Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 61 страниц)

Глава 16

Десять рабочих дней оказывается могут длиться целую вечность, если каждое утро открываешь почту и очень долго ждёшь.

Нет. Стоп. Гена не ждёт. Гена работает. Гена чинит машины, ест гречку, гоняет с собакой по парку, спит, просыпается, едет в бокс. И между делом, так, практически ненавязчиво, раз тридцать за день открывает почту на ноуте и смартфоне. Ну не тридцать. Наверное, раз пятнадцать‑двадцать. Примерно. Я не считал.

В подсобке как обычно сильно пахло маслом и немного чаем, который то ли Толян, то ли Серега заварил ещё с самого утра и так и не выпил. Я сидел за ноутом, ел прямо из контейнера принесённый кус‑кус и медленно смотрел, как Толян в боксе что‑то увлеченно прогоняет по сканеру. Чай стоял рядом, ещё горячий, парил.

Телефон тихо пикнул.

Я его даже сразу не взял. Дожевал очередную ложку кус‑куса, откинулся на спинку стула и только потом всё же взял.

Уведомление: «Результаты анализов готовы. Ваш личный кабинет, Инвитро».

Сердце ударило один раз – очень сильно, прямо в рёбра, куда‑то под левую лопатку. Второй – едва‑едва, как будто само устыдилось первого. Третий – уже нормально, просто сердце, просто работает, как и положено.

Я отставил контейнер на самый край стола. Открыл ноутбук, потыкал пальцем по тачпаду – тыкнул мимо вкладки, тыкнул во второй раз, тоже мимо. Ну вот, блин. Весемьдесят лет суммарно на двух людей внутри одного черепа, а попасть по ссылке с первого раза – это для нас большая наука. Наконец попал. Открыл.

Стандратная шапка лаборатории. Логотип, штрих‑код, ФИО двумя строчками, дата.

Внизу.

«Вероятность биологического отцовства: 99,97 %».

Я смотрел на эти цифры. Потом смотрел ещё. Потом зачем‑то закрыл ноутбук – это уже какой‑то безусловный идиотский рефлекс, закрывать, когда не знаешь, что делать, – и тут же открыл обратно. На месте. Никуда не делось.

Девяносто девять и девяносто семь сотых.

В прошлой жизни я видел самые разные цифры. Котировки, прогнозы, довольно сложные показатели доходности по портфелю, вероятности различных исходов. Все они что‑то значили – в деньгах, в процентах, в долях. Это вот тоже доля. Биологическое отцовство. Дмитрий Андреевич Романов.

Я просто не знал, что именно я чувствую. Внутри было всего очень много и оно никак не складывалось в одно слово. Гена где‑то там, в глубине, то ли хотел закурить – хотя мы не курим уже четыре месяца, – то ли просто очень тихо сидел. Макс молчал, что вообще нехарактерно. В конечном итоге аналитик нашёл в этот момент редкую возможность заткнуться и ею воспользовался.

– Ген, машина готова. Расчёт?

Голос Толяна из бокса. Я не сразу ответил.

– Подожди. Дай мне пять минут. Пожалуйста.

Небольшая пауза. Он сунул голову в дверной проём, посмотрел на меня – один взгляд, довольно коротко. Увидел, наверное, что‑то по лицу, хотя я особо не показывал. Кивнул и медленно прикрыл дверь.

Я встал, накинул куртку и вышел на улицу.

Там был март, ещё по‑настоящему холодный и колкий, с этим обманчивым режущим воздухом, который в нос попадает и пощипывает. Я сел на холодную бетонную ступеньку у входа в гараж. На дорожке между боксами лежал рыхлый мартовский снег, уже не белый, а тёмный, серый какой‑то, с грязными разводами. Под ним постепенно проступала земля – кое‑где уже виднелась прошлогодняя трава. Следы от сапог у порога с рифлёным рисунком подошвы.

Я дышал. Просто дышал, и холодный воздух слегка пощипывал горло, и от этого голова думала чище, что ли. Не знаю, может, это просто самовнушение. Ладно.

Достал телефон. Открыл контакты, прокрутил до «Дмитрий Романов». Палец завис над экраном.

Ну и чего ты ждёшь, Гена?

Нажал.

Первый гудок. Только первый – Романов взял трубку так быстро, что я не успел даже толком выдохнуть. Как и в прошлый раз.

