Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 57 (всего у книги 61 страниц)

За воротами был небольшой двор. Аккуратный, тщательно прибранный, с теплицей из поликарбоната вдоль правого забора и какими‑то ящиками, составленными под навесом. На крыльце стояла женщина в дутом жилете на молнии и резиновых сапогах. Лет пятидесяти пяти, может, чуть больше. Смотрела на мою «Киа» с таким равнодушным и спокойным видом, будто ждала именно меня, именно в настоящее время, и вообще не сомневалась, что я приеду.

Интерфейс мигнул тихо, почти лениво. Ровный, довольно плотный коричневый фон – не светлый, не тёмный, именно такой, как кора у старого, тёмного дуба, когда на неё смотришь не сбоку, а прямо. Плотный, без ряби, без дрожи по краям. Никакой тревоги, никакого раздражения. Просто человек, который тридцать лет делает своё дело и лучше всех знает, что именно делает.

На языке – ничего. Ну, почти. Что‑то слабо‑горьковатое, как тёмная земля после дождя. В общем, нормально.

– Геннадий? – окликнула она с крыльца, не двигаясь. – Это вы звонили?

– Да, Нина Петровна. Доброе утро.

– Ждала уже, – кивнула она и медленно спустилась по ступенькам. – Заходите.

Три горшка стояли чуть в стороне от крыльца, на поддоне, аккуратно и ровно выставленные. На каждом – небольшой кусок белого скотча с подписью маркером, крупно и без выкрутасов: «Анабель – белая», «Лаймлайт – салатовая‑розовая», «Ванилла Фрейз – бело‑розовая». Кусты небольшие пока, торчали из горшков очень скромно, без всякого намёка на будущие большие цветущие шары. Ну ничего, вырастут. Бабушка вырастит.

– Кому это вы такой подарок на восьмое марта решили подарить? – спросила женщина, глядя на меня.

– Бабушке, Нина Петровна.

– Ну тогда вот эти три – правильный выбор. – Она кивнула на горшок с «Анабель». – Эту в любую землю воткни, она и в Сибири цветёт. Очень неприхотливая, как кошка. Остальные две нежнее, но тоже справятся, если всё правильно и по уму сделать.

И вот тут она начала говорить. Двадцать минут. Я ни капельки не преувеличиваю.

Про заморозки – сажать только когда совсем отойдут, и ночных не будет, то есть в Тульской области это где‑то конец апреля, начало мая, не раньше. Про место – не на солнцепёке, лучше с восточной стороны дома, чтоб утреннее солнце и тень после обеда. Про почву – кислая нужна, если у бабушки обычный суглинок, то торф добавить при посадке. Про полив была отдельная часть лекции – обильно, особенно первый год, но без застоя. Про подкормку – раз в две недели с мая по август, специальным удобрением для гортензий, не общим. Про обрезку – осенью, но аккуратно, потому что у «Анабель» цветёт на побегах этого года, а у «Ванилла Фрейз» – на прошлогодних, и если случайно перепутать, можно вообще остаться без цветения.

Я слушал и думал: вот что значит человек, который профессионально и точно знает своё дело. Не «ну, в принципе, в землю воткнете и вырастет», а конкретно, по делу, с множеством нюансов. В своё время у меня был такой же специалист, консультировал по виноградникам на юге, активы там были. Говорил точно так же – без суеты, по существу, и ты сразу понимал, что перед тобой не человек с дипломом, а человек с тридцатью годами тёмной земли под ногтями.

Только тут было одно маленькое, слегка неудобное затруднение. Я – Гена Петров, таксист и автомеханик, и мои знания в области садоводства заканчиваются примерно на «растение нужно обязательно поливать». Поэтому где‑то на пятой минуте про кислотность почвы я достал телефон и открыл голосовые заметки.

– Можно я запишу? – на всякий случай уточнил.

– Конечно. Иначе и не запомните, – сухо кивнула Нина Петровна, нисколько не удивившись.

Ну и я записывал прямо так – держал телефон и нажимал запись, пока она говорила. Выглядело это, наверное, несколько по‑идиотски – взрослый человек, стоит во дворе питомника, держит телефон у подбородка и мычит в такт «угу» и «понял». В конечном итоге получался какой‑то детектив‑садовод.

