Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 61 страниц)

– Его зовут Кирилл. Ему сорок два. Тоже «бизнесмен».

Слово «бизнесмен» она выделила такой интонацией, что я сразу представил этот тип. Мужчина, который когда-то подавал надежды, но застрял на уровне «хороший парень при успешной жене». Вечный стартапер, чьи проекты живут на деньги супруги.

– Два года назад он начал уставать, – продолжала Валерия, глядя на мелькающие огни за окном. – Уставать от моего темпа. От моих звонков по ночам. От того, что я решаю, где мы отдыхаем и какую машину покупаем. Сначала это был сарказм. Шуточки за ужином. «О, наша железная леди вернулась», «Ты скоро купишь этот ресторан?».

Я слушал, и картина складывалась сама собой. Классика жанра. Мужское эго – хрупкая вещь. Если жена летит вверх, как ракета, а ты болтаешься на орбите спутником, у тебя два пути: либо строить свой космодром, либо пытаться сбить ракету. Кирилл выбрал второе.

– Потом началось давление. «Ты стала жесткой». «Ты не женщина, ты функция». «Нам нужно больше времени вместе». Я пыталась. Урезала график. Отказывалась от встреч. Думала, спасаю семью.

Она горько усмехнулась. Смешок вышел коротким и злым, как щелчок затвора.

– А спасать было нечего. Полгода назад появилась она. Юля. Двадцать шесть лет. Из моего же PR-отдела.

– Классика, – не удержался я. – Свежая кровь, восхищенные глаза, «ты такой умный, Кирилл, тебя никто не понимает».

– Именно, – она кивнула, будто мы обсуждали биржевые сводки. – Юля не «функция». Юля – душа. Юля смотрит ему в рот. Юля не зарабатывает миллионы, зато прекрасно тратит мои.

– Развод?

– В процессе. Делим имущество. Квартира на Остоженке – спорный актив. По брачному контракту она моя. Но Кирилл нанял свору юристов, пытается доказать, что вложения были совместными. Якобы его гениальные советы помогли мне заработать на этот пентхаус.

Мы въехали в центр. Улицы стали уже, машины дороже.

– Я улетела в Милан на три дня. Подписывать контракт на поставку ткани. Двадцать миллионов евро, Геннадий. Двадцать. Это был адский марафон переговоров. Я спала по четыре часа. Я выгрызла эти условия у итальянцев, которые удавятся за евроцент.

Ее пальцы, лежащие на коленях, сжались в кулаки.

– Я прилетаю, окрыленная победой. Думаю: всё, теперь у меня есть ресурсы, я его раздавлю в суде. А мне звонит консьерж. Шепотом. Говорит: Валерия Андреевна, Кирилл Сергеевич тут с дамой. Вещи вывозят.

Она повернулась и я увидел в зеркало заднего вида, что в её глазах стояли слезы, но они не текли. Они застыли, как стекло.

– Понимаете? Не свои трусы и носки. Он вывозит мои вещи. Картины. Технику. Мебель. В моем доме. Мой муж с моей заменой перебирает мои полотенца. Складывает их в коробки. Пока я работаю.

Я почувствовал, как внутри меня тоже поднимается волна. Не сочувствия – это слишком мягко. Солидарности.

Я знал, каково это. Когда в твой дом, в твою крепость приходят чужаки. Когда твоя некогда «родная» половина превращается в мародера. Рита и Артур точно так же уже делили мою империю, пока мое тело остывало на дне океана. Они пили мое вино, спали на моих простынях и пересчитывали мои деньги.

Это не просто измена. Это вторжение. Осквернение.

– Валерия, – сказал я тихо, сворачивая на Пречистенскую набережную. – Вы сейчас не жертва. Запомните это. Вы не едете просить. Вы едете карать.

Она посмотрела на меня долгим и внимательным взглядом.

– Вы странный таксист, Геннадий.

– Какой есть. Жизнь потрепала.

– Спасибо, что развернулись.

– Простите, но иначе не мог. Не люблю, когда мародеры чувствуют себя хозяевами.

Дом тринадцать дробь семь по Остоженке вырос перед нами элитной громадиной. Охрана, шлагбаум, подземный паркинг – весь набор московского люкса.