– Добрый день, Геннадий.

Голос ровный, без ничего. Ждал. Просто знал, что я позвоню.

– Добрый день, Дмитрий Андреевич. Подтвердилось.

На той стороне стало тихо. Довольно долгая тишина – не неловкая, а какая‑то совсем другая, очень плотная. Я слышал небольшой фоновый шум: чуть гудит что‑то, потом щёлкнуло – зажигалка, я это узнал сразу – и тихо. Закурил.

– Я… рад. – Пауза. – Нет. Это даже не то слово. Не «рад». Это точно не слово «рад»…

Голос у него надломился где‑то посередине. Не сорвался, не перехватил дыхание. Просто запнулся, как будто что‑то там внутри нашло на что‑то и заклинило. Он помолчал секунду, ещё одну.

– Это счастье. – Тихо, почти без интонации. – И мне стыдно, что я счастлив. Потому что тридцать семь лет ты был один.

Я почти сказал «не один, у меня мать была». Слова уже сложились, стояли на выходе. Но я не сказал. В настоящее время это был не тот разговор, это – когда‑нибудь потом, когда мы снова окажемся за столом с остывшим кофе.

– Геннадий, а где вам было бы удобно встретиться? – очень тихо уточнил он.

– В том же месте. – Голос у меня вышел немного сипловатый, я кашлянул в кулак. – Предлагаю там же.

Он выдохнул. Длинно, очень медленно, сквозь нос.

– Да, Гена. Конечно. Когда удобно?

– На выходных. Давайте в субботу. В три?

– Буду.

Мы положили трубки почти одновременно – ни «до свидания», ни «ну, пока», ничего. Просто закончили разговор, и в этом было что‑то по настоящему правильное, как мне кажется. Ритуальное прощание – это для чужих людей. А вот так, без финала – это как бы и не конец вовсе.

Я сидел на ступеньке ещё, наверное, минут пять. Смотрел на тёмный, серый март, на постепенно тающий снег, на следы у порога.

Девяносто девять и девяносто семь сотых.

В прошлой жизни я получил однажды довольно подробный отчёт по аудиту одной исторической сделки – там вероятность успешного закрытия оценивалась в 97,3 %. Я тогда ещё сказал юристу, что это хорошая цифра, почти гарантия. Юрист ответил – Максим Петрович, «почти» и «гарантия» – это абсолютно разные слова. Я не слушал. Сделка тогда, кстати, закрылась очень плохо.

Тут разных слов не было. Девяносто девять и девяносто семь сотых – это, в общем‑то, он. Биологический. Дмитрий Андреевич с его старыми часами, с небольшим серебряным кольцом без камня, с этим тихим голосом.

Я встал, снег под ботинком то ли хрустнул, то ли хлюпнул, развернулся и зашёл обратно в бокс.

Чайник закипел, выключился, я аккуратно залил кипяток в кружку и поставил заварку настаиваться. Чай был самый обычный, пакетиковый, Гринфилд с бергамотом, ничего особенного, но довольно крепкий, если дать минуты три‑четыре постоять. Стоял, смотрел на пакетик, который медленно тянул за собой рыжее, тёмное облако, и тут в голове что‑то легонько щёлкнуло. Ну, как это бывает, когда вспоминаешь что‑то очень важное ровно в тот момент, когда уже почти успел расслабиться.

Восьмое марта. Послезавтра.

Я взял в руку кружку, сел к столу. Ладно. Романов – суббота, «Берёзка». Восьмое – воскресенье. Значит, нужны подарки. Минимум два. Бабушка и Лера.

Про одну знакомую из Дубков я подумал ровно три секунды и закрыл эту тему сразу же. Даже небольшой букет принесёшь – и всё, ты уже, в конечном итоге, сосватан, это будет призыв к действию, как красная тряпка. В общем, меня из Дубков уже не отпустят. Нет, спасибо.

Открыл ноутбук, сделал небольшой глоток чая и поставил кружку рядом.

Бабушка. Что же подарить бабушке?

Духи, конфеты, шали – ну это совершенно нормально, это всегда нормально, но как‑то просто не про неё. Я смотрел в экран и тут что‑то само по себе всплыло – не мысль даже, а вот прямо довольно чёткая картинка.