– Торф можете взять прямо сейчас, у меня есть, – добавила она в конце. – Небольшой пакет, для первой посадки вполне хватит.

– Сколько?

– Нисколько. Так кладу.

Расплатился у калитки. Семь тысяч за три горшка. Она внимательно пересчитала деньги и аккуратно сложила их в карман жилета. Потом медленно развернулась и пошла за угол дома – и вернулась через минуту с довольно тяжёлым пакетом торфа. Не маленьким, килограмм на десять, наверное.

– Вот, в багажник кладите сами. Тяжёлый.

Я поднял – действительно не легкий. И пятьсот рублей сунул ей следом. Нина Петровна посмотрела на меня, как смотрят на не очень умного, но в целом довольно безвредного человека.

– Ладно, спасибо, – сказала она и взяла.

Я загружал горшки в «Киа» в салон аккуратно, один за другим, прижимал куртку между ними, чтоб не побились во время езды. Три небольших куста, три аккуратных бирки маркером.

Проверив, надежно ли мое импровизированное крепление еще раз, я сел за руль, закрыл дверь.

Открыл голосовые заметки. Нажал воспроизведение.

«…кислотность должна быть в районе пяти‑шести, если сомневаетесь, купите тест в садовом магазине, он копейки стоит, не слушайте соседей которые скажут и так сойдёт, не сойдёт, потом писать и переспрашивать будете почему не цветёт…»

Нина Петровна на записи говорила чётко, без лишнего. Я отмотал в начало, включил ещё раз и наконец‑то поехал.

Глава 18

Навигатор завёл меня в гаражный массив через такие казалось бы непролазные дебри, что я минуты три стоял на перекрёстке двух грунтовых дорожек и просто смотрел на номера боксов. Двадцать один, двадцать два… сорок девять. Потом снова двадцать три. Логика нумерации, очевидно, всё же была – просто не для меня.

Кресло стояло у самых ворот. Светлое, аккуратное, спинка веером, подлокотники с очень гладкой и красивой обточкой по краю, на сиденье небольшая подушка, обтянутая льном в мелкую серую клетку. Живьём выглядело даже лучше, чем на фото. Игорь вышел из бокса – лет сорока пяти, в простой тёмной толстовке, руки держал чуть впереди себя, с небольшими порезами от лозы. Аура желтовато‑серая, довольно плотная и абсолютно ровная, без малейшей ряби. Человек на своём месте, давно нашёл его и другого не ищет.

Я сел попробовать. Кресло качнулось мягко, без единого скрипа, дерево под ладонью тёплое, живое. Я несколько секунд просто медленно качался, Игорь стоял рядом и молчал.

– Золотые у тебя руки, Игорь.

– Стараюсь. Хороший подарок будет.

– Сам плетёшь, или помогает кто?

– Сам. Давно уже.

Двенадцать тысяч перевёл ещё вчера, ещё тысячу сверху наличными – заслужил. Он кивнул, засунул купюру в карман, без лишних слов.

А вот дальше началось.

Я взял кресло за подлокотники, поднёс к машине, открыл багажник, прикинул на глаз. Потом ещё раз вдумчиво прикинул. Потом развернул на девяносто градусов и снова прикинул.

Не лезет.

Спинка упиралась в стойку, подлокотники естественно не складывались – ну это же кресло‑качалка, оно ни в каком месте складываться вообще не должно. Я стоял посреди гаражного массива, держал кресло в руках и думал: ну ты, Викторов, и стратег – купить то купил, а как везти не подумал.

Игорь стоял, облокотившись на косяк и смотрел улыбаясь.

– На крыше не довезёшь – слетит. Ставь по диагонали, багажник открытый будет. Стяжка резиновая есть?

Стяжки, само собой, не было. Игорь это с лёту понял по лицу, еще раньше, чем я открыл рот, зашёл в бокс и вернулся с двумя чёрными резиновыми стяжками. Следующие минут десять мы двигали кресло так и эдак, примеряли, снова медленно двигали. В конечном итоге встало по диагонали, спинкой вверх, полозьями на старую тряпку, которую Игорь аккуратно подложил под кресло. Багажник закрылся примерно до половины – сантиметров пятьдесят кресла торчало наружу, как немой памятник чьей‑то не продуманной логистике. Стяжки привязали через подлокотники кресла накрест.

– Больше шестидесяти не разгоняйся, – посоветовал Игорь. – И тормози плавно.

