Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 61 страниц)

Глава 11

Коттеджный посёлок встретил меня тишиной. Не той городской, в которой всё равно что‑то да гудит на фоне – троллейбус, сосед сверху со своим вечным перфоратором, мусоровоз, кашляющий с утра пораньше. А настоящей, почти деревенской, только без петухов и без собачьего лая по очереди от первого двора до последнего. Дорога, между прочим, была вычищена так, что хоть скатерть стели – ни соринки тебе, ни песочка, ни наледи у бордюра, ничего. У нас в Серпухове такие дороги бывают, ну, раз в году, и то по большим праздникам, и то если дворник Витёк не запил с понедельника. Я сбавил до тридцати, «Кия» катилась мягко, как будто и не она это вовсе, а какой‑нибудь «Лексус» из прошлой жизни, шины тихонько шуршали по чистому асфальту. Подъехал к воротам Леры и они тут же поползли в сторону, я даже ни на клаксон нажать, ни фарами моргнуть не успел. Видеонаблюдение, ну а как же, в таких посёлках без этого никуда. Заехал во двор, аккуратно поставил машину у дорожки.

На крыльце стояла она. Джинсы, серое худи, волосы собраны на скорую руку, как будто она пять минут назад бросила какую‑то книжку, встала с дивана и вышла встречать. Простая, домашняя, без всех этих своих деловых костюмов и каблуков, в которых она у себя там, в Москве. Я заглушил мотор и посмотрел на неё через лобовое – а вылезать, честно говоря, не хочется. Хочется ещё секундочку посидеть и просто посмотреть. «Ну ты, Петров, и идиот, – подумал я про себя, – тридцать семь лет мужику, а ведёт себя, как пацан‑восьмиклассник у кинотеатра в субботу». Идиот, согласен. Полностью согласен.

Вылез. Ворота за спиной поплыли обратно. Лера спустилась по ступенькам, в руке пульт. Интерфейс, как обычно, сразу мигнул – янтарный, тёплый такой, с золотистой искрой по самому краю, и на языке у меня тут же выступило что‑то медовое, как из трёхлитровой банки у бабушки в Дубках, без всякой горчинки. Чистая радость, без примесей, без всяких там фокусов и подводных камней. Я аж выдохнул.

– Привет.

– Привет.

Обнял. Она прижалась щекой к моему плечу, потом чмокнула в скулу – коротко, по‑домашнему, без всяких там киношных страстей и замедленных съёмок. От неё пахло кофе и чем‑то ещё цитрусовым, как мандариновая корка, которую только что снял.

– Как доехал?

– Да нормально, Лер. Без пробок, по выходным М2 пустая, я даже сам удивился.

– Голодный?

– Да нет, дома чего‑то перехватил.

– Кофе?

– От кофе, Лер, я в принципе никогда не отказываюсь.

Она улыбнулась своей искренней улыбкой и потянула меня за руку в дом.

Мы прошли в кухонную зону и Лера щёлкнула кнопкой. Кофемашина зашуршала, заурчала, и через минуту по кухне пошёл тот запах, от которого я в своей прошлой жизни просыпался по утрам. Поставила передо мной чашку.

– Спасибо, Лер.

Сели напротив друг друга. Она смотрела на меня и я смотрел в ответ. Я поймал себя на том, что мы так уже секунд пять сидим, и оба молчим, и ни одному из нас почему‑то не хочется первым отвести глаза.

– Чего? – улыбнулась она.

– Ничего. Сижу.

– Сидишь.

– Кофе пью.

– Угу.

Она тихонько засмеялась, отхлебнула.

– Ну, нашёл вчера мясо? – наконец спросила она, когда чашки опустели.

– Нашёл, Лер. Это, между прочим, был квест уровня «выживший в Подмосковье».

– Рассказывай.

– Если в двух словах. В «Перекрёстке» лежало такое, что я там прямо загрустил у витрины. Сел в машину, и тут вспомнил про лавку под Бутурлино. Позвонил мужику в десятом часу вечера, разбудил, наверное. Я его, в общем, уговорил открыть лавку, ради такого дела.

– Гена.

– А что – Гена. Хорошее мясо – залог хорошего шашлыка!

– Сам мариновал или готовый взял?

– Лер, ну ты обижаешь, честное слово. – Я ей подмигнул. – Это дело я вообще никому не доверяю.