Мне лет пять. Может, шесть, точно уже не помню. Лето, середина дня, очень жарко, у меня на ногах сандалии на застежке и этот характерный летний загар тонкой полосочкой – там, где ремешок. Бабушка у забора, в синем, немного выцветшем переднике поверх платья и в цветном платке крест‑накрест, хотя жара стоит нешуточная. Руки по локоть в земле, она что‑то там постепенно подсыпает к корням, ладонями медленно разравнивает. Я подошёл и стал смотреть, потому что больше делать было нечего, а взрослые – они всегда делают что‑нибудь довольно интересное, если долго за ними наблюдать.

Три куста. Большие, пышные, округлыми шарами. Один розоватый, такой нежный и светло серый почти у основания. Другой тёмный, почти синий. Третий белый‑белый.

– Бабуль, это что.

– Гортензия. Её любить надо, тогда и цвести будет.

Она в то же время не обернулась, только стряхнула тёмную землю с ладоней. Я тогда просто кивнул и решил, что это какое‑то дерево. Дерево называется гортензия. Взрослые всё усложняют – дерево и дерево, чего там. Оказалось – куст. Ну и ладно, зато запомнил же. Вот прямо сейчас – через тридцать с лишним лет, через чужое тело и чужую, постепенно тускнеющую память – всё равно помню: платок, тёмная земля под её ладонями и эти пышные шары у забора. В итоге всё самое важное так и остаётся где‑то там, в маленьких и незаметных деталях.

Открыл Авито. Тула, саженцы гортензии.

Нашел довольно быстро. Какая‑то женщина из Щёкина продавала три сорта – крупнолистная белая, садовая розовая, ещё что‑то с очень длинным названием. Написал, договорились быстро. Оплатил сразу, чтоб восьмого утром забрать по дороге. Ну как под дороге – двадцать километров от Тулы, ну да ладно.

Потом нашёл мастера – плетёная садовая мебель из лозы, занимается под заказ, но есть кое‑что и в наличии. Кресло‑качалка. Я секунд тридцать смотрел на фотографию – аккуратное, красивое, не безвкусица, не пластик под дерево. Написал, договорились на утро восьмого, тоже заранее оплатил. Отлично. Бабушкин вопрос полностью закрыт.

Теперь Лера.

Вот тут я завис над клавиатурой и с сожалением понял, что у меня нет ни одной внятной идеи. Буквально ни одной. Что дарят женщине, у которой всё есть? Причём не просто всё, а то самое хорошее «всё» – не из обычного супермаркета и не с маркетплейса, а с нормальным вкусом и с нормальными деньгами. Цветы она себе сама купит, не вопрос. Вино – сама выберет лучшее. Украшения – ну вот нет, это слишком, мы полтора месяца только знакомы, а не два года. Книга? Тут же тоже дело вкуса. Парфюм – надо знать, что носит, а я при ней был, наверное, раз пять и каждый раз запоминал одно и то же: что‑то цитрусовое, тёплое, не тяжёлое. Больше ничего конкретного в голове так и нет.

О привычках и хобби я вообще почти ничего не знаю – мой косяк, надо было ненавязчиво спрашивать. Подарки Марго выбирал мой помощник или та просто говорила, «Котик, там есть деньги на карте?» И все, вопрос закрыт.

Я откинулся на спинку стула, уставился в потолок.

Лера. Ну же.

* * *

Придумал я уже дома, ближе к одиннадцати. Сидел смотрел в ноутбук и как‑то само постепенно пришло. И как по мне, очень правильное.

Зашёл на сайт, купил.

Потом сидел и думал – а это правильно? Оценит ли?

Закрыл ноутбук.

Завтра ещё надо обязательно купить что‑нибудь приличное из одежды. Без фанатизма, но человеческое.

Я погасил свет в комнате. Гортензия, кресло‑качалка, сюрприз для Леры. Негусто, зато от души.

Достал телефон, набрал Леру. Та ответила почти сразу.

– Привет, Гена! Позвонил пожелать спокойной ночи?

– Привет, Лера. Ну, почти.

– Почти?

– У тебя на восьмое марта после обеда есть какие‑то планы?

– Ну… еще минуту назад не было, но сейчас предполагаю, что уже есть⁈

Я рассмеялся, она тоже.

– Вот и отлично. Ты в Москве будешь или в загородном?

