Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 61 страниц)

Мне потребовалось три секунды на принятие решения. Отказать в поездке и попытаться высадить его здесь – всё равно что бросить зажженную спичку в открытую канистру с бензином. Пьяный, сфокусированный на насилии мозг воспримет любую преграду как нападение и взорвется прямо внутри машины. Довезти его до точки назначения я не имел права, ни как Гена, ни как Макс. Оставался только один путь – саботаж. Та самая тактика мягкого отвода.

Я немного изменил маршрут в навигаторе, сворачивая с освещенного проспекта в сторону заброшенной промзоны. Дорога здесь петляла между глухими бетонными заборами и ангарами, утопая в сугробах. Спустя пять минут езды я начал разыгрывать спектакль. Сначала едва заметно дернул руль, пуская машину в легкий занос, затем специально заиграл педалью газа, заставляя мотор захлебываться. Обороты падали и взлетали с натужным, рваным гулом, имитируя агонию двигателя.

– Какого хрена еле тащимся⁈ – рявкнул он, брызгая слюной мне в затылок. Кулак с глухим влажным стуком впечатался в спинку моего креста и я почувствовал этот удар лопатками. – Крути давай баранку свою быстрее, шеф! Мне время дорого!

– Движок выделывается, – неопределённо ответил я.

Пассажир нервно ерзал, никак не находя себе места на заднем диване. Жесткая синтетическая ткань его пуховика при каждом движении издавала сухой, режущий слух звук, похожий на шелест крупнозернистой наждачной бумаги по металлу. Этот скрежет заполнял собой всё пространство «Киа», резонируя в пластиковых панелях и заставляя зубы ныть от неестественной вибрации. Мужчина то вжимался в спинку, то резко подавался вперед, едва не касаясь моего затылка своим лихорадочным жаром.

В какой‑то момент ему, видимо, стало невыносимо душно. Он с силой дернул замок‑молнию, и резкий, лязгающий звук «вж‑жик» прозвучал в тишине как выстрел стартового пистолета. Куртка разошлась в стороны, обнажая растянутую темную кофту, и именно тогда я мельком глянул в зеркало заднего вида. Сердце пропустило удар, а затем гулко ухнуло куда‑то в район желудка. Из глубокого внутреннего кармана, при каждом его резком выдохе, отчетливо выглядывала черная ребристая рукоять ножа. Это был отнюдь не складной перочинный ножик для заточки карандашей.

Интерфейс на периферии моего зрения в ту же секунду сошел с ума, окончательно превращаясь в пульсирующий клубок абсолютного мрака. Это была не просто тень, а какая‑то плотная, почти осязаемая субстанция, засасывающая в себя остатки света от придорожных фонарей. Весь этот чернильный сгусток был прошит ярко‑красными разрядами, которые ветвились и вспыхивали, словно высоковольтные дуги в неисправном трансформаторе. Алые молнии били по моим нервам, вызывая отчетливый, металлический привкус ржавчины на языке и резкую, пульсирующую боль в висках.

Я чувствовал, как эта агрессивная энергия заполняет салон, превращая его в камеру предварительного заключения. Красный цвет в интерфейсе горел так яростно, что перед глазами начали плыть мутные пятна. Намерение пассажира больше не было загадкой – оно вибрировало в воздухе, обжигая кожу холодным сквозняком неизбежного насилия. Каждый его вдох, каждый шорох куртки только добавлял дров в этот ментальный пожар. В горле встал соленый ком, а ладони, сжимающие руль, стали противно мокрыми.

Я мазнул взглядом по салонному зеркалу. Лицо мужчины пошло пунцовыми пятнами, на лбу яростно пульсировала вздувшаяся вена. Лезть к человеку в состоянии столь жесткого аффекта с участливым вопросом о его самочувствии – прямой путь на стол к патологоанатому. Мозг переключил тумблер в режим экстремальных переговоров. Разогнавшегося хищника нельзя тормозить бетонной стеной прямо в лоб, его локомотив нужно аккуратно перевести на запасной путь, параллельно решая собственную задачу выживания.