На трассе я так и держал шестьдесят – по правому ряду, медленно, как дедулька с прицепом, который едет на дачу.

На первой же заправке съехал, вышел, обошёл машину, подёргал стяжки. Держит. Подёргал ещё раз. Поехал дальше.

В салоне стояли три горшка с гортензиями, обложенные курткой. Бабушка оценит. И кресло, и саженцы. Доехал без потерь.

К Дубкам я подъехал без четверти одиннадцать, и сруб открылся из‑за поворота сразу, как всегда – зелёная крыша, дым из трубы прямой и белый на фоне серого мартовского неба, берёза у калитки ещё голая, с набухшими почками. Снег под деревьями уже почти сошёл, земля тёмная, мокрая, с остатками прошлогодней травы. Я заглушил мотор у забора, вышел.

Маркиз сидел на заборном столбике. Рыжий, круглый, как каравай, хвост свисает вниз. На «Киа» посмотрел так, что я почти слышал мысленный монолог: приехали тут без предупреждения, мешают спать, понаехали. Потом посмотрел на кресло, торчащее из открытого багажника, и выражение его морды сделалось ещё более оскорблённым, как у пенсионера, которому вручили квитанцию с неправильной суммой.

– Ну здорово, Маркиз.

Никакой реакции. Только хвост чуть повёл. Понял.

Дверь в сени скрипнула, и бабушка вышла на крыльцо. Телогрейка поверх вязаной кофты, платок крест‑накрест, в правой руке ухват – она, видимо, возилась у печки и вышла, не отложив. Увидела «Киа», увидела меня, потом взгляд упал на кресло с двумя стяжками, торчащее из багажника под углом сорок пять градусов, и она остановилась на верхней ступеньке. Просто замерла. Смотрела.

– Максимушка, – произнесла она. Я дёрнулся, но она тут же поправила себя: – Ой, Геночка. Это ж что ты привёз‑то.

Вот тут в груди стукнуло коротко и не туда. «Максимушка». Она тут же поправилась, как будто оговорилась. Только это не была оговорка, и мы оба понимали, что не оговорка, просто оба решили не трогать это сейчас. Я поставил этому мысленную заметку и непроизвольно сглотнул.

– Привёз, бабуль. Сейчас занесу.

Стяжки я развязывал минуты три – Игорь, конечно, постарался, затянул так, что в армии позавидовали бы. Пальцы успели замёрзнуть. Кресло вытащил, прижал к груди, протащил через калитку боком, потом через сени, потом спиной открыл дверь в горницу. Поставил к окну. Покачал рукой – стоит ровно, полозья легли на дощатый пол хорошо. Ни единого скрипа.

– Вот. Готово, принимайте подарок.

Бабушка с горящими глазами подошла. Потрогала подлокотник, потом спинку. Провела ладонью по лозовому плетению медленно. Потом опустилась в кресло.

Качнулась. Посидела. Качнулась ещё раз, плавно. Закрыла глаза.

И молчала так несколько секунд. А потом буквально взорвалась в восторге какое же оно хорошее и удобное, и что зачем же я тратился, и как же ей будет хорошо в нем вязать вечерами.

Я стоял у окна, смотрел на неё, слушал, а сам думал о том, что миллиардер Макс Викторов когда‑то покупал мебель в ателье на Тверской, у человека, который ездил за материалом лично в Австрию и обратно, и сидел в офисных креслах за бешенные деньги, и никогда – ни разу – не видел вот этого. Как человек закрывает глаза и просто качается, и на лице у него то, для чего не бывает подходящего слова.

– Бабуль, я там в багажнике ещё кое‑что привёз.

– Чего ещё удумал‑то⁈. На качалку эту поди потратился, а он ещё чего‑то привёз.

– Кусты. Гортензия. Три штуки. Высадим, как заморозки закончатся.

Бабушка медленно встала с кресла. Подошла к окну, встала рядом, посмотрела во двор. Горшки в салоне было видно плохо, но видно. Она молчала. Долго молчала – секунд, наверное, сорок, если не больше. Маркиз на улице спрыгнул с забора куда‑то за угол.

– Это ты помнишь, что ли, – уронила она наконец.

Не вопрос. Констатация. Голос у неё дрогнул на «помнишь» ровно на одну ноту, и она это знала, и я знал, что она знала.