– Не, не хочу в городе быть, в доме буду.

– Хорошо, я тогда в 17:00 заеду.

– Договорились. Ген… К чему быть готовой?

Правильный вопрос.

– Выход в люди. Нарядная, но в меру.

– Не признаешься, значит, да? Ну хоть скажи – кушать предварительно не стоит?

– Эммм… как раз наоборот, голодной лучше не быть.

– Хм, заинтриговал. Тогда… А давай тогда приезжай чуть раньше – перекусим, как раз повар обед приготовит к трем.

– Договорились.

– Спокойной ночи, Гена.

– И тебе спокойной ночи, Лера.

* * *

Толяну я позвонил буквально сразу после завтрака, не откладывая это дело в долгий ящик. Объяснил коротко и предельно ясно: придёт пацан, Миша, тот самый, что заходил совсем недавно. Пусть метёт, убирает, подаёт – а там, по ходу, смотри сам. Если руки из правильного места растут, тихонько так натаскивай на механику. Пацану нужно помочь, завлечь, а то в компании неправильные суется.

– Без проблем, – ответил Толян. – Придёт – разберёмся.

И всё, трубку положил.

До обеда у меня было небольшое свободное окно. В общем, заехал в торговый центр на Ворошилова – не какой‑нибудь там крупный столичный молл, конечно. Дисконт. Взял брюки, тёмные, нормальные, без лишних выкрутасов. Рубашку белую, с хорошим и довольно строгим воротником. Примерял прямо в магазине, смотрел на себя в большое зеркало. Ну, прогресс определённо есть – барбершоп, нормальная аккуратная щетина, плечи уже не такие круглые от постоянного сидения за рулём, живот пропал. Гена Петров постепенно становился кем‑то другим. Кем именно – я пока не очень понимал, но точно не тем человеком, в тело которого я попал четыре месяца назад.

К трём я уже стоял у «Берёзки». Подышал секунду, аккуратно поправил воротник и зашёл.

Романов сидел у окна. Перед ним чай, перед моим местом тоже чай. Без сахара, лимон на блюдечке отдельно. Я просто не знал, что делать, поэтому просто сел и взял в руку свою кружку.

Интерфейс мигнул сразу, тихо. Сапфир, довольно густой, такой же, как в прошлый раз, только теперь без серебристой решимости по краю. Она сделала своё дело и незаметно ушла. Под сапфиром было что‑то новое, янтарное, негромкое, немного похожее на небольшую лампу, которую прикрутили почти до самого минимума. На языке у меня постепенно выступило что‑то тёплое и чуть горькое, как тёмный чай с мятой, который настаивался чуть дольше, чем надо.

За соседним столиком сидели пожилые женщины. Те же, может, другие – в «Берёзке» они, по всей видимости, просто живут постоянно.

– Ну, – уронил я и поставил кружку обратно. – Значит, подтвердилось.

– Подтвердилось.

Он смотрел на меня ровно, без лишней суеты Помолчали. Не неловко – просто оба разрешили этому факту немного повисеть в воздухе, не торопились его разгонять.

– Дмитрий Андреевич. – Я медленно потёр большим пальцем ободок кружки. – Мне честно сказать?

– Конечно.

– Я абсолютно не знаю, как себя с этим вести. Вот вообще. К результату анализа, к сожалению, никаких инструкций не прилагалось.

Он оценил шутку и улыбнулся, лицо стало чуть мягче, немного теплее что ли.

– У меня её, к сожалению, тоже нет. Увы и ах. Мне шестьдесят семь. Такое первый раз в жизни.

Мы оба отпили чай. Пожилая женщина за соседним столиком что‑то тихо рассказывала вполголоса, вторая же медленно кивала. На улице за стеклом шёл мокрый снег, тот самый мартовский, который уже не падает, а скорее медленно сползает вниз.

– Вы злитесь? – Я никак не планировал этот вопрос, он сам вышел.

Романов чуть помолчал.

– На кого?

– На ситуацию. На то, что так вышло.

– Нет. – Он покрутил небольшое кольцо на правом безымянном, медленно, туда‑обратно. – Злился на себя когда‑то. Давным‑давно. А сейчас нет. Теперь скорее… – Он немного подождал, как будто тщательно примерял слово. – Рад. Хотя слово абсолютно и в чем‑то дурацкое в данной ситуации. Я уже говорил это.