Пассажир снова заерзал, и ткань пуховика опять запела свою мерзкую, сухую песню. Я видел в зеркале, как его пальцы непроизвольно дернулись в сторону расстегнутой куртки, словно проверяя на месте ли его стальной «аргумент». Ситуация балансировала на грани, и этот клубок красных молний в моем зрении готов был в любую секунду превратиться в настоящий взрыв.

Глава 5

– Может контакт вылетел, сейчас гляну, – сказал я, вздыхая.

Я остановил машину у кирпичного фасада старого склада. Накинул капюшон, дернул рычажок открытия капота и вышел на пронизывающий мороз. Ледяной ветер тут же швырнул в лицо пригоршню колючего снега, забиваясь под воротник. Подняв обледенелую металлическую крышку, я включил фонарик на телефоне, создавая иллюзию бурной деятельности. Мои пальцы, моментально окоченевшие на ветру, судорожно заскользили по треснувшему стеклу экрана.

Я свободной рукой оттянул край куртки, создавая плотную тень над дисплеем, чувствуя себя мишенью в тире. Свечение экрана в этой чернильной темноте казалось ярче прожектора. Если этот боров сейчас высунется из окна или, не дай бог, выйдет посмотреть, почему его водитель так долго ковыряется в проводах – всё, спектакль окончен, и последствия будут непредсказуемыми. Страх ледяной иглой колол под ребра, но это был не страх за свою шкуру, а тревога от осознания, насколько тонка грань между спасением и катастрофой.

В этот момент в голове мелькнула кристально ясная мысль. Прежний Макс Викторов просто нажал бы кнопку центрального замка, вышвырнул проблемного пьяницу в сугроб и спокойно поехал ужинать, наплевав на судьбу какой‑то там женщины. Но сейчас я стоял на морозе, пряча экран телефона и рискуя своим здоровьем ради совершенно незнакомых мне людей. Ради женщины, которую никогда не видел.

Открыв приложение «112», я быстро вбил текст, стараясь попадать по кнопкам дрожащими пальцами: «Мужчина. Сильное алкогольное опьянение. Возможен нож или иное оружие. Направляется: ул. Крупской, 14. Цель: нападение на бывшую жену. Буду на месте через 10 минут. Белая Киа». Сообщение ушло, оставив после себя лишь сиротливое уведомление об отправке.

Я захлопнул капот, отряхнул куртку и вернулся в прогретый салон, стараясь дышать ровно.

– Ошибку на датчике только что сбросил, обороты нужно набрать спокойно, – произнес я предельно ровным, слегка хриплым голосом уставшего работяги. Никакой паники, только сухая логика. – Да и куда лететь по такому льду? Женщины в принципе того не стоят, чтобы из‑за них железо убивать или в канаву улетать. Так же?

Фраза прозвучала сухо и обыденно, попав точно в цель. Пассажир замер, его тяжелое дыхание на мгновение прекратилось. Красные искры в моем интерфейсе на долю секунды зависли в пространстве, а затем запульсировали с новой силой, меняя свой оттенок на более глубокий и багровый.

Мужик со свистом втянул в себя воздух, проникающий сквозь тонкую щель приоткрытого окна.

– Месяц… – голос его сорвался, превратившись в надсадный, полный тупой боли хрип. – Месяц я Ленку не видел! Дочь родную! Эта дрянь в суд подала, ограничение мне впаяли. Нашла себе…

Его колотило мелкой дрожью, куртка шуршала о сиденье. Алкоголь и многодневная накрутка сорвали все предохранители. Я молча крутил баранку, прекрасно понимая механизм его туннельного зрения.

– Я следил! – он отчаянно ударил кулаком по своему колену. – У нее хахаль новый нарисовался. И этот козел… понимаешь… этот утырок мою Ленку в школу за руку вел! У нее розовый ранец, она всегда его сама несла… А он взял! Мою дочь!

В замкнутом пространстве салона повисло плотное и искрящееся напряжение. Интерфейс кричал ослепительными всполохами чистой ярости. Человек на заднем сиденье направлялся вершить самосуд, начисто игнорируя любые последствия. Я знал, что логика здесь почти бессильна, но именно она стала моим инструментом. Мне нужна была шумовая завеса. Я намеренно вызывал огонь на себя, становясь для него объектом для спора, чтобы отвлечь его внимание и потянуть время.