Она засмеялась – открыто, с душой. Янтарь у неё в ауре стал плотнее, гуще – натурально мёд из той самой трёхлитровой банки.

– Ладно, маэстро. Пошли, покажу, где тебе всё это безобразие готовить.

Вышли через заднюю дверь. За домом – ровный пятачок, расчищенный от снега, мангальная зона под навесом, всё по уму. Рядом – баня, бревенчатая, нормальная, не китайский конструктор за двести тысяч. Я мысленно одобрительно кивнул – кто‑то делал по уму, не на отвяжись.

– Шампура есть? – уточнил я. – Или хоть решётка какая?

– У меня – нет.

– А готовить тогда на чём, на голых руках, что ли? Или в лес сбегать прутиков нарубить?

Она улыбнулась так, что у меня в груди опять стукнуло куда‑то не туда, куда положено по анатомии.

– У меня нет, Ген. А вот у тебя – есть.

Я приподнял бровь, ничего не понимая. Она открыла дверь бани, нырнула внутрь и вышла оттуда с деревянным чемоданчиком – тяжёлый, видно по тому, как она его держала обеими руками. Поставила на стол.

– Открывай.

Я открыл.

Внутри, на тёмной плотной ткани, аккуратно в зажимах лежали шампура. Не штампованные с рынка по сто пятьдесят рублей за штуку, а настоящие граненые, с деревянными ручками, с клеймом мастера на лезвии. Рядом – щипцы, нож, веер, маленькая деревянная баночка для соли, всё подогнано в свои пазы, на войлочной подложке. Ручная работа, по самому дереву видно, и по тому, как ткань сложена, я в этом, между прочим, разбираюсь.

– Лер. Это…

– С двадцать третьим февраля, Ген.

И сделала шаг ко мне.

Я её обнял. Она ткнулась лбом мне в плечо, и я почувствовал, как у неё под этим её серым худи стучит сердце – ровно, хотя, не так уж и ровно, если честно.

– Спасибо, Лер.

– Угу.

Я наклонился. Она подняла лицо. И мы поцеловались – без всяких там фейерверков, без скрипок за кадром и встающего за спиной солнца. Просто поцеловались, как целуются взрослые люди, которые долго ходили вокруг да около и наконец‑то перестали валять дурака.

Лера чуть отстранилась, не разрывая объятий, посмотрела на меня снизу вверх – глаза смеющиеся, волосы слегка растрёпанные.

– Кстати. Основной подарок ждёт тебя дома.

– Лер. Ещё один?

– Ещё один. Я его, между прочим, специально к сегодняшнему дню заказывала. Искала, выбирала, надо сказать, очень долго.

– Лер, ну ты и так. Шампура – это ж, в общем, не подарок, это, считай, целый арсенал. И практичный к тому же. Сейчас вот как раз и опробуем. Пошли.

Янтарь у неё в ауре дрогнул чем‑то лукавым, золотистая искра по краю стала ярче, никаких подтекстов, никаких вторых слоёв.

Дошли до «Киа». Я достал из багажника контейнер с мясом, пакет с углём и бутылку розжига. Лера стояла рядом и смотрела молча, без всяких комментариев

– Разжигай пока, а я сейчас вернусь, – бросила она и ушла обратно в дом.

Я остался один.

Мангал у неё был хороший, кованый, с толстыми стенками. Высыпал уголь, разложил поровнее, плеснул розжига – не жадничая, но и без фанатизма, чтоб потом мясо не пахло этой химией, как в шашлычной у вокзала. Подождал минуту, пусть пропитается. Чиркнул спичкой. Пламя пошло сразу – синее по низу, оранжевое поверху, ровное, без рывков.

Сел на лавку у мангала, локти на колени, ладони к огню. И вот тут меня и накрыло.

Не резко, не ударом – а так, как накрывает усталость к вечеру долгого дня, когда ты уже сел, и понял, что всё, дальше тело идти, в общем‑то, отказывается. В голове само всплыло: «Геннадий, я думаю, что я ваш отец». Почему меня тогда так шарахнуло, спрашивается. Я же стреляный, в общем‑то. Я в той жизни на переговорах сидел напротив людей, которые меня под бетон закатать вполне себе собирались, и не дёргался, ни ладошки мокрые, ни колени, ничего. А тут – звонок из Москвы, шесть слов, и колени у меня как у школьника на физкультуре, перед канатом.