– Говорили.

Янтарь у него в ауре чуть окреп. Не вспыхнул, нет – просто стал немного плотнее, как будто кто‑то незаметно добавил огня под лампой на одно маленькое деление. На языке горечь постепенно отступила, осталось только тёплое.

– Я, наверное, довольно плохо это скрываю, – уронил я.

– Что именно?

– Что не знаю, что с этим делать дальше. С этим знанием.

– А делать сразу ничего и не надо, – он ответил без паузы, но получилось это просто. – Сейчас можно просто сидеть и пить чай. А в целом… не пропадать. Телефоны друг у друга есть. Я всегда открыт к диалогу. По правде, хочется с вами ближе познакомиться, узнать о вас. Если нужна какая‑то помощь – буду рад помочь. Не отвечайте сразу, подумайте над этим.

Это было абсолютно правильно. Я медленно откинулся на спинку стула и позволил себе чуть выдохнуть.

Потом мы говорили ещё час. Про погоду – в Калуге в этом году снег выпал в октябре, раньше обычного, Романов ехал из Москвы и чуть не влетел в кювет на объездной, потому что дорогу ещё не успели посыпать. Я рассказал, на Московском шоссе ноябрьский гололёд убирают. Потом про «Диагност» упомянул. Он слушал внимательно, казалось, ловил каждое слово. Про «Диагност» спросил отдельно.

Я рассказал. Довольно коротко, как есть: бокс сорок пять метров, уже три механика и один «принеси‑подай» по субботам, сканер, второй бокс с шиномонтажом открылся совсем недавно. Он слушал – не из вежливости, именно так, как слушают, когда по‑настоящему хотят понять механику дела.

– Шиномонтаж себя отбивает?

– Пока не знаю, второй день как открылись. Но поток есть. У нас рядом трасса, останавливаются.

Я смотрел на него и думал – ну вот как так. Два человека сидят в кафе в Серпухове, один живёт в Москве и делает промышленные фильтры, второй чинит машины в гаражном боксе, и они разговаривают про проходимость и сезонный спрос, и это выглядит вполне естественно.

Он немного рассказал про «РомТех». Без пафоса, без лишнего и прикрас – просто: вот такие фильтры, вот такие заводы‑потребители, в этом году один довольно крупный тендер пролетел, потому что конкурент дал цену ниже себестоимости, очевидно работает в минус, и вот это как стратегия непонятно зачем. Я слушал и ловил себя на том, что мне не просто интересно – мне интересно как предпринимателю. В голове сам собой постепенно начал складываться небольшой разбор: ценовой демпинг на тендерах, если конкурент публичный – это либо намеренная потеря доли рынка ради постепенного вытеснения, либо кто‑то наверху хочет получить контракт любой ценой с последующим перезаключением условий. Я чуть не сказал это вслух и вовремя поймал себя за язык. Спокойно, Викторов. Ты таксист.

– А вы как к этому отнеслись? – всё‑таки спросил я. – К демпингу.

– Подождал полгода. Они контракт получили, потеряли на нём деньги, отказались от продления. Мы зашли снова.

– Правильно.

– А что ещё делать. – Он довольно равнодушно пожал плечами. – В таких вещах терпение часто дешевле, чем любая борьба.

У меня в прошлой жизни был один партнёр, который говорил примерно то же самое. Партнёр конечно оказался дерьмовым человеком, но формула рабочая. Бывает.

В начале пятого Романов посмотрел на часы и сказал, что ему необходимо выезжать, пробки на трассе по субботам начинаются очень рано.

Мы расплатились, оделись и медленно вышли.

У его машины остановились. Он протянул руку.

Я её пожал.

– До связи, Геннадий.

– До связи.

Он сел в машину, тронулся очень аккуратно. Я стоял у своей машины и смотрел, как «Камри» медленно уходит по улице, моргает поворотником на перекрёстке и постепенно пропадает за домами.

Потом ещё немного стоял. Просто так. Мокрый снег незаметно таял на куртке, жёлтый фонарь над головой, под ботинком тихо хлюпало.

Три часа сорок минут. Столько длится, первый разговор с человеком, который оказался биологическим отцом. Просто чай, погода, тендеры и промышленные фильтры.

Я сел в машину, завёл мотор, включил поворотник и выехал на дорогу.