– Не ты один такой в эту яму попал, – я чуть притормозил перед снежным наростом на дороге. – Давай мозги на минутку включим. Ну прилетаешь ты сейчас туда. Выносишь дверь. Этот хлыщ выходит, ты ему втаскиваешь от души, лицо ломаешь. Допустим. Дальше что?

Слова падали хлестко, как удары плети по сырой коже. Я снова поймал его мутный и злой взгляд в отражении зеркала.

– Ты моргнуть не успеешь, как соседи наряд вызовут. И знаешь, чем кино закончится? Заедешь по уголовке на пятерку минимум. Бывшая получит идеальный козырь, чтобы родительских прав тебя лишить окончательно и бесповоротно. И твоя Ленка вырастет с мыслью, что ее родной отец – просто буйный зек. Хочешь дочь своими же руками этому утырку подарить насовсем? Чтобы он ее удочерил? – Я намеренно говорил такими же словами как и он.

Я надеялся хоть как‑то до него достучаться, или хотя бы сменить вектор его агрессии, заставить его засомневаться в уже принятом решении. Ждал, что логика, пусть и примитивная, пробьется сквозь пьяный угар. Но я ошибся. Мой интерфейс продолжал слепить меня пульсирующим, кроваво‑красным цветом. Глухая, иррациональная ярость полностью сожрала остатки его разума. Вектор агрессии резко сменил направление, нацелившись прямо на меня.

– Ты чо, водила, лечить меня будешь⁈ – он снова саданул кулаком по креслу, подаваясь вперед так сильно, что я почувствовал его перегарный выдох у своего уха. – Гони давай, нехрен мне мозги парить, умник выискался! На дорогу смотри!

Без вариантов. Я молча вдавил педаль газа. Навигатор тихо пискнул, отмечая приближение к улице Крупской. Метров за сто до нужного четырнадцатого дома я начал плавно сбрасывать скорость. Почти слившись со стеной, в густой тени за бетонным забором проступали угловатые очертания полицейского УАЗика. Я аккуратно припарковал машину на самом углу дома, выбрав позицию так, чтобы мой кузов полностью скрыл патрульный экипаж от взгляда пассажира.

– Приехали. Выходи. Дальше сам, – бросил я, не оборачиваясь.

Мужик грязно выругался, вывалился наружу, громко хлопнув дверью, и рванул к темному зеву подъезда. В тусклом свете дворового фонаря я отчетливо увидел, как он на ходу вытаскивает из кармана ребристую рукоять ножа. В ту же секунду дверца спрятанной машины распахнулась. Из‑за угла бесшумными, стремительными тенями выскочили двое рослых бойцов в бронежилетах и метнулись в подъезд следом за ним. Почти сразу же мой телефон засветился от всплывающего уведомления: «112: Вызов принят, наряд на месте. Оставайтесь для дачи показаний».

Прошло минуты три, прежде чем из подъезда вывалилась шумная процессия. Моего недавнего пассажира, профессионально заломив руки далеко за спину, волокли к машине. Он что‑то мычал, пытаясь вырваться, но хватка у парней была железная. На его запястьях поблескивали защелкнутые браслеты. Бойцы без лишних слов и сантиментов упаковали его в «стакан».

От группы отделился человек в полицейской форме. Уставший, сутулящийся от холода офицер направился к моей машине. Я опустил заиндевевшее стекло, впуская мороз внутрь.

– Доброй ночи. Капитан Егоров, – представился он, привычным жестом приложив руку к козырьку, после чего зябко повел плечами.

– Садитесь в салон, капитан, – предложил я, кивнув на соседнее сиденье. – Не мерзнуть же вам на таком ветру. Заодно и бумаги в тепле заполните, у меня печка кочегарит исправно.

Офицер с явным облегчением забрался внутрь, отряхивая налипший снег с черных ботинок. Салон мгновенно наполнился морозной свежестью, запахом остывшего растворимого кофе и чуть слышным ароматом оружейного масла. Никакого пафоса, только вымотанный ночным дежурством человек. Он достал из измятой папки бланк протокола, долго возился с ним, а потом я услышал, как дешевая шариковая ручка со скрипом и скрежетом пошла по рыхлой, серой бумаге.