Огонь шёл ровно. Я смотрел в него и думал, и думалось как‑то медленно, по‑стариковски, как будто кто‑то у меня внутри чай заварил и теперь ждёт, пока настоится.

Да всё ведь просто, Петров. Просто, как утюг «УТ1000» из восьмидесятых.

У Макса не было отца. Прочерк в свидетельстве о рождении, мамино «он ушёл, не спрашивай», и всё, и закрытая тема на всю оставшуюся жизнь. Был я пацаном – видел, как у других. Витька с пятого этажа таскал во двор настоящий кожаный мяч, не наш дворовой резиновый «Чайка», который от любого гвоздя – пшик, и поминай как звали. И батя его, здоровый мужик в синем спортивном костюме «Адидас» с тремя полосками, выходил после работы – а работал он, по‑моему, на заводе «Каучук», слесарем, – и ставил Витьку в ворота, и пинал ему мяч. Не сильно пинал, по‑отцовски, чтоб пацан ловил. А я стоял у подъезда и смотрел. Не подходил, стеснялся. Делал вид, что мне вообще‑то всё равно, я тут случайно стою, я по делу, мне сейчас домой надо. А внутри стояло такое тонкое противное нытьё, что я потом дома лез в холодильник «ЗИЛ» за варёной колбасой «Докторской» и жевал её прямо у открытой дверцы, чтоб этим жеванием перебить. Помогало, кстати, не очень.

У Гены – то же самое, только в его собственных декорациях. Где‑то в его памяти, в той части, что мне досталась вместе с гастритом, мозолями и привычкой щуриться левым глазом сильнее правого, лежал ноябрь, лет восемь ему, наверное, было, может, девять. Школа, родительское собрание, и мама не смогла прийти – смена в библиотеке, не отпустили. Он сидел один на задней парте, разглядывал чернильное пятно на крышке, а Лёхин отец – Лёха‑старший, не друг Лёха, царствие ему небесное, а отец пацана из параллельного «Б», – пришёл за своим, увидел Гену, подошёл и сказал: «Петров, ты чего тут сидишь? Подожди, я твоей маме передам, что у тебя четвёрка по математике вышла, молодец». И похлопал по плечу. Один раз похлопал, не сильно, мимоходом. Гена потом эту похвалу таскал в себе неделю – как медаль, которую никому не покажешь, но сам‑то знаешь, что она есть, у тебя в кармане лежит.

И ни разу – на рыбалку с ночёвкой, с котелком, с этой ухой на костре, про которую все нормальные мужики байки травят. Ни разу – в гараж, посмотреть, как батя копается в карбюраторе на «Москвиче‑412». Ни разу – «ну‑ка, сын, подержи ключ на тринадцать, не на двенадцать, бестолочь». Ни Максу, ни Гене. Двое сорокалетних мужиков с разной биографией, с разными бабами, бизнесами, долгами и амбициями – а копни поглубже, под все эти слои, там сидит один и тот же пацан, и у обоих одна и та же незаклеенная дыра в одном и том же месте, как будто по чертежу делали.

Уголь начал светиться, по низу пошёл ровный жар, верхушки седели пеплом – пора было думать про мясо, а я всё сидел и думал совсем о другом.

И вот когда Романов сказал в трубку «я думаю, что я ваш отец» – это ведь попало сразу в две дыры. В мою, Максову, и в Генину, одновременно. Не сложилось, как два минуса в плюс по школьной арифметике за пятый класс – сложилось, как два минуса в один большой минус, удвоенный, с процентами за тридцать с лишним лет ожидания, как у нас в Сбере по вкладу «Накопительный», только наоборот. Тело Гены не знало про Макса, Макс не знал про Генино «Лёху‑старшего» с его ладонью на плече – но обе эти дыры ёкнули в одну секунду, в унисон, как два колокола на разных колокольнях, в которые ударили одновременно, по чьей‑то очень неудачной задумке. Поэтому и колени тогда. Поэтому и ладони мокрые. Поэтому и эта дурацкая, шестилетним голосом, мысль на жёлтой клеёнке в мелкий ромбик – «мам, а папа когда приедет».