Я моргнул. И тут же выдал – потому что надо же что‑то говорить:

– Так Макс как‑то рассказывал. Как в детстве с вами их сажал.

Бабушка посмотрела на меня. Просто посмотрела, долго, с тем особенным выражением, когда человек внутри что‑то прикидывает, но решает пока оставить при себе.

– Ну‑ну, – уронила она и отвернулась к печке. Открыла дверцу, поправила полено, закрыла. Железо щёлкнуло. Всё.

Тема закрыта. Но не до конца, и мы оба это понимаем – как понимают люди, которые живут одной памятью на двоих, просто один из них об этом не знает.

За обедом я ел щи и думал, что бываю дураком. Причём систематически и с выдумкой. Щи были с капустой и немного прокисшие, как и положено, из чугунка, который стоял на печке с самого утра, от него шёл такой запах, что желудок Гены забыл про всю свою диету № 5 и вообще про любые принципы. Тёмный хлеб, малосольный огурец из погреба – хрустит так, что Маркиз, который уже был на печке покосился в нашу сторону. Чай с малиной из той самой Людиной банки.

– Ешь‑ешь, не смотри по сторонам, – сказала бабушка. – Худой вон какой стал.

– Так хожу, вот и худой.

– Ходит он. Ходит и ходит, а поесть некогда.

Поспорить было нечего.

После обеда бабушка качалась в кресле, Маркиз запрыгнул на колени сразу же как она села, – потоптался, лёг, завёл своё мурчание. Громкое, механическое, как небольшой дизельный трактор «Беларус» на холостых. Я устроился на табуретке у стола и пил чай.

– Геночка, ты больше не трать. Я и так живу как королева.

– Бабуль, я ж от души.

– Знаю, что от души. Поэтому и говорю – хватит. Сени вон протекают немного с угла, крышу бы надо поправить.

– Сделаю, не переживай, помню.

Она помолчала немного, гладила Маркиза вдоль хребта. Тот не реагировал – ему было хорошо, и весь остальной мир его по‑прежнему не касался.

Гортензии я занёс в сени. Потставил все три горшка вдоль стены, подальше от сквозняка. Бабушка пришла следом, медленно, не торопясь, и довольно долго стояла, смотрела на них – сначала на «Анабель», потом на «Ванилла Фрейз», потом на третью, с очень длинным и сложным названием. Наклонилась, медленно поправила один горшок чуть в сторону.

– Вот так лучше, подальше от двери. А то от порога тянет, они вообще не любят сквозняки.

– Да, так правильно.

Она выпрямилась и ещё немного постояла. Ладонь легла на горшок сверху – просто так, не трогала, лишь придержала её там.

– Мы сажали когда‑то, – уронила она тихо. – Максимка ещё маленький совсем был, называл их деревьями. Топтался тогда рядом, мешал больше, чем помогал.

– И что, выросли?

– Хорошие кусты выросли. Жалко, потом сгнили постепенно, я не уследила.

Я не ответил ничего. Просто стоял и смотрел, как она стоит над тремя горшками в тесных, плохо освещенных сенях, где с потолочной балки свисает небольшая связка сушёного укропа и всё пахнет старым деревом. В груди было тихо и в то же время очень неуютно, как бывает, когда тебе что‑то говорят полностью про тебя, а ты не можешь сказать «это я».

– Ну вот и хорошо, что привёз, – добавила она, не оборачиваясь. – Посадим, вырастут.

На часах было без четверти двенадцать. Я засмеялся про себя, незаметно – день начался в пять тридцать восемь утра, была Тула, был питомник с Ниной Петровной и её лекцией про кислотность почвы, был гаражный массив с Игорем и стяжками, потом время за рулём и сейчас без четверти полдень, а у меня ощущение, что три часа ночи как минимум.

– Бабуль, мне ещё сегодня надо в Москву. Дела. – Я встал, потянулся. – Постараюсь скоро заехать, крышу перекрыть же надо.

– Ладно. Езжай. Спасибо за подарки. – Она поднялась, вышла на крыльцо вместе со мной. – Только аккуратно, дорога утром скользкая была.

– Буду.

Я наклонился, поцеловал её в висок. Она была маленькая, тёплая, от неё пахло печным теплом и чаем с малиной. Перекрестила меня в спину молча, пока я шёл к машине, – я почувствовал это спиной как‑то, хотя и не видел.