– Поясните, откуда вы так точно узнали про намерения данного гражданина? – он бросил на меня быстрый, совершенно рутинный взгляд.

– Да он в пьяном угаре сам всё выложил, пока ехали, – я устало потер переносицу, глядя в темноту двора. – Орал, что бывшую жену порежет. Копошился всё время, нож у него из кармана на коврик выпал, когда он телефон искал по карманам. Я его увидел и понял, что мужик не шутит. Вот и пришлось разыграть спектакль со «сломанным» двигателем в промзоне. Надо же было сообщение вам отправить как‑то.

Капитан перестал писать. Он поднял голову и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его глазах не было восторга, лишь спокойное одобрение профи, который понимает цену таких действий. Синяя аура сосредоточенности в его интерфейсе мигнула тусклой и ровной золотистой искрой.

– Да уж, вовремя вы, – полицейский криво, без тени веселья усмехнулся, возвращаясь к бумаге. – Он с этим тесаком на ребят моих прыгнуть пытался, когда они его в подъезде окликнули. Скрутили быстро, но настрой у него был боевой. Спасибо вам, гражданин. Вы сегодня жизнь человеку сохранили. А может, и не одну.

Он произнес это буднично, продолжая заполнять графы. И в этой сухой, лишенной всякой романтики констатации фактов скрывалась настоящая пронзительность момента. Обычная ночная рутина, в которой мы только что просто предотвратили непоправимое. Я смотрел на его руку, выводящую буквы, и чувствовал, как свинцовая тяжесть наконец‑то начинает покидать мое тело.

* * *

Дешевый пластик смартфона завибрировал на столе, издав короткий, дребезжащий звук, который в тишине хрущевки показался оглушительным. Я скосил глаза на экран. Сквозь паутину мелких царапин на защитном стекле светилось имя: «Валерия».

Я провел пальцем по зеленой кнопке и поднес аппарат к уху.

– Привет. Не отвлекаю? – ее голос прозвучал чуть приглушенно, с характерным бархатным оттенком, который заставил мой пульс слегка участиться.

– Привет, Лера. Нисколько, – я откинулся на спинку скрипучего кухонного стула, вытягивая гудящие после смены ноги. – Очень рад тебя слышать! Ты как? Судя по легкому эху, сидишь в просторном кабинете. И это в праздничные‑то дни.

В динамике раздался тихий и искренний смех.

– Ты слишком проницателен, Гена. Да, я в офисе. За окном новогодние каникулы, нормальные люди гуляют в парках или пьют кофе на верандах, а я пялюсь в сводные таблицы логистических маршрутов. Отдел продаж напортачил с фрахтом, приходится разгребать.

– Бросай эти таблицы, – посоветовал я, глядя на облупленную краску подоконника. – Уравнение любого трудоголика всегда сводится к банальному E = mc^2, где энергия сгорает пропорционально массе потерянного времени. Ты выгоришь, Лера.

Она шумно вздохнула на том конце провода. Я почти физически ощутил, как она сейчас потерла переносицу, отодвигая от себя стопку бумаг.

– Знаю. Я просто так звоню. Захотелось услышать живой голос, а не эти пластиковые интонации моих замов. Я видела пропущенный. Прости, была на коротком созвоне с Китаем. Расскажи что‑нибудь. Чем ты занят?

– Отдыхаю после трассы, – я сознательно обошел тему ночного визита безопасника и «проблемного» пассажира. Эта грязь не должна была касаться нашего разговора. – Сейчас пью чай, смотрю в окно. Серпухов сегодня на удивление спокоен.

– Завидую этой простоте, – в ее голосе проскользнула светлая, почти осязаемая грусть. – Я вот смотрю на коробки с японским чаем, которые мне на Новый год подарили партнеры, и понимаю, что даже не помню, как правильно его заваривать. Помнишь, ты рассказывал про тот документальный фильм? Про циновки и тишину.

– Конечно, помню.

– Я вчера вечером пыталась найти что‑то подобное. Включила какую‑то передачу про Амальфитанское побережье. Там действительно пахнет нагретой терракотой, Гена. Я смотрела на этот экран и думала о том, что последний раз летала в отпуск три года назад. Всё время казалось, что если я отпущу контроль хоть на секунду, система рухнет.