Завтра будет длинный день.

Глава 17

Будильник стоял на пять сорок. Я проснулся в пять тридцать восемь и просто лежал ещё эти две минуты, смотрел в потолок, в слегка размытые разводы на побелке. Потом медленно сел на край дивана, встал, потянулся до хруста костей и пошлёпал на кухню. Сегодня на завтрак была кукурузная каша на молоке – организм уже практически смирился с этим и не устраивает больших внутренних протестов, что само по себе вроде маленькая победа. Банан нарезал небольшими кружочками, аккуратно положил сверху. Чай в большой кружке, зелёный, без сахара. Ладно. Съел стоя у окна, смотрел, как во дворе дворник медленно машет метлой по ещё подмёрзшему с утра асфальту, без особого энтузиазма, но со стабильностью и равномерностью какого‑то механизма.

В шесть тридцать включил приложение агрегатора. Поставил в поиск заказа в Тулу, на всякий случай если что попутное вдруг будет. Через четырнадцать минут прилетело: Серпухов, Ворошилова – Тула, ул. Демонстрации. Три пятьсот. Принял, быстро оделся и спустился.

Подача была у соседней пятиэтажки на моей же улице, у второго подъезда. Я встал, включил аварийку, смотрел в боковое зеркало на тёмную дверь подъезда. Она со скрипом открылась через пару минут.

Из подъезда вышел довольно молодой мужчина лет тридцати, в тёмно‑синем пуховике, шапку натянул почти до бровей. В руке телефон, взгляд опущен в экран, который светил ему в лицо голубоватым светом. Открыл заднюю дверь, сел и кивнул мне в зеркало.

– На Демонстрации, я адрес в приложении скинул.

– Принято.

Я тронулся. Двор был очень узкий, между припаркованными как попало машинами я пролез буквально с миллиметром в запасе с обеих сторон.

Интерфейс мигнул сразу же, как только пассажир сел. И вот тут я даже немного удивился внутри. Серо‑зелёный фон, довольно плотный такой, не свежий, а застоявшийся – как вода в банке, в которую давно поставили цветы и забыли что воду нужно менять. По краю – мелкая желтовато‑бурая рябь, не злобная, скорее зудящая, как небольшой комариный укус, который ты медленно расчёсываешь полчаса и никак не можешь остановиться. И в самом центре – тонкая, но довольно плотная игла. Серебристо‑холодная, не решимости, а зависти. На языке у меня тут же выступила медь – старая, как от монеты, которую подержал во рту в пятом классе на спор. И ещё что‑то прогорклое, как подсолнечное масло, которое стоит у старой хозяйки в сенях еще с прошлого года.

Я выехал на главную улицу, включил поворотник, ушёл налево. Пассажир в зеркале так и не отрывался от экрана. Палец вверх, палец вверх, палец вверх. У него лицо при этом было такое, как будто он не картинки листает, а тщательно изучает результаты какого‑то анализа. Совершенно не радостные, судя по всему.

– До трассы минут пятнадцать ехать, – бросил я в зеркало.

– Угу.

Ну угу так угу. Я не стал лезть. Желания играть сейчас участливого таксиста не было ни на копейку. Я включил магнитолу на треть громкости. Контрабас, Колтрейн, что‑то старое и тёплое.

Пассажир в зеркале на пару секунд поднял голову. На саксофон. Потом снова уткнулся.

Я доехал до светофора у выезда из города, встал на красный. Покосился в зеркало ещё раз.

Он листал. Большой палец заученно: тык вверх, тык вверх. И вот тут я постепенно поймал – он же не смотрит ленту. Он её жуёт. С таким лицом, с каким медленно едят что‑то, что точно знаешь, что уже испортилось, но всё равно доедаешь, потому что выкинуть жалко.

– Соцсети? – уронил я через плечо, не поворачиваясь.

Он моргнул. Поднял голову.

– Что?

– Соцсети, говорю, листаете? Это ж вообще ни разу не отдых. Они затягивают, вы тратите на них кучу времени, а ничего хорошего там нет.

Он хмыкнул. Ни весело, ни обиженно. Сухо.

– Да я… так. Знакомые, учились в институте вместе. У одного машина новая. У второго свадьба на Бали. У третьего, блин… стартап продал за миллионы. А я в Тулу еду к матери, потому что у неё снова давление, и потом обратно в свою съёмную однушку возвращаться.