Я поехал. В зеркале заднего вида крыльцо с бабушкой в телогрейке уменьшалось, потом скрылось за поворотом.

Вот и всё восьмое марта. Кресло стоит у окна. Три горшка в сенях. Щи на обед. До Москвы ещё ехать и ехать.

Розовый пуховик мелькнул в зеркале заднего вида ровно на том повороте, где дорога плавно уходит за берёзы у выезда из Дубков. Я даже не сразу сообразил – потом дошло: Люда. Идёт по обочине, в одной руке банка какая‑то, на вид литровая, несёт очень аккуратно, как жертвенный сосуд. В сторону бабушкиного дома, явно по мою душу.

Я не затормозил.

Пригнулся чуть к рулю, как будто это вообще что‑то меняло для человека с банкой на обочине – она же не снайпер, она меня по машине идентифицирует. Ну вот что за рефлекс такой сработал дурацкий, в самом‑то деле. Тридцать семь лет. Бывший миллиардер, если верить факту собственной биографии. Прятался от военкомата в одиннадцатом классе за трансформаторной будкой – это понятно, это юность, там нервная система ещё не сформирована как следует. Но сейчас – от женщины с банкой. В розовом пуховике. На деревенской грунтовке.

Хмыкнул. Вслух, в салон пустой машины.

Ну и ладно. Едем дальше.

Телефон лежал на пассажирском сиденье, минуты не прошло, как он завибрировал. Я посмотрел краем глаза: «А ты уже уехал? Я малинки несла».

Три секунды я на это смотрел. Потом набрал – быстро, не думая: «Срочная работа, вызвали». Без смайлика, без точки, без ничего. Отправил. Положил экраном вниз.

Ещё через минуту завибрировало снова. Я взял.

«(((»

Три скобки. Значит, три степени обиды, или три разных вида печали, или мало ли что она вложила в эти знаки. Что интересно, мне от этих трёх скобок стало немного совестно – даже иррационально, потому что у меня не было ни единого намерения, ни обязательства, ни даже беседы, из которой Люда могла бы вывести что‑то определённое, кроме того, что я существую и иногда приезжаю к бабушке. Но всё равно немного совестно – так, совсем небольшое, тёмное чувство где‑то в области груди.

Я выдохнул. Положил телефон в подстаканник. Поехал дальше.

По М2 фур уже было меньше. Подарок из открытого багажника остался у бабушки и сейчас «Киа» просто ехала себе, ровно, без боковых нагрузок и без стяжек, затянутых так, что я потерял на них добрых десять минут, чтоб развязать. Включил радио. Там что‑то не очень внятное, какое‑то попурри из нулевых, диджей с голосом будущего работника колл‑центра, но сейчас вполне подошло. Фон, просто фон, чтоб голова не гудела от тишины.

* * *

Домой я приехал в начале второго. Двор встретил как всегда: три «Лады» под окнами, четвёртая припаркована так, что выехать на ней в случае конца света будет крайне затруднительно – только боком и молясь. Третий этаж, знакомый запах в коридоре, шум воды у соседей сверху, которые, по всей видимости, решили на восьмое марта устроить генеральную уборку, за стеной слышно телевизор – какой‑то праздничный концерт.

Зашёл, быстро снял куртку. В квартире было слегка прохладно, утром, перед отъездом забыл закрыть окно. Бросил ключи на полочку, прошёл в ванную.

Душ занял минуты четыре, не больше, я даже не думал там ни о чём – просто вода, горячая, потом чуть холоднее, всё. Голова полностью пустая, и это хорошо, потому что когда голова пустая – значит, утро было насыщенное.

Достал из шкафа купленные вчера брюки, рубашку белую. Оделся.

Подошёл к зеркалу в прихожей.

Ну.

Честно говоря, я даже не сразу сообразил, что именно привлекло мое внимание. Просто встал и смотрел. Человек в белой рубашке смотрел обратно, и это был, конечно, я – вон и нос с горбинкой, и серо‑голубые глаза, всё на месте. Но скулы выступили как‑то, синева под глазами ушла, которая в первый месяц была такая, что я в зеркало лишний раз не смотрел из соображений эстетики. Плечи квадратнее, живота – ну, живота нет, в общем. Пробежки, гречка, диета поневоле благоприятно сказались на внешнем виде Гены Петрова.