Я слушал ее дыхание, впитывая каждую паузу. Женщина, которая ворочала сотнями миллионов и увольняла топ‑менеджеров одним щелчком пальцев, сейчас делилась со мной своим самым сокровенным дефицитом – нехваткой обычного человеческого покоя.

– Система не рухнет, Лера, – мягко произнес я, прикрывая глаза. – А если и пошатнется, ты всегда сможешь ее пересобрать. Ты же инженер своей жизни. Но и инженеру тоже нужен воздух.

– Ты же знаешь, корпоративная машина не признает выходных, – со вздохом ответила она. – Но ради тебя я заперлась в кабинете и выключила селектор. У меня тут панорамный вид на серую Москву, абсолютно остывший эспрессо и дикое желание сбежать куда‑нибудь в тайгу. Желательно туда, где не ловит сотовая связь. Как вообще у тебя дела?

– Да баранку крутил все эти дни, изучал тонкости человеческой натуры, – я хмыкнул. – Сегодня, например, возил даму с собачкой. Собачка была в комбинезоне со стразами, а дама всю дорогу жаловалась мне на падение котировок на азиатских рынках. Я глубокомысленно кивал и советовал вкладываться в тушенку.

Лера рассмеялась уже громче, совершенно открыто и искренне. Никакого натянутого светского лоска, только живая эмоция уставшей женщины, которой дали возможность выдохнуть.

– И что дама? Прислушалась к финансовому гению?

– Обещала подумать, – я тоже улыбнулся. – А если серьезно, всё нормально. Просто обычная рутина. Ты лучше скажи, зачем пьешь холодный кофе? От него же потом остается мерзкий кислый привкус.

– Потому что я забыла про него ровно три часа назад, когда пыталась свести квартальный отчет, – в ее тоне проскользнула трогательная детская обида на саму себя. – Гена, я иногда так устаю, что хочется просто надеть растянутые треники, сесть на пол и есть мороженое прямо из ведерка. Большо‑о‑ой такой ложкой.

Сознание Макса Викторова на секунду зависло. Представить Леру в трениках и с ведром пломбира было делом нетривиальным, но от этой картинки веяло таким сумасшедшим уютом, что у меня перехватило дыхание.

– Так в чем проблема? – спросил я, понизив голос. – Отмени встречи на вечер. Купи фисташковое мороженое. Треники, я уверен, где‑то в шкафу найдутся. Мир точно не рухнет, если Валерия один вечер побудет просто Лерой.

В трубке повисла короткая пауза. Я слышал ее ровное дыхание.

– Звучит как самый гениальный бизнес‑план за весь этот год, даже не взирая на то, что он только начался, – тихо ответила она. – Знаешь, с тобой так легко разговаривать. Никаких подтекстов, никаких попыток казаться важнее, чем мы есть на самом деле. Я ловлю себя на мысли, что радуюсь тому, что дозвонилась.

– Я тоже рад тебя слышать, Лера. Искренне рад.

– Ты умеешь находить правильные слова, – она помолчала пару секунд. – А знаешь, я ведь в детстве очень любила рисовать. Акварелью. У меня даже был профессиональный мольберт, дедушка подарил. А потом школа, университет, бизнес‑планы. Акварель засохла. Я вчера зашла в магазин для художников. Просто стояла между стеллажами и вдыхала запах льняного масла и бумаги.

– Купила? – я искренне улыбнулся, представляя ее в строгом кашемировом пальто среди тюбиков с краской.

– Купила. Самую большую коробку и кисти. Привезла домой и положила на стол. Пока не открывала, страшновато почему‑то. Вдруг у меня больше не получится?

– Получится. Главное – выключи внутреннего критика. Нарисуй ту самую терракоту.