Я смотрел в огонь и думал – а ведь он тоже сорок минут стоял у подъезда тогда, в восемьдесят шестом, в Алексине. Курил и не поднялся. А я ведь и сам – мастер не подниматься, пусть и немного в другом смысле. Из той ещё, прошлой жизни, где «потом перезвоню маме» превращалось в «не успел сегодня, завтра обязательно», и в «ну, на следующих выходных точно заеду», и в конце концов на похороны, на которых я стоял с букетом и понимал, что вот теперь – всё, теперь уж точно никогда.

В горле опять встал шершавый комок. Сглотнул – не пролез, ну и ладно, не первый и, по ходу, не последний, привыкаем.

Огонь пригнулся, угли пошли в полную готовность. Девять рабочих дней осталось.

И тут сзади на плечи мне легли руки. Тёплые, мягкие, безо всякого предупреждения – Лера подошла так тихо, что я её не услышал, а интерфейс, видимо, сам решил меня не дёргать, дал минуту. Она прижалась грудью к моей спине, подбородок устроила у меня на плече, и я почувствовал, как её волосы щекочут шею у самого воротника. Спокойствие – обычное домашнее спокойствие женщины, которая стоит во дворе у своего мангала рядом со своим, в общем‑то, мужчиной.

– Ты чего такой задумчивый?

– Да так, Лер. На огонь смотрел.

– Угу. И что в нём?

Я положил свою ладонь поверх её, на плече.

– Потом расскажу. Не сейчас, ладно?

– Договорились.

И всё. Без «ну расскажи», без «я же вижу, что что‑то не так», без женских вопросов, на которые не знаешь, как отвечать. Просто стояла и грела мне спину через худи и куртку, и я слышал, как она дышит – ровно, без надрыва, по‑домашнему, как дышат, когда никуда не торопятся и когда всё, в общем‑то, на своих местах.

Угли наконец дошли до нужного. Серая шапочка пепла, под ней ровный красный жар – можно класть мясо, тянуть дальше смысла нет.

– Лер.

– А?

– Шампура доставай. Будем праздновать.

* * *

То, что шашлык удался, я понял ещё до того, как Валерия попробовала первый кусок – по запаху, по корочке, схватившейся ровно, без обугленных краёв и без этих сырых, противных серединок, которые бывают, когда торопишься и достаешь мясо раньше времени. Лера сняла кусок с шампура – с того самого гранёного, с красивой деревянной ручкой – её сегодняшнего подарка, прожевала и, закрыв глаза, помолчала пару секунд, так закрывают глаза люди, которым на самом деле вкусно, а не просто из вежливости.

Мы зашли в дом, она достала с плиты картошку – отварная, с укропом, посыпанным щедро сверху, не как в ресторане, а по‑домашнему, как у бабушки в Дубках, когда та сыпет «от души, а не от шефа». Пока я снимал мясо с шампуров, она резала помидоры и огурцы крупно, по‑человечески, и кухня очень быстро пропахла так, что когда на стол было накрыто, мы буквально накинулись на еду, но отвалились уже через десять минут, оба сытые до того состояния, когда дышать уже казалось физической нагрузкой.

Она достала бутылку красного вина, какое‑то итальянское, я даже внимания не обратил на название. Открыл штопором, налил ей в бокал. Себе плеснул вишневого морса из графина, домашнего, она его, видимо, утром сама и сделала. А пока я разливал, она вытащила из‑за тумбочки небольшую коробочку. Маленькую, в красивой крафтовой бумаге, с зелёной такой ленточкой, завязанной аккуратным бантиком.

– Вот, Гена, это тебе. Основной, так сказать, подарок. Без него двадцать третье не двадцать третье. Это я тебе точно говорю.

Мы потихоньку перебрались к камину, уселись на мягкий ковёр прямо у огня, поджав ноги. Я развязал ленточку и открыл крышку…

Внутри лежали носки.

Серые шерстяные носки, две пары, аккуратно сложенные, с тонкой такой полосочкой по верху резинки. Я моргнул раз, другой, поднял на неё глаза. Она смотрела на меня с лицом нотариуса, который монотонно зачитывает завещание усопшего родственника – торжественно и серьёзно, без единой улыбки.

– Лер.

– Что, Гена?

– Это…

– Это носки, Петров. Самый главный подарок настоящему мужчине на двадцать третье февраля. Это, между прочим, древняя народная традиция, освящённая поколениями советских жён и тёщ. Не я её придумала и не мне её отменять.