Часы на запястье – те самые, простые пластиковые, с тёмным чёрным ремешком. Подтянул, застегнул.

Телефон на тумбочке тихо завибрировал уведомлением. Я посмотрел.

Лера: «Обед почти готов».

Я посмотрел на часы. Потом открыл навигатор, ткнул адрес её загородного дома. Час, при условии, что М2 не встанет. Лера ждала к трём. Сейчас время – чуть за два.

Впритык.

Я накинул куртку, подхватил ключи и выбежал во двор.

Виталик, твою‑то мать!

Глава 19

Крузак стоял с включённой аварийкой прямо сзади моей «Киа». Чёрный, пыльный, с характерной вмятиной на заднем бампере – Виталик когда‑то цеплял столбик на парковке у «Магнита» и до сих пор не выправил. Аварийка тикала так размеренно, что я секунд пять стоял и просто смотрел, как она моргает. Будто это меня успокоит.

Не успокоило.

Часы – четырнадцать ноль семь. До Леры – час по навигатору, если М2 пустая. А М2 уже ближе к обеду точно будет забита – все, у кого есть машина и тёща, едут к тёще. Значит, час десять и уже опаздываю. Значит, надо ехать прямо сейчас.

А я стою.

Водительская дверь у Крузака закрыта, за рулём пусто. Я обошёл со стороны двора, заглянул – на пассажирском сидела девчонка. Лет шестнадцать. Длинные тёмные волосы, чёлка набок, в ушах большие наушники‑«чашки», на коленях телефон. Дашка. Точно Дашка – я её на фотках видел, когда Виталя на телефоне показывал.

Я постучал костяшкой в стекло. Она вздрогнула, стянула один наушник.

– Привет, Даша. Папа надолго?

– Не. Сказал – на пять минут. – Голос тихий, чуть хрипловатый, как у всех подростков, которые много молчат. – Только уже минут десять как нету.

– А вы откуда меня знаете?

– А мы и не знакомы. Я Гена, с третьего этажа. Папа твой про тебя рассказывал.

Она склонила голову чуть набок, изучая меня через стекло. Интерфейс включился тихо – светло‑голубое, ровное, почти никакого давления. Тоска где‑то внутри, но слабая, фоновая – яблочная кожура на языке, вот и всё. Чистая. К шестнадцати некоторые уже тащат вязкий бурый осадок – эта не тащила.

– Слушай, – я кивнул на руль, – я очень тороплюсь. Можно я твою машину чуть вперёд откачу, чтоб моя выехала? Папе скажешь, я просил.

Она пожала плечом – мол, делай что хочешь, мне‑то что.

Я открыл водительскую, сел. У Виталика в салоне пахло одеколоном и старой кожей, а ещё почему‑то жвачкой «Орбит» – наверное, для Дашки держит. Ключ торчал в замке, мотор молотил на холостых.

Я снял с ручника, прокатил Крузак ровно на три метра вперёд, поставил, дёрнул ручник обратно. Аварийку оставил – Виталик сам разберётся.

Уже собирался открывать дверь, когда Дашка вдруг повернулась ко мне всем корпусом.

– А вы Геннадий, да?

– Он самый.

– Спасибо вам.

Тихо сказала она, смотря в пол. Голубой ореол вокруг неё дрогнул, по краю плеснуло золотистым – как чайная заварка на солнце. Хорошая благодарность, плотная, с горчинкой. Взрослая – то, что говорить вслух не надо, она уже сама понимала.

– За что? – спросил я. Хотя уже понял.

– Ну… – Она крутила шнурок наушников между пальцами. – Это же вы папе сказали? Как со мной… ну, общаться.

Я выдохнул. Виталик, конечно, балбес – рассказал. Или, может, и не рассказал, а она сама догадалась. Дети, особенно девочки в её возрасте, считывают взрослых лучше, чем те взрослых считывают.

– Даш. – Я повернулся к ней нормально, чтоб видеть лицо. – Слушай. Я там ничего такого не сказал. Я просто напомнил.

– Что напомнили?

– Что он тебя любит. Это, в общем, и всё.

Она смотрела в свои руки. Шнурок крутила, крутила. Потом тихо:

– Он раньше так не разговаривал.