Я притормозил у ворот.

Шлагбаум взмыл вверх плавно и бесшумно, повинуясь кивку охранника, увидевшего номер машины в приложении пропуска. Я вкатил «Шкоду» во двор, где каждый квадратный метр асфальта стоил дороже, чем квартира в Серпухове, которую я снимал вместе с мебелью и мной в придачу.

Остоженка, тринадцать дробь семь.

Дом старой постройки, отреставрированный с тем ненавязчивым шиком, который доступен только очень большим деньгам. Здесь не было кричащей лепнины или золотых вензелей. Только благородный серый камень, кованые решетки на балконах и тишина. Та особенная, густая тишина центра, которую нельзя купить, можно только унаследовать или арендовать за астрономическую сумму.

Я заглушил мотор.

В салоне повисло молчание. Двигатель остывал, тихо потрескивая, а моя пассажирка не шевелилась.

Валерия сидела, не касаясь спинки сиденья, словно боялась испачкаться или расслабиться. Её рука лежала на ручке двери, пальцы побелели от напряжения, но она не нажимала на рычаг.

Интерфейс показывал мне, что происходит у неё внутри.

Шторм утих. Но на его место пришел мертвый штиль перед цунами. Холодный и серовато-стальной туман НЕРЕШИТЕЛЬНОСТИ.

Она смотрела на подъезд. На эти дубовые двери с латунными вставками. И видела за ними не свой дом, а вражеский дот, где засел пулеметчик. Где её сейчас будут унижать самим фактом присутствия другой женщины. Где её вещи трогают чужие руки. Где её запах вытесняют дешёвыми духами молоденькой пиарщицы.

Она боялась зайти туда и увидеть крах своей жизни воочию. Одно дело знать, другое – смотреть.

Я видел, как дрогнул уголок её губ. Она собиралась сказать: «Поехали отсюда». Или: «Отвезите меня в гостиницу».

Я не мог этого допустить.

Если она сейчас уедет, она проиграет. Не квартиру, черт с ней, с недвижимостью. Она проиграет себя. Свой статус. Своё право смотреть в зеркало и видеть там королеву, а не побитую собаку.

Я повернулся к ней вполоборота.

– Валерия.

Она вздрогнула, медленно переводя взгляд на меня. В глазах стоял лед, но он был тонким, готовым треснуть.

Я говорил не как таксист. Я говорил как тот, кем был раньше – как человек, который брал города и корпорации без единого выстрела, просто ломая волю оппонента на переговорах.

– Послушайте меня. Там, за этой дверью, – не поле боя. И не ночлежка. Это ваша территория.

Я выделил слово «ваша» интонацией, вбив его, как гвоздь.

– Эти квадратные метры куплены на ваши деньги. Этот ремонт сделан по вашему вкусу. Вы там не гостья, которой позволили войти. И вы не жертва, которая пришла забрать остатки.

Она молчала, только зрачки расширились.

– Вы – хозяйка, – я понизил голос, делая его почти гипнотическим. – Заходите туда как хозяйка. Если там есть что-то лишнее – мусор, чужие люди, грязь – вы это убираете. Спокойно и брезгливо. Не просите, не скандалите. Просто наводите порядок.

Секунду мы смотрели друг другу в глаза. Я видел, как в её ауре происходит химическая реакция. Стальной туман нерешительности начал сворачиваться, уступая место чистому и режущему, как алмаз, свету.

Она глубоко вдохнула. Расправила плечи – хотя казалось, прямее уже некуда, но она смогла. Осанка изменилась. Из неё исчезла та едва уловимая сутулость человека, ожидающего удара.

Щелк.

Дверь открылась.

Валерия вышла на тротуар. Я выскочил следом, достал из багажника её чемодан. Поставил на сухой участок асфальта.

Она взялась за выдвижную ручку. Замерла на мгновение, глядя на окна второго этажа, где горел свет. Там были они.

А потом она обернулась ко мне.

Лицо её снова стало каменным. Витрина бутика закрылась на переучет, опустив бронированные рольставни. Ни одной эмоции, ни одной морщинки. Кремень.