Мы проговорили ровно полчаса. Тридцать минут, нагло вырванных из суровой и холодной реальности. В этом пространстве не оставалось места ни моим проблемам с Каспаряном, ни Ивану с его слежкой, ни ее корпоративным войнам. Мы болтали о прочитанных в юности книгах, спорили о том, как правильно заваривать чай, и смеялись над абсурдностью взрослых людей, которые надувают щеки на важных совещаниях. Я чувствовал, как невидимая нить между нами наливается прочностью, сплетаясь из общих интонаций и синхронных усмешек. Когда мы наконец попрощались, пожелав друг другу хорошего вечера, я медленно опустил телефон на стол.

Глава 6

На следующий день я превратился в ищейку, методично прочесывающую промзоны Серпухова и его окрестностей. Мне нужен был не просто гараж, а плацдарм. Место, где «Гена‑Сервис» воскреснет в новом обличье – стерильном, честном и конкурентоспособном. «Авито» рынком аренды гаражей не порадовал, поэтому я наматывал километры по разбитому асфальту и обледенелой колее, заглядывая в самые заброшенные углы, где запах старого мазута и гнилой ветоши казался вечным.

Первый вариант на окраине, за текстильной фабрикой, отпал сразу. Бокс выглядел внушительно, но стоило мне зайти внутрь, как в нос ударил запах сырого бетона и плесени. Подъемник, старый советский монстр, стоял в углу, как скелет доисторического зверя, покрытый слоем ржавчины толщиной в палец. Аренда была заманчиво низкой, но когда хозяин – мужик с бегающими глазками и перегаром начал втирать мне про «высокий спрос», мой интерфейс выдал такую плотную лимонную рябь лжи, что во рту стало горько. К тому же, через забор виднелся сверкающий фасад филиала «Драйв‑Сервиса». Работать под носом у Дроздова, будучи еще не оперившимся птенцом, – это не смелость, это глупость, граничащая с суицидом.

Второй бокс в Большевике разочаровал еще больше. Отличный подъезд, свежие ворота, но высота потолков не позволяла поднять даже «жигули», не говоря уже о коммерческом транспорте. Я стоял посреди этого бетонного пенала, прикидывая в уме эргономику, и понимал: мой план «Диагност» требует воздуха. Клиент должен чувствовать себя в операционной, а не в тесной норе.

Я колесил по городу, постоянно проверяя зеркала. Глаза привычно фиксировали каждое подозрительное авто, каждую машину с тонировкой, которая задерживалась в моем хвосте дольше пары поворотов. Но город был чист. Иван со своими ищейками словно растворился в праздничном тумане. Паранойя Макса Викторова шептала, что это затишье перед бурей, но тело Гены Петрова лишь молча крутило баранку, наслаждаясь отсутствием лишнего внимания. Никакой слежки. Никаких «хвостов». Только я, дорога и расчет в голове.

Шестого января, когда город окончательно погрузился в предрождественскую суету, я решил, что завтра на Рождество поеду к бабушке. Мой внутренний стратег понимал: чтобы эффективно воевать, нужно иногда складывать оружие и просто дышать.

В памяти внезапно всплыла картинка из глубокого детства, когда мама была еще жива. Мы всегда ездили на Рождество к бабушке. Я помню этот специфический холод в пригородном автобусе, обледеневшие окна, через которые ничего не было видно, и предвкушение тепла. В доме у бабушки Зины пахло хвоей, мандаринами и жареным гусем. Мама, смеясь, повязывала фартук и помогала накрывать на стол, а бабуля ворчала, что мы «совсем в своем городе исхудали». В те вечера мир казался огромным, надежным и абсолютно безопасным. Это было время, когда Рождество означало не статусное мероприятие в ресторане, а мягкий свет лампы под абажуром и голос матери, читающей мне сказку.

Я заехал в небольшую кулинарию на окраине. Витрины были забиты праздничными наборами, но мой взгляд зацепился за торт с легкомысленным названием «Молочная девочка». Белоснежный крем, тонкие коржи – после моего вынужденного диетического меню он казался мне кулинарным шедевром.

– Девушка, мне вот этот, пожалуйста, – я указал на торт.

– Сколько кусочков?

Вопрос слегка поставил меня в тупик. Их тут нарезают и продают кусочками?

– Целый, если можно, – ответил я.

Продавщица, замотанная сменой, даже не улыбнулась. Я забрал коробку, чувствуя её приятный вес.