– Ну вот теперь разговаривает.

– Угу.

Помолчали. Надо ехать – Лера ждет, весь утренний график летит. Только вот встать и уйти прямо сейчас было нельзя. Остался сидеть.

– Даш. – Она унюхает пафос за километр, поэтому без него. – Папа у тебя грубоват, это да, и дурак бывает, я в курсе, сам сосед. Но он тебя реально любит, просто разговаривать про это не умеет. Вот и учится. Небыстро это всё.

– Угу.

– Ты тоже не сразу контакт с ним найдешь. Это нормально.

Она кивнула. Один раз, коротко, глядя в колени. Потом добавила, уже совсем тихо:

– Я ему открытку нарисовала. На двадцать треть. Дура, наверное, в шестнадцать лет открытки рисовать.

– Не дура. – Я хмыкнул. – Он её до старости в бардачке таскать теперь будет, поверь.

Уголок губ у неё дёрнулся. Почти улыбка.

– Ладно. – Я толкнул дверь. – Папе передай, что Крузак я подвинул. И что я ему пива должен – за то, что без спроса покатался.

– Передам.

Я выбрался, аккуратно прикрыл дверь – не хлопнул, прикрыл. Дашка снова надела наушники, отвернулась к окну.

Сел, завёл. Четырнадцать четырнадцать. Семь минут на всё, опаздываю еще больше.

Выехал со двора, повернул на Ворошилова. По М2 – спокойно, в правом ряду, скоростной режим не нарушать, менты на восьмое марта работают с особым удовольствием.

Поехали.

По дороге еще заскочил в цветочный, купил красивый букет цветов.

К дому Валерии я подъехал в четырнадцать пятьдесят девять. Навигатор на дисплее показывал ровно это время, я специально бросил взгляд на светящиеся цифры. Ворота поползли в сторону мгновенно, стоило мне притормозить у массивного кирпичного столба. Камеры зафиксировали номер, охранник нажал кнопку, автоматика отработала свой хлеб без задержек.

Лера стояла на крыльце. На ней было серое красивое платье.

Интерфейс накатил упругой волной прямо через лобовое стекло, легко пробивая дистанцию. Янтарь. Чистый плотный янтарь с едва заметной золотистой искрой по самому краю ореола. Цвет переливался ровно, без скачков. Словно свежий густой мёд в огромной стеклянной банке, когда его только достали с пасеки. На языке тут же осел насыщенный вкус легкой тягучей карамели. Ни малейшего следа фальши, полное отсутствие серой тревоги или зудящего бурого раздражения. Чистая радость. Радость предназначалась мне.

Я заглушил мотор. Вытащил ключ из замка зажигания, толкнул тяжелую дверь арендованной машины. Достал цветы и вышел на брусчатку двора. Она сделал шаг ко мне, я подарил ей букет, обнял, легонько поцеловал в щеку.

– Гена. Ну ты сегодня прям.

Она окинула меня долгим взглядом с ног до головы. Задержалась на свежей белой рубашке, новых темных брюках. Янтарь в её ауре ощутимо потеплел, набрав густоту. Золотистая искра мигнула у виска. Вкус карамели во рту стал отчетливее, заполняя рецепторы.

Я чувствовал себя первокурсником на первом свидании. Но вполне довольный собственной жизнью.

Внутри просторного холла пахло печеным мясом, терпким розмарином, чем‑то сладким. Наемный повар – незаметный мужик лет пятидесяти в белоснежном фартуке – поставил на деревянный стол две глубокие керамические тарелки. Коротко кивнул Лере. Быстро собрал свои ножи в черный кожаный чехол, застегнул молнию, молча исчез из дома. Мы остались вдвоем в большой гостиной.

На обед был суп‑крем из тыквы, щедро посыпанный очищенными семечками. Потом запеченная курицас зелеными веточками тимьяна. Рядом с серебряными приборами стоял высокий бокал белого вина для Леры. Мне налили домашний клюквенный морс в массивный граненый стакан.

Контраст с моим утром был сумасшедший. Несколько часов назад я ел щи из чугунка у бабушки. Слушал монотонный храп толстого кота Маркиза, смотрел на старую потрескавшуюся печку. Сейчас сидел за дизайнерским столом, держал тяжелую вилку, зачерпывал ложкой тыквенное пюре. Мозг слегка коротило от таких радикальных перепадов реальности.