Но глаза были живыми. В глубине этого холодного блеска плескалось что-то теплое, непривычное для неё.

Она не умела благодарить. Такие женщины платят по счетам, выписывают чеки, дарят дорогие подарки, но сказать простое человеческое «спасибо» случайному водителю для них – сложнее, чем заключить многомиллионный контракт. Это ломает их иерархию мира.

– Вы странный таксист, Геннадий, – снова произнесла она.

– Какой есть, – я чуть склонил голову.

Она коротко кивнула. Развернулась на каблуках с грацией строевого офицера.

Цок. Цок. Цок.

Звук ее шагов по ночному асфальту был четким и ритмичным, как удары метронома. В нем не было суеты и шарканья. Только уверенность.

Она подошла к двери, приложила ключ-таблетку. Пискнул домофон. Дверь подалась, впуская её внутрь, и мягко закрылась за её спиной, отсекая от меня чужую драму.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах отпускает.

Сел в машину, завел двигатель. «Шкода» заурчала, готовая снова ползти по венам ночной Москвы.

Выезжая со двора, я бросил взгляд на окна второго этажа. Интерфейс постепенно затихал, возвращаясь в фоновый режим, но эмоциональный след Валерии рассеивался медленнее обычного.

Как запах дорогих духов, который висит в лифте еще полчаса после того, как женщина вышла.

Там, наверху, сейчас будет буря. Но не истерика.

Я чувствовал остаточное эхо её состояния. Холодная ярость. Железобетонная решимость. И… та самая умирающая любовь, которая теперь корчилась в судорогах, добиваемая хозяйской рукой.

Это было болезненное, но необходимое убийство.

«Справится, – подумал я, выруливая на набережную. – Эта – точно справится. Она не сломается, только закалится».

Мысль пришла неожиданно четкая: она – настоящая. Живая.

Я поймал себя на том, что думаю о ней с каким-то странным участием. Почему мне вообще есть дело до проблем богатой стервы с Остоженки? Я получил свои деньги по тарифу «Комфорт», получил опыт наблюдения за сильной аурой. На этом наши пути должны разойтись.

Но внутри саднило.

Я вспомнил Марго.

Моя «любимая» Маргарита. Красивая до умопомрачения. Теплая и ласковая, умеющая смеяться именно так, как мне нравилось. Рядом с ней я чувствовал себя королем.

Но сейчас, спустя дни жизни в шкуре Гены, когда мои сенсоры были оголены до предела, я вдруг понял страшную вещь.

Марго была пустой.

Дорогая ваза династии Мин. Изящная, хрупкая и безупречная. Но внутри – вакуум. Она отражала мой свет, мои амбиции и деньги. Она была украшением моего интерьера, трофеем, который я предъявлял миру.

А Валерия… Валерия была другой породы.

Она не была украшением. Она была конструкцией. Несущей стеной, на которой держится свод здания.

Ее красота, этот лоск, этот стиль – это не цель. Это побочный эффект её силы. Броня, под которой скрывался мощный двигатель.

Любил ли я Марго? Или я любил идею обладания ею? Или тот факт, что такая женщина принадлежит мне?

Вопрос был неприятным. Он царапал самолюбие Макса Викторова, которое и так пострадало при пересадке в тело таксиста.

Оказывается, я был слеп не только к бедам «маленьких людей» вроде Гены. Я был слеп и в своем кругу. Я выбирал блестящее, а не прочное. И когда дом рухнул, блестящее разбилось вдребезги (или предало, что одно и то же), а прочное… прочное могло бы устоять.

Если бы рядом со мной была такая, как Валерия, а не Марго… возможно, я бы не оказался на дне океана с пустым баллоном. Такая женщина проверила бы снаряжение. Такая женщина прикрыла бы тыл.

– Стоп, – оборвал я сам себя вслух. – Куда тебя понесло, философ хренов?

Я ударил ладонью по рулю.

Это всё лирика. Фантомные боли по прошлой жизни. Валерия – из того мира, который меня выплюнул. Я для нее – функция, сервис и голос с переднего сиденья. Странный таксист, который удачно подвернулся под руку.