Я засмеялся, в голос, до спазма в животе, до слёз из глаз, до того состояния, когда уже не можешь остановиться, хотя вроде и уже не хочется. Она целую секунду ещё держала своё нотариальное лицо, но потом тоже сдалась, мы хохотали минут пять, наверное, не меньше.

Отсмеявшись, мы так и сидели на ковре перед камином, она прижалась плечом, и слышно было только, как в дровах щёлкает уголёк, мелко так, по‑домашнему, будто кто‑то ногтем по столу постукивает.

– Спасибо, Лер, за носки. Это действительно важный подарок на двадцать третье февраля.

Лера улыбнулась. Мы несколько минут сидели молча, и вдруг она заговорила. Тихо и осторожно, словно ступая по тонкому льду на пруду.

– Гена. Я навела о тебе справки.

Глава 12

Я осторожно потставил бокал с морсом на пол, у самой ножки кресла, где заканчивался ковер. Слова повисли над камином, и лишь уголёк в берёзовых дровах тихо щёлкнул в ответ, будто кто‑то напомнил, что время не стоит на месте.

– Справки, значит, – проговорил я ровно, ни вопросом, ни каким‑либо упрёком.

– Да, Гена, справки.

Она потянулась к бутылке, долила себе в бокал немного вина. Рука была спокойная, без всякой там дрожи. А вот в её ауре уже разгорался шторм. Янтарь стёк к краям, в самом центре появился фиолетовый, довольно густой, с пурпурными тёмными прожилками. Сверху же шла светло серая дымка страха, очень тонкая, но плотная, а по самому низу была серебристая тонкая нитка уверенности.

– И что же ты узнала?

– Геннадий Дмитриевич Петров, тридцать семь, разведен, детей нет. Гена‑Сервис чуть больше года назад сгорел. При пожаре погиб сотруник. Сейчас таксист. Также, в настоящее время открыл Диагност. – Она перечисляла спокойно, как будто читала бы досье у себя в рабочем кабинете. – Кредитная истоиря абсолютно чистая. Не давно, но совершенно чистая. Судимости отсутствуют, компромата нет. Всё, Гена. На этом, в общем‑то все.

Ну вот и приплыли, Викторов.

Внутри у меня что‑то холодное мелко так незаметно подобралось, как будто сильный сквозняк из‑под плохозакрытой балконной двери. Не страх. Хуже. Понимание, что меня тщательно проверяли как контрагента. Как потенциальную угрозу. Как мужика, под которого нужно подкладывать соломку, прежде чем дать ему свою руку.

И в то же время с этим холодом изнутри постепенно поднялось что‑то совсем иное. Уважение, что ли. Лера, моя Лера, не та девочка с лимонадом и фисташковым мороженым из маленького ведёрка, а та, что отжала свою маленькую империю обратно у Кирилла, – она сделала то, что я бы и сам обязательно сделал. Слово в слово. Шаг в шаг.

– И что в конечном итоге? – Я взял в руку свой бокал, медленно покрутил морс по донышку.

– В итоге всё абсолютно чисто. – Она сделала небольшой глоток. – Ты – тот, за кого себя выдаёшь. Обыкновенный человек из Серпухова.

Пауза. Маленькая такая. На полвдоха.

– Только ты – не обычный.

Вот оно. Я медленно выдохнул через нос, очень медленно, чтоб она не заметила.

– Ты знаешь контрактное право лучше моего юриста. Ты бизнес‑модель Узбекистана разложил за двадцать минут, у меня же на это ушло три месяца и работал целый аналитический отдел. Ты говоришь фразами, которые я слышала лишь от людей с двумя MBA и пятнадцатью годами в Big Four. – Она поставила бокал и медленно повернулась. – А у тебя руки в мозолях и Casio за девятьсот рублей. Кто ты, Гена?

Огонь стрельнул небольшой искрой, и одна попала на ковёр прямо у моего колена. Я её придавил пальцем, не отрывая глаз от Леры. Палец чуть жгло. Это было хорошо. Земное такое, абсолютно понятное жжение, в отличие от того, что сейчас творилось у меня в груди.

Сказать правду – она решит, что я совершенно двинулся, не исключено, что вызовет дурку. Соврать – она это сразу почувствует, она и так уже что‑то подозревает, но к правде она явно не готова.

