тут требовалась совершенно другая валюта. Честность за честность.

Я уткнулся губами в её макушку.

– И мне.

Произнёс это тихо, в самые волосы. Вложил в эти два коротких слова весь свой наличный нерастраченный эмоциональный резерв.

Она уснула первой. Её пальцы немного расслабились, хватка на моей руке ослабла. Дыхание превратилось в тихий размеренный метроном. Густой янтарь вокруг её контура плавно потускнел. Он послушно перешёл в режим ночного энергосбережения, превратившись в мягкий успокаивающий золотистый ореол.

Я пролежал с открытыми глазами ещё несколько долгих минут, поглаживая её голое плечо. В голове царила звенящая восхитительная пустота. Абсолютный ментальный вакуум. Она была поразительно лёгкой, кристально прозрачной. Прямо сейчас мне было просто хорошо. Физически и ментально хорошо.

Я закрыл глаза. Сон накрыл меня тяжёлой уютной волной без малейшего сопротивления. Я уснул так, как не спал ни единого раза за все эти долгие четыре месяца существования в чужом теле. Без рваных сюрреалистичных кошмаров. Без липкого холодного пота. Без судорожных мышечных рывков посреди ночи. Без мокрой, скомканной в яростный кулак подушки к утреннему пробуждению. Моя изношенная нервная система наконец‑то ушла в полноценную заслуженную перезагрузку.

Утро выдалось ярким и солнечным, по настоящему весенним. Свет едва пробивался сквозь задернутую плотную штору. Я открыл глаза. В спальне стояла тишина. Только тихо шелестел воздух из вентиляционной решетки под белым потолком.

Настенные часы показывали начало девятого. Моя правая рука слегка затекла под чужим весом. Я даже не пытался её вытащить. Лера спала на боку. Она удобно уткнулась носом в мое плечо. Её горячая ладонь по‑хозяйски лежала на моей груди.

Я смотрел на неё. Растрепанные темные волосы рассыпались по белой наволочке. Лицо было абсолютно чистым. Мы лежали на смятой простыне. Я смотрел на крошечные морщинки в уголках её глаз. Изучал маленькую родинку у самого виска. Я понимал одну предельно простую вещь. Я никогда раньше не видел её такой настоящей. Она была просто прекрасна в своей домашней уязвимости.

Лера тихо вздохнула во сне. Ресницы слегка дрогнули. Она медленно открыла глаза.

Мы молчали. Мы просто смотрели друг на друга несколько мгновений.

Мой сенсорный интерфейс включился на минимальных оборотах. Он выдал прозрачный ровный цвет. Мягкий утренний янтарь. Этот теплый свет походил на весеннее солнце сквозь льняную занавеску. Спокойный уютный фон плавно заполнил пространство между нами. На кончике языка осел слабый привкус леденцовой карамели. Колючая ледяная текстура прежних опасений Леры растворилась. Осталась только гладкая шелковая поверхность утреннего безоговорочного покоя.

Она чуть приподняла голову с моего плеча.

– Доброе утро.

Голос прозвучал хрипловато со сна.

– Доброе, Лер.