Не дорос ты, Гена, до таких размышлений. Твой уровень сейчас скидки в «Пятерочке».

Я поднял глаза к зеркалу заднего вида.

Оттуда на меня смотрел усталый мужик. Глаза красные, воспаленные от недосыпа и постоянного напряжения интерфейса. Кожа землистого цвета.

Никакого лоска. Никакого «Tom Ford».

– Странный таксист, – повторил я её слова, глядя в свои же зрачки. – Ну да. Ну да.

Самое смешное, что она права. Я действительно очень странный таксист.

Я криво усмехнулся отражению, включил передачу и нажал на газ. Ночная Москва, переливаясь огнями, равнодушно приняла мою белую «Шкоду» обратно в свой бесконечный, пульсирующий кровоток.

Глава 22

Идея навестить бабушку зудела в мозгу последние дни, как заноза под ногтем. Она не давала покоя ни во время заказов, ни в редкие часы сна. Я гнал от себя мысли о том, что с ней может что-то случиться, но паранойя – профессиональное заболевание людей с моим прошлым – шептала: «Проверь. Просто убедись, что периметр чист».

Ехать в Дубки просто так, сжигая бензин и теряя рабочий день, было непозволительной роскошью для бюджета Гены Петрова.

Я выставил агрегатор на поиск заказа в сторону Тулы. Буквально через час телефон пиликнул.

«Серпухов – Тула. Улица Октябрьская. Тариф Эконом».

То, что надо. Небольшой крюк, но это мелочи. Идеально.

Я принял заказ и подрулил к тц «Корстон».

Пассажир ждал у входа. Парень лет двадцати семи, в сером пуховике и надвинутой на глаза шапке. На первый взгляд – абсолютно незаметный, один из тех, кого через минуту не сможешь описать следователю, даже если очень захочешь.

Он сел вперед.

– Добрый день, – сказал он, не глядя на меня, и уставился в лобовое стекло.

Я поздоровался в ответ, трогаясь с места.

Первые километры до выезда из города прошли в тишине. Я привычно обращался к интерфейсу, вглядываясь в пассажира, ожидая почувствовать стандартный набор: скуку, похмелье или, может быть, раздражение от долгого ожидания.

Но интерфейс выдал… ничего.

Это было похоже на битый пиксель на мониторе. Или на статичный шум ненастроенного телевизора. Вместо привычных цветных пятен вокруг него висела серая, абсолютно мертвая пустота. Вакуум. Ни одной эмоции.

Такое я видел впервые. Даже у спящих есть фон. Даже у покойников, наверное, остаточный фонит сильнее, чем у этого живого парня.

«Может, робот?» – усмехнулся я про себя. – «Или буддист восьмидесятого уровня, достигший нирваны в очереди за хлебом?»

Мы выехали на трассу М-2. Скорость перевалила за сотню. Колеса мерно шуршали по асфальту, пейзаж за окном слился в серо-белую полосу.

И тут началось.

Словно кто-то невидимый резко крутанул ручку громкости на полную катушку.

Вакуум рядом со мной взорвался.

Меня ослепило так, что я слегка дернулся. Интерфейс, до этого показывавший штиль, вдруг начал сходить с ума, выплевывая теги с пулеметной скоростью.

Ярко-красная вспышка. АГРЕССИЯ.

Тут же, поверх неё, ледяное синее пятно. СТРАХ.

И сразу, перекрывая всё, ядовито-зеленая зависть, смешанная с золотистой эйфорией.

Пассажир сидел неподвижно. Его лицо оставалось каменной маской. Он смотрел на дорогу пустыми глазами. Но внутри него происходила ядерная война.

Я сжал руль так, что пальцы онемели. В висках застучало. Ощущение было такое, будто я случайно подключился к чужой радиочастоте, где одновременно вещают четыре разные станции: на одной передают похоронный марш, на второй идет жесткое порно, на третьей диктор истерично орет о начале бомбардировки, а на задворках крутят мыльную оперу.

– Вы… в порядке? – осторожно спросил я, косясь на него.

Он медленно повернул голову. В его глазах я увидел странный блеск. Не живой, а стеклянный.