Следом была «Лента». Гипермаркет на выезде из Серпухова был забит людьми, которые сгребали с полок всё, что не прибито. Интерфейс здесь просто вопил. Сотни мелких искр: раздражение от очередей, азарт от скидок, усталость от бесконечной беготни. Я пробирался сквозь ряды с тележкой, стараясь держать блоки. Купил хорошей нарезки, сыра, фруктов и бутылку дорогого сока. Праздничный стол обещал быть скромным, но качественным.

Уже дома, когда я расставлял продукты в холодильнике, смартфон на столе коротко звякнул.

«Геночка, как у тебя дела? Приезжай, отметим праздники», – «Люба Дубки» была верна себе.

Я посмотрел на экран, чувствуя, как внутри шевелится раздражение. Она словно обладала собственным радаром, настроенным на мою частоту. Следит она за мной, что ли? Или это просто женская интуиция, возведенная в абсолют? Я не стал отвечать. Закрыл холодильник и подошел к окну. Внизу, во дворе, Виталик возился со своей машиной, а снег медленно засыпал старые детские качели.

Перед сном я выставил в приложении поиск заказа на утро седьмого января. Заказ прилетел почти мгновенно. Семь утра. Подача на Советскую.

* * *

Заказ «Серпухов – Тула» оказался семейным подрядом: папа, мама и двое мальчишек лет восьми, нагруженных пакетами с подарками.

– Доброе утро! – мужчина бодро закинул сумки в багажник. – Нам до Тулы, к родственникам. Успеем к праздничному обеду?

– Успеем, – я кивнул, открывая им двери.

Когда они расселись, салон мгновенно наполнился теплом, запахом мандаринов и тем самым неуловимым ароматом детского восторга. Мой интерфейс в ту же секунду вспыхнул. Никакого гудрона, никакой агрессии. Только чистое, ослепительное золото. Дети светились такой искренней радостью, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Они ехали за сказкой, за подарками и за встречей с родственниками.

От женщины шел густой, сладкий шлейф ожидания. Она то и дело проверяла телефон, поправляла воротники детям и улыбалась своим мыслям.

– Сестра уже гуся поставила, – тихо сказала она мужу, когда мы выехали на трассу. – Ждет нас. Мишка, Витя, не балуйтесь, а то Дед Мороз еще передумает подарок передавать.

Дети притихли, но их внутреннее сияние никуда не делось. Мужчина сидел рядом со мной на переднем сиденье. От него исходило плотное, мужское предвкушение хорошей посиделки – не попойки, а именно душевного вечера с родными людьми, когда можно расслабиться и просто быть собой.

Мы летели по пустой М2, и я чувствовал, как этот чужой праздник понемногу просачивается и в мою броню. Я смотрел на дорогу, слушая их негромкий шепот и детское хихиканье сзади, и понимал: вот она, настоящая ценность. Не пентхаусы на Пречистенке, не счета в офшорах, а эти ранцы на заднем сиденье и предвкушение застолья у сестры в Туле.

Высадив семейство у панельной пятиэтажки в Туле, я почувствовал, как в салоне мгновенно стало просторно и неестественно тихо. Исчез этот плотный, золотистый кокон детского восторга, сменившись запахом остывшего пластика и едва уловимым духом мандариновой корки, завалившейся под сиденье. Я нажал «Завершить заказ» и тут же, не раздумывая, сдвинул ползунок в «Офлайн», останавливая отслеживание агрегатором текущей локации. Паранойя Макса сейчас отчетливо заворочалась, заставляя меня крутить головой и всматриваться в зеркала. Я попетлял по тульским закоулкам, закладывая пару лишних петель через дворы, чтобы убедиться – за мной нет ни хвоста, ни случайных «пасущих». Чисто. Только серый асфальт, присыпанный реагентами, и редкие прохожие в праздничном настроении.

Дорога на Дубковскую развилку поначалу казалась вполне приличной. Грейдер прошел здесь пару дней назад, оставив после себя ровное полотно, зажатое между высокими снежными брустверами. Но стоило мне свернуть с основной трассы на проселок, как реальность Тульской области вцепилась в бампер моей «Киа». Всего сто пятьдесят метров – и «корейская ласточка», чихнув, беспомощно зарылась пузом в рыхлый, никем не тронутый перемет. Я попробовал раскачку, аккуратно дозируя газ, но колеса лишь выли в пустоту, выбрасывая из‑под арок ледяную крошку. Сел плотно. Намертво.