Он положил телефон экраном вниз на колено. Видимо, сам понял, что наговорил несколько больше, чем хотел.

– Извините.

– Да за что.

Я тронулся на зелёный. Серо‑зелёная довольно мутная взвесь в его ауре чуть колыхнулась – не сильнее, не слабее, просто медленно шевельнулась, как будто он внутри себя переложил эту штуку с одного плеча на другое. Та самая игла зависти осталась там же где и была.

И вот тут во мне тот внутренний голос – тот, который аналитик и циник – тихо заговорил. Не вслух пока, просто постепенно прокрутил в голове, как всё складывается.

Тридцать лет. Менеджер среднего звена. Съёмная квартира. Постоянные полосы в ленте. Знакомые с яхтами и стартапами. Я этих людей с яхтами знал, между прочим, лично – ну, не этих конкретно, а тип такой. У одного знакомого с моей прошлой жизни, я помню, в сети была фотка с какого‑то тёплого острова, белая рубашка, бокал, закат. А я знал, что у него за две недели до этой фотки жена ушла к его же финансовому директору, и он на яхте пил целые сутки, не просыхая, и звонил мне в четыре утра по Москве, чтобы я ему объяснил, как теперь вообще жить. Я тогда что‑то нечленораздельное ему пробурчал и уснул дальше. Он мне и через год не простил. Фотка, между прочим, до сих пор у него в закрепе висит. Закат, бокал, океан, яхта, всё дела.

Я выехал на трассу, поставил круиз на сто, расслабил ладонь на руле.

– Слушайте, – слегка осторожно кашлянул я в кулак. – Если, я лезу не в своё дело, можете послать, я не обижусь, поездка довольно долгая, нам ещё около часа с вами вместе ехать.

В зеркале – небольшая короткая пауза.

– Ну лезьте.

– Вы сейчас своё закулисье с чужим монтажом сравниваете. Это так вообще не работает.

– Чего?

– Ну смотрите. Вон тот, со стартапом. Который вы сказали продал. Он вам что показал? Скриншот перевода? Фотку с шампанским? Себя в новой дорогой машине?

– Пост написал. Длинный такой. Про то, как он шёл к этому семь лет.

– Ага. Семь лет в одном посте. А вы знаете, сколько он за эти семь лет свою маму не видел, потому что «не до того, я работаю»? Сколько раз жена ему говорила «ты домой когда»? Сколько у него ночей было, когда он сидел и думал, что вот всё, конец, не вытяну, обанкрочусь? Он вам это написал? Нет. Он вам написал «семь лет упорного труда – и результат».

– И что, вы думаете, у него реально так было?

Я скосился в зеркало. Он смотрел уже не в телефон. На мой затылок смотрел.

– А вы откуда знаете, что у него так было?

– А я не знаю, – довольно спокойно ответил я. – Я лишь предполагаю. Потому что если ты семь лет реально что‑то строишь – у тебя по ходу обязательно отваливается что‑то совершенно другое. Так устроено. Время не резиновое, нервы тоже. У всех. Без исключений. Просто как правило отваливается то, что в соцсети не выкладывают.

Он молчал. Я выключил музыку вообще, чтоб не мешала.

– Я с одним работал когда‑то, – продолжил я, и тут пришлось довольно аккуратно – внутренний голос уже было разогнался рассказывать лишние подробности, и я его за шкирку поймал и обратно посадил. – Ну, заказчик у меня один был, давно. Весьма состоятельный человек, с фотками на яхте. Дорогие часы, майбах в гараже. Звонил мне как‑то ночью, с истерикой. У жены любовник, у дочери наркотики, отец в реанимации, а у него на следующий день презентация для инвесторов, и он на ней должен красиво и спокойно улыбаться, как будто всё хорошо. И утром он улыбался. И фотку выложил. Я её видел потом.

– И что с ним стало?

– Да живёт. Работает. Фотки постепенно выкладывает. Только это его фотки – это его реклама. А реальность у него – это та ночь. Их, таких ночей у него, сотни, по моим весьма осторожным прикидкам.

Серо‑зелёная грязная и мутная взвесь у него в ауре медленно дрогнула. Не ушла, нет – куда она денется, она там жила годами. Но небольшая игла зависти стала чуть тоньше. Самую малость. И по краю медленно проступило что‑то новое, мутновато‑голубоватое, как небо ранней весной перед оттепелью.