– Мы? – переспросил он тихо. – Да. Мы едем. Всё хорошо. Он молчит. Пока молчит.

– Кто?

– Тот, кто обычно кричит.

Он отвернулся к окну, и теги перед моими глазами пошли рябью.

АГРЕССИЯ сменилась на жалобное, детское светло-голубое свечение. ОБИДА. Словно маленького мальчика поставили в угол. Я физически почувствовал ком в горле – желание заплакать. Отчетливое и чистое.

Но через секунду поверх этого детского плача накатил холодный, стальной, безжалостный расчет. ПРЕЗРЕНИЕ. Кто-то внутри него, взрослый и циничный, смотрел на этого «ребенка» как на грязь.

«Твою ж дивизию», – подумал я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – «У парня там не просто тараканы. У него там общежитие. И похоже, сегодня день открытых дверей».

Это была не просто смена настроения. Это была смена личностей. Шизофрения? Расщепление? Я не психиатр, я с таким никогда не сталкивался ни в одной из жизней, но мой прибор, настроенный на биохимию, буквально сходил с ума, не успевая калиброваться под коктейль гормонов, который впрыскивался в кровь пассажира каждую секунду.

– Не надо туда ехать, – вдруг прошептал парень тонким, почти женским голосом. – Там холодно.

Интерфейс: СТРАХ (синий лед).

– Заткнись, тварь, – прошипел он же через мгновение, но уже басом, сжимая кулаки на коленях.

Интерфейс: ЯРОСТЬ (багровый огонь).

Затем он выпрямился, поправил шапку и абсолютно спокойным, интеллигентным тоном произнес:

– Простите. Дорога утомляет. Просто ведите машину.

Интерфейс: ХОЛОДНЫЙ КОНТРОЛЬ (серебро).

Я вжался в спинку сиденья, стараясь дышать через раз. Я пробовал поставить блок, отгородиться стеной, как учился на вокзале, но дистанция была слишком мала. Мы сидели в замкнутой капсуле, и меня накрывало осколками его внутренних разборок.

Это был какой-то сюрреалистичный концерт. Я вез не одного человека, а целый парламент, где депутаты начали драку прямо на трибуне. Один плакал, второй хотел убивать, третий пытался вести протокол заседания, а четвертый просто истерически хохотал где-то на галерке. И все эти эмоции пролетали сквозь меня.

Я чувствовал, как меня самого начинает трясти. То мне хотелось остановить машину и вышвырнуть его в сугроб, то вдруг накатывала волна дикой жалости и желания погладить его по голове.

«Держись, Макс. Не твоя война. Ты просто такси. Ты просто везешь оболочку. Лишь бы быстрее всё это закончилось».

Остаток пути до Тулы я ехал, вцепившись в баранку, как утопающий в спасательный круг. Я включил радио погромче, пытаясь забить этот ментальный шум попсой, но помогало слабо.

Когда мы наконец затормозили на улице Октябрьской, я выдохнул так шумно, что запотело лобовое стекло.

– Приехали, – сказал я, стараясь не смотреть на него.

Парень молча протянул купюры. Его рука на секунду коснулась моей.

Удар током.

Вспышка: темный подвал, запах сырости, крик «Не трогай!» и вкус крови во рту.

Я отдернул руку, роняя деньги на коврик.

«Боже, что у него в голове⁈», – подумал я.

– Сдачи не надо, – сказал он своим «интеллигентным» голосом, открыл дверь и вышел.

Как только дверь захлопнулась, в салоне наступила звенящая тишина. Словно выключили турбину самолета.

Я сидел, глядя, как его фигура растворяется в толпе прохожих. Вокруг него по-прежнему пульсировало разноцветное марево, но теперь оно было далеко.

– Ну и работенка у тебя, Гена, – пробормотал я, пряча деньги в карман. – Я думал, это у меня проблемы с головой, когда я с тобой в зеркале разговариваю. А у людей вон – целые коммуналки внутри черепушки.

Я вышел из машины, подышал морозным воздухом, избавляясь от остаточного фона безумия. Нужно было переключиться.

Следующая точка – Дубки.

* * *

Дорога до деревни заняла минут сорок. Я свернул с трассы на проселочную, где асфальт сменился плотно укатанным снегом.