– Ты где до обеда был‑то? – Лера произнесла это в тарелку, не поднимая глаз, и я понял, что вопрос – пристрелочный.

– У бабушки. С тремя кустами гортензии. И с мужиком Игорем, который плетёт кресла‑качалки в гаражном массиве под Тулой.

Она секунду смотрела на меня, а потом засмеялась.

– А далеко бабушка от Тулы живет?

– Километров двадцать.

– И как ты кресло‑качалку то довез на седане?

– Это длинная и печальная история, – я улыбнулся. – Но с хорошим концом.

– Бабушка оценила?

– Не то слово. Сказала, что только в нем теперь будет вечерами вязать.

– Так куда мы едем? – спросила Лера, аккуратно отделяя кусочек курицы.

– В пол пятого выезжаем. Возьми с собой что‑нибудь тёплое сверху. Выйдем на пять минут, потом снова в тепло.

– Гена, на концерт какой‑то, что ли?

– Не угадаешь.

– Я уже угадала. – Она откинулась на высокую спинку стула, скрестила руки на груди, изображая комичную строгость. – Ну не порть мне сюрприз, не подтверждай ничего. Пусть интрига живет своей жизнью.

Ровно в шестнадцать тридцать мы вышли из дома, сели в машину.

Курс лежал на Москву, по трассе М2 строго на север. Дорога пока оставалась относительно свободной. Вечерний час пик собирался накрыть нас чуть позже. В салоне негромко играл джаз. Майлз Дэвис, знаменитая композиция «So What». Труба выводила долгий неспешный рисунок, контрабас задавал ровный четкий пульс. Я не стал переключать радио на новостной канал, оставил джаз приятным фоном.

Замкнутое пространство салона сработало как мощный резонатор. Интерфейс наполнил машину ее сильными эмоциями, не давая им рассеяться в холодном воздухе. Янтарь стал глубоким. Поразительно плотным, почти осязаемым. К нему добавилась тонкая голубая нота. Светлая лазурь. Тихое, невероятно уверенное предвкушение хорошего вечера. Я крутил кожаную баранку, мы слушали Майлза Дэвиса и я осознавал очень простую вещь. Жизнь иногда выруливает на очень странные, абсолютно правильные рельсы.

На подъезде к МКАДу мы предсказуемо уперлись в сплошную красную зону. Поток плотно встал. Тормозные огни сотен автомобилей впереди слились в одну бесконечную яркую гирлянду.

– Стоим, – констатировал я вслух, плавно сбрасывая скорость до пешеходной.

Я включил правый поворотник. Пропустил тяжелую фуру дальнобойщика, ушел правее. Свернул на Каширское шоссе, решив обойти основной затор через город. Навигатор быстро пересчитал маршрут, добавил десять неприятных минут к общему времени в пути.

Лера смотрела на проплывающие мимо бетонные заборы, серые эстакады, рекламные щиты, первые желтые фонари, которые только начали загораться над забитой трассой. Она не торопила меня, не вздыхала тяжело. Ей было комфортно просто ехать со мной в этой машине. Это теплое спокойствие передалось мне напрямую.

В центральную часть Москвы въехали уже в плотных весенних сумерках. Огромный город зажег яркую рекламу, неоновые вывески ресторанов, архитектурную подсветку высоких зданий. Мы медленно пробирались через центр. Аккуратно лавировали между наглыми таксистами, суетливыми курьерами на желтых мопедах, черными седанами чиновников. В восемнадцать тридцать я повернул руль, выезжая на Малую Дмитровку.

Парковочных мест ожидаемо не было. Я медленно проехал квартал вверх по односторонней улице. Нашел узкий свободный карман между черным тонированным «Гелендвагеном» и пыльной старой «Ауди». Аккуратно втиснул туда габаритную «Киа». Выровнял передние колеса, крепко затянул ручной тормоз. Заглушил двигатель.

– Приехали.

Мы вышли на узкий тротуар. Вечерний московский воздух оказался сырым, довольно колючим, с явной примесью тяжелого бензинового выхлопа. Лера запахнула дорогое пальто плотнее, поправила высокий стильный воротник.

– Где это мы. – Она внимательно огляделась по сторонам. Изучала лепнину исторических фасадов, ярко светящиеся витрины ближайших кафе.