– И что мне теперь, совсем не листать? – неуверенно спросил он, уже без той сухости.

– Да листайте, я же не священник. Просто когда ловите себя на этом – на том, что щиплет внутри, и думаете «а почему не я» – скажите себе одну простую вещь. Скажите: «Это реклама. Это не его жизнь, это его витрина». Витрина в любом магазине всегда самая красивая, я вам как бывший… – я чуть запнулся, чуть не сказал лишнего – .. как бывший продавец цветов скажу. На рынке стоял. У меня витрина – конфетка, а в холодильнике под прилавком гниль. Обычная история.

Он коротко улыбнулся. Лишь уголками губ, секунды на полторы. Уже что‑то.

– А ещё, – довольно осторожно добавил я, – попробуйте вечером записывать три вещи, которые у вас за день получились. Абсолютно любые.

– Это же по‑детски.

– Угу. А страдать в ленте – это по‑взрослому?

Он фыркнул в кулак. Не зло – впервые за всю поездку нормально.

– Я серьёзно. У меня знакомая пожилая женщина в деревне. Гипертония, дом топит сама, кота кормит, на огороде медленно копается. У неё вообще никаких соцсетей нет и не будет никогда. А я к ней приезжаю и думаю – вот человек, у которого жизнь стоит на своём месте. Просто потому, что она каждый день делает что‑то небольшое. Маленькое и конкретное. Печку растопила, кашу сварила, коту воды налила, соседку проведала. Это её – настоящее, реальное. Не для камеры, для себя. И знаете что? Она счастливее, чем большинство из тех, кто у вас в ленте с яхтами. В конечном итоге всё именно так и работает.

Я сам себе чуть не сказал «ну ты разогнался, нравоучитель хренов». Но в зеркале он смотрел уже не на телефон. В окно смотрел, на голую тёмную весеннюю серость за стеклом.

– Маме помог встать утром – записывай. Сходил в аптеку – записывай. На работе не сорвался на сложного коллегу – тоже обязательно записывай. Через месяц перечитаешь и постепенно поймёшь, что ты, оказывается, не «менеджер среднего звена в съёмной однушке». Ты человек, который каждый день делает важные вещи. Просто они в ленту не выкладываются.

Серо‑зелёная мутная взвесь отступила ещё немного. Голубоватое по краю стало чуть плотнее. На языке у меня медь почти сошла, осталось только прогорклое – но оно у него, видать, давно там, его за один небольшой разговор не выветришь.

Он поднял телефон. Я думал – снова листать. А он закрыл приложение и просто медленно положил экраном вниз себе на колено. И сложил поверх ладонь. Как будто тщательно прикрыл что‑то.

– Меня Андрей, кстати, зовут, – буркнул он в зеркало.

– Гена.

– А вы реально на рынке цветами торговали?

– Нет, Андрей. Соврал. Но смысл от этого абсолютно не меняется.

Он негромко засмеялся. Не зло – по‑настоящему нормально. Музыку я обратно не включил. Так и доехали до самой Тулы – в тишине.

* * *

Андрея я высадил у какого‑то грязно серого, и чем‑то унылого дома на Демонстрации, он кивнул мне в зеркало, поблагодарил и ушёл, не оборачиваясь. Телефон с экраном вниз так и остался зажат у него в руке. Я вообще не имею понятия, помогло ли что‑то из того, что я говорил, или он сядет на скамейке у подъезда и снова откроет ленту. Но серо‑зелёная муть в его ауре к концу дороги стала чуть бледнее, и голубоватое по краю не исчезло. Это не рецепт, это хоть что‑то – и на том спасибо.

Выключил агрегатор. Поехал за саженцами.

2ГИС медленно вёл меня куда‑то за Тулу, в частный сектор, мимо почти одинаковых заборов и тополей, которые торчали из подтаявшего снега голыми, тонкими прутьями. Навигатор сказал «через сто метров поверните направо» и постепенно привёл к не высокому крашеному забору зелёного цвета, на котором висела деревянная табличка, написанная от руки, явно не художником: «Саженцы. Гортензия. Спирея. Чубушник». Слово «чубушник» я прочитал два раза, потому что с первого раза решил, что это опечатка.