Третий вариант я уже подставил внутри, как ключ в темноте на ощупь.

– Лер. – Голос вышел тише, чем я хотел, но при этом твёрже. – Я не могу сейчас тебе всё рассказать. Пока не могу.

Фиолетовый в её ауре дёрнулся, стал плотнее и гуще. Я поднял ладонь – мол, ты дослушай.

– Не потому что не доверяю. Если бы дело было в этом, я бы тебе соврал, гладко и довольно красиво, ты бы поверила. Я это умею. – Я выдержал её пронизывающий взгляд. – Дело в том, что это потенциально опасно. Для тебя. Чем меньше сейчас ты знаешь, тем спокойнее мне за тебя. Хотя бы пока.

Она молчала.

– Я на самом деле не тот, кем кажусь. Это чистая правда. Но я тот, кем хочу быть. Здесь. На этом ковре. С шампурами в подарок. Рядом с тобой. И я тебя очень прошу поверить мне на слово. Не вечно. До того момента, как я смогу всё объяснить. И чтоб тебе было спокойно – я не какой‑то там сбежавший зек, маньяк или повернутый на голову наркоман. Ты правильно сказала – я простой мужик с Серпухова. И поверь, я прекрасно понимаю твою тревогу. И поэтому, если ты прямо сейчас скажешь мне уехать, я так и сделаю. Хотя, сам этого не хочу.

Дрова снова тихонько щёлкнули. Лера смотрела мне прямо в глаза, и я физически чувствовал, как она сейчас внутри себя что‑то взвешивает. У неё на висках в свете камина проступила тонкая жилка, я её раньше совершенно не замечал.

– И что – ты вот так просто хочешь, чтобы я поверила? – тихо спросила она.

И вот тут Интерфейс показал мне то, ради чего, наверное, эта дурацкая способность мне и досталась.

Фиолетовое стало бледнеть, постепенно отступать к краям. Серый страх схлопнулся в маленькую точку и почти погас. Серебро решимости поднялось снизу, ровное и спокойное, и поверх него начало незаметно проступать светло голубое. Не лучик, как у Натальи в прошлый раз. Целая полоса, ровная и кристально чистая. И это голубое медленно, по настоящему очень медленно, как рассвет, накрывало все остальные цвета. Было отчетливо видно что сейчас в ней идет борьба. Борьба между теми чувствами, что зарождались между нами и страхом быть обманутой, преданной. Она молчала.

На языке у меня выступила прохладная вода. И больше ничего. Я понимал, что ей нужна правда, которую я не мог дать. И это ставило под угрозу наши отношения.

– Ладно, – сказала она наконец. – Я подожду.

Я выдохнул. Кажется, в первый раз за последние минут пять.

– Но имей в виду, Петров. – Она подняла бокал, чокнулась с моим, морс плеснулся о вино. – Если ты окажешься женатым шпионом с тремя детьми в Рязани, я тебя придушу своими же руками. И никакой Ройтман тебе уже не поможет, слышишь меня⁈

– Лер, ну какая Рязань. Я Рязань вообще на карте даже не сразу нахожу.

– Это тебя не оправдывает, помни об этом! И бойся.

Мы засмеялись, и смех пошёл по комнате, как сильный сквозняк из плохозакрытой форточки, выдувая из углов всё то, что там скопилось за последние несколько минут. Гроза разрядила воздух. У меня в груди отпустило, и я только сейчас сообразил, что сидел всё это время с очень напряжённой спиной, как на собеседовании. Макс внутри даже как‑то хмыкнул на эту тему.

Потом мы разговаривали – про её Узбекистан, про мой шиномонтаж, про возможные пересечения, она шутила, что я могу ей логистику диагностировать на расстоянии, я отшучивался, что её юристы со мной не сработаются, я их живьём съем за гонорар.

– А ты вообще когда‑нибудь спишь? – спросила она с усмешкой.

– Периодически.

Потом замолчали. Сидели на ковре плечо к плечу, смотрели в огонь, и не хватало только котра, который бы запрыгнул сейчас на колени, чтоб завершить эту идиллическую картину.

Уехал я уже в конечном итоге в одиннадцатом часу. У двери она положила ладонь мне на грудь, а я обнял её и поцеловал.

До Серпухова дорога была пустая, фары выхватывали лишь белые столбики разметки.