– Ну что, приплыли? – пробормотал я, глядя на то, как снег плавно заносит капот.

Я вышел из машины. Мороз тут же ущипнул за уши, напоминая, что за бортом не теплая квартира. Вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как шуршат снежинки, ударяясь о куртку. Позади, в трех километрах, виднелись маковки села Романово, которое я проехал парой минут ранее. Делать было нечего. Я заблокировал двери, поправил воротник и пошагал, проваливаясь в снег.

Дорога до Романово заняла вечность. Ноги в городских ботинках быстро промокли, а дыхание вырывалось из груди густыми облаками пара. Возле самой окраины села над заснеженными крышами поднялась церковь Покрова Пресвятой Богородицы. Старинная, белокаменная, она стояла, словно вросший в землю богатырь. Не знаю, что во мне щелкнуло – Макс Викторов в храмы заходил только на отпевания партнеров или крестины детей нужных людей, – но ноги сами повернули к кованым воротам.

Внутри пахло воском, ладаном и чем‑то очень древним. Шла Рождественская служба. Людей набилось столько, что яблоку негде было упасть, и мой интерфейс тут же сошел с ума. Вместо привычных ржавых сполохов раздражения, пространство храма было заполнено мягким, сапфировым свечением. Глубокое спокойствие, какая‑то общая, не делящаяся на части надежда сотен людей. Это не было «ядом» толпы, как на вокзале. Это ощущалось как прохладная вода в жаркий день. Я купил свечу у сухонькой старушки, протиснулся к подсвечнику и просто постоял пару минут, глядя на пляшущий огонек.

«Для тебя, бабуль», – подумал я, ставя свечу в подсвечник. На душе стало странно легко, словно я сбросил пару килограммов невидимого груза.

В самом селе Романово удача улыбнулась мне в образе мужика в замасленной куртке, который копался в недрах старенькой «Нивы».

– Бог в помощь, командир, – я подошел ближе, стараясь не звучать как городской пижон. – Застрял я там на своротке. Выручишь? Тысяча рублей, делов на пять минут.

Мужик поднял голову, вытер руки о ветошь и прищурился. В его интерфейсе светилась обычная сельская хитринка, но без злобы.

– На пузо сел, чтоль? – он хмыкнул, кидая ключи в салон. – Поехали, горемычный. На Рождество‑то грех не помочь.

Мы доехали быстро. «Нива» рычала, подпрыгивала на ухабах, а в салоне густо пахло бензином и дешевым табаком. Мужик работал споро: зацепил трос, коротко скомандовал «давай!» и с легкостью выдернул мою «Киа» из снежного плена. Он не просто освободил меня, но и пошел впереди, «пробивая» колею до самого дома бабушки Зины.

– Диктуй номер, – я протянул ему купюру и записал цифры в телефон. – Мало ли, назад тоже в сугроб нырну.

– Звони, не стесняйся, – он махнул рукой и укатил, поднимая снежную пыль.

Морозный воздух щипал щеки, когда я вышел из машины у знакомого забора в Дубках. Снег под ногами скрипел с тем самым уютным, хрустящим звуком, который моментально отбрасывает в детство. На крыльцо, кутаясь в неизменный стеганый пуховик, уже вышла Зинаида Павловна. Мой интерфейс мгновенно затопило ослепительным, пульсирующим золотом. Чистая, абсолютно беспримесная радость разливалась в пространстве, согревая вернее любого растопленного камина. На языке появился сладковатый привкус теплой карамели.

Я подхватил пакет с продуктами, коробку с «Молочной девочкой» и шагнул навстречу, утопая ботинками в пухлом сугробе.

– Геночка! Родненький ты мой! Приехал всё‑таки! – она буквально бросилась ко мне, цепляясь сухими пальцами за рукава моей куртки. Я физически чувствовал, как дрожат её плечи. – А я уж ждала‑ждала, у окна все глаза проглядела, думала, приедет ли? Замерз поди? Давай‑давай, в избу скорее!