Она меня тщательно проверяла. И это лучшее, что она в настоящее время могла сделать.

Потому что проверяют только тех, кто действительно важен.

* * *

Я вёл машину и поймал себя на одной весьма неприятной вещи. Не мысли даже – ощущении, вот как бывает, когда понимаешь, что уже давно едешь совсем не туда, но всё тянешь и тянешь с разворотом. Я постепенно превращаюсь в Гену. Не как образно говорят «врастаю в роль», а по‑настоящему, буквально. Макс внутри меня абсолютно расслабился. Обжился, осел. Нашёл женщину, завёл бокс, купил сканер, съездил к бабушке, выгуливает собаку. Всё хорошо, всё довольно складно складывается – и вот это самое «всё хорошо» меня и настораживало, пожалуй, больше всего остального.

Потому что для того самого человека, в чьё тело я влетел четыре месяца назад, «всё хорошо» – это был потолок. Норма, финальная и окончательная точка. А для Макса Викторова «всё хорошо» – это была лишь первая ступенька довольно длинной лестницы. Причём самая нижняя.

Вот же, блин.

Я нажал на газ, медленно обошёл сонную машину с иногородними номерами и аккуратно выровнял свою «Киа» обратно в правый ряд. Что у меня есть по факту. «Диагност» – работает, очередь на неделю вперёд, репутация постепенно растёт, это абсолютно очевидный плюс. Крипта – 47 с хвостом биткоинов лежат и никуда не денутся, но вытащить больше пятисот тысяч в месяц, совершенно не подсветившись, я не могу, а значит, считай, заморожены накрепко. Таксовка – прикрытие и небольшой дополнительный доход, но реальная отдача тут довольно смешная. Восемь‑десять часов за рулём, а на выходе меньше, чем «Диагност» за один обычный день при нормальной записи.

В прошлой своей жизни я перестал брать маленькие, незначительные сделки где‑то начиная с две тысячи девятого. Просто перестал – не потому что зазнался, а потому что элементарная математика. Небольшая сделка занимает примерно столько же времени и сил, сколько сделка крупная. Зачем тогда?

Таксовка – маленькая сделка. Держать её смысл есть, пока она даёт легенду и иногда нужных людей подвозит, та же самая Дроздова. Но как основное занятие – это уже совершенно неэффективно, и я знал это абсолютно с первого же месяца. Просто не очень торопился с выводами. Вот и тянул, что называется.

В двухтысячных, я помню, достаточно было двух довольно простых вещей: не бухать и думать быстрее остальных. Незанятых ниш – завались. Страна только очнулась, рынок живой, голодный, всё ещё верит в какую‑то честность. В настоящее же время – абсолютно другие реалии, другой темп, и, что важнее, совершенно иной масштаб входного билета. Чтобы сделать что‑то серьёзное и по‑настоящему значимое, надо сначала тщательно собрать ресурс. А ресурс собирается, в конечном итоге, не таксовкой.

Значит, нужен следующий шаг. Не маленький шажок, а именно полноценный, решительный шаг.

И ещё одна вещь, которую я наконец‑то позволил себе додумать до самого конца. Каспарян. Дроздов. Я к ним относился как к основной задаче – большой, довольно срочной, требующей абсолютно всего внимания. А надо наоборот. Они никуда не денутся. Дроздов варится в своём собственном котле – следствие, налоговая, основная статья журналистки уже на подходе. Каспарян тоже не вечный человек. У меня есть флешка, есть знание, есть время. Мстить надо с позиции реальной силы, а не из гаражного бокса на шоссе.

Сдвинь их в фон. Пусть стоят там, как небольшая контрольная точка. Дойду – разберусь. Мимоходом. Как умеет делать Макс Викторов, а не тот человек, которым я постепенно, незаметно почти стал.

Фура впереди медленно включила правый поворотник, уходя на съезд. Я тоже включил поворотник, перестраиваясь за ней – впереди был поворот на Борисовское шоссе.

* * *

Распечатка лежала на большом дорогом столе, придавленная снизу довольно тяжёлым пресс‑папье с гербом Серпухова. Дроздов листал её медленно, очень медленно, страница за страницей, будто читал не распечатку отзывов из местных пабликов, а совершенно скучный отчёт финансового отдела за очередной квартал. Лицо абсолютно ровное. Глаза щёлочками – не от злости, просто так они у него были устроены, всегда щёлочками, даже когда он был вполне доволен жизнью. Тройной, довольно тяжёлый подбородок лежал на воротнике белой рубашки, чуть сминая тщательно накрахмаленный воротник снизу.

Кабинет был правильный, основательный и в чем‑то мрачный. Тёмное дерево, плотная кожа, люстра на цепи, не какой‑то там обычный торшер. На стене, на самом видном и заметном месте – фотографии с губернатором и президентом, обе рамки под стеклом, без единой пылинки по углам. На отдельной небольшой полке стоял кубок, блестящий, совершенно не запылившийся – «Лучший предприниматель 2024 года». В настоящее время, говорят, давали кому‑то из Подольска. Ну и ладно, Дроздов на подобные кубки особого внимания не обращал. Это так, для фойе.

Семён стоял у двери. Не садился – ему не предложили. Мял в руках шапку. Золотая цепь под расстёгнутой курткой тускло отблескивала под лампой. Цепь была настоящая, Семён это прекрасно знал и по‑своему очень гордился этим.

– Он не сворачивает, Олег Константинович, – выдал он уже в третий раз, потому что Дроздов всё листал и никак не реагировал. – ЧОП нанял, камеры висят, юрист у него московский. Я пробил – серьёзный человек, с Тверской. И менты теперь к нему не лезут. Человек со второго отдела сказал, что просто так трогать сейчас не будут.

Дроздов поднял глаза от распечатки. Медленно, по‑стариковски, хотя ему только пятьдесят три. Посмотрел на Семёна. Не зло, не раздражённо. Скорее с определённым любопытством, как смотрят на насекомое, которое зачем‑то полезло на чистую скатерть.

– Сёма, – сказал он абсолютно ровно. – А ты в курсе, что силой можно взять только то, что плохо лежит? А что лежит хорошо – берут бумажкой.

Семён моргнул. Покивал. Лицо у него было честное и совершенно непонимающее, как у собаки, которой объяснили что‑то сложное и очень абстрактное.

– Пожарка. СЭС. Налоговая. Роспотребнадзор. Земельный контроль. – Дроздов тщательно загибал пальцы, коротко, по одному. – Каждую неделю новый. С бумажкой. По регламенту, всё абсолютно чисто, всё законно. Пока не сломается.

– Понял.

– И не все сразу. По одному. Пусть постепенно думает – в следующий раз кто придёт. Неопределённость хуже любой конкретной проблемы. Голова занята.

– А если юрист этот московский всё же не даст сломаться? – спросил Семён, чуть нахмурившись.

– Сломается. Время не стоит на месте, Семён.

Дроздов потянулся к стакану. Не виски – минеральная вода, довольно сильно запотевшая, с небольшим кусочком лимона на краю. Врач запретил спиртное полгода назад, сказал прямо, без экивоков: «Олег Константинович, у вас или здоровье, или банкеты, выбирайте». Он выбрал здоровье. Пил минеральную с лимоном и тщательно делал вид, что ему в конечном итоге абсолютно всё равно и даже нравится.

– И ещё. – Он поставил стакан обратно на стол, аккуратно промокнул губы салфеткой. – Узнай, кто за ним стоит. Таксист с ИП какого‑то там «Диагноста» не нанимает серьёзного юриста просто так. Такие люди за просто так не берут кого попало, у них ставки соответствующие, я знаю. Значит, есть кто‑то. Найди. Аккуратно, без лишнего шума.

– Понял.

– И ещё одно. – Голос у Дроздова не изменился, но Семён всем нутром почувствовал в нём тонкую такую, едва различимую нотку, которую умеют почувствовать только те, кто довольно долго рядом. – Жену мою не впутывай. Даже косвенно. Если узнаю, что её куда‑то втянули – сам отвечать будешь. Не через людей. Лично.

Семён замер на полсекунды у самой двери. Потом молча кивнул, не оборачиваясь, и вышел. Дверь закрылась тихо.

Дроздов посидел минуту, совершенно неподвижно. Сдвинул распечатку в сторону, медленно открыл ноутбук. На экране сразу же загрузился поисковик, и он набрал – «Диагност Серпухов». Карточка выскочила первой. Четыре звезды, восемьдесят семь отзывов, фото с вывеской. Глаз в лупе, под ним «Видим насквозь».