Ритм сердца начал набирать обороты.

Я очень надеялся, что она не знала, что её внук Максим погиб. Да и тело официально еще не нашли.

Но я не мог точно прогнозировать действия Каспаряна.

Я остановил машину метров за пятьдесят до её дома, спрятав «Шкоду» за разросшимися кустами ивняка у замерзшей речушки. Отсюда открывался вид на знакомый бревенчатый сруб с резными наличниками.

Дом стоял. Дым из трубы шел ровным, белым столбом – значит, печь топится, дрова есть.

Я заглушил двигатель и превратился в зрение.

Калитка была расчищена от снега. На веревке во дворе сушилось белье – цветные наволочки, раздуваемые ветром. Мирная и пасторальная картина.

Но взгляд тут же зацепился за деталь, от которой внутри все сжалось.

У забора, чуть поодаль от ворот, стояла машина.

Темно-синий универсал. «Ларгус» или что-то похожее. Грязный, с багажником на крыше.

Макс Викторов внутри меня мгновенно взвел курок.

Чужая машина.

Кто? Люди Каспаряна? «Черные риелторы», узнавшие, что старушка осталась одна? Или полицейские, приехавшие сообщить о смерти внука?

Я потянулся к бардачку, где лежал баллонный ключ – единственное моё оружие.

Дверь дома открылась.

На крыльцо вышла она.

Зинаида Павловна. В своем неизменном стеганом пуховике, повязанная сверху платком крест-накрест. Она двигалась уверенно. Не шаркала, не опиралась на палочку. Выглядела крепкой.

Следом за ней вывалились двое. Мужчина в камуфляжной куртке и женщина в ярком пуховике.

Я напряг зрение, пытаясь считать их эмоции, но расстояние было слишком велико. Только смутные пятна.

Они о чем-то говорили. Мужчина размахивал руками, показывая на крышу. Бабушка уперла руки в боки – её фирменный жест, означающий, что она не согласна, но готова слушать.

Враги?

Я уже готов был рвануть с места, подъехать и вмешаться, наплевав на конспирацию.

Но тут память Макса Викторова, этот архив данных, выдала справку.

Соседка баба Маня. К ней раз в месяц приезжает племянник с женой из Тульской области. Помогают по хозяйству, привозят продукты. Машина – «Лада Ларгус», госномер… цифры всплыли в мозгу. 487. Тульский регион.

Я прищурился. Номер был нечитаем из-за грязи, но силуэт машины, багажник на крыше…

Женщина в ярком пуховике подошла к бабушке и обняла её. Мужчина полез в багажник, достал мешок (картошка? мука?) и потащил его в дом бабушки Зины.

Это не налет. Это гости. Баба Маня, видимо, приболела или попросила своих помочь подруге. Или бабушка сама договорилась.

Я выдохнул.

Она в порядке. Живая. И главное, не одна. У неё есть еда – вон тот мешок, что мужик потащил внутрь, явно с запасами. Есть дрова. Есть люди рядом. А еще в памяти всплыло, что я оставлял ей деньги, наличку, от которых она всегда отказывалась, но я назад не принимал и она складывала их в какую-то шкатулку, накрывая кружевной салфеткой. На «черный день», как она говорила.

Я смотрел, как она стоит на крыльце, провожая гостей взглядом. Маленькая, упрямая фигурка в пуховом платке.

И вдруг меня накрыло. Не тоской, а чем-то теплым, почти осязаемым, словно солнце пробилось сквозь зимние тучи.

Мне лет десять. Я просыпаюсь не от будильника, а от запаха. Этот аромат ни с чем не спутать – раскаленное масло, тесто и сливочная нежность. Блины. Я шлепаю босыми ногами по теплым от солнца половицам на кухню, а там она, у печи, вся в муке, переворачивает ажурный, тонкий, как папиросная бумага, кругляш. «Проснулся, сокол? Садись, пока горячие». И ты макаешь этот обжигающий пальцы лоскут теста в домашнюю сметану, посыпаешь сахаром, и он хрустит на зубах. Абсолютное, концентрированное счастье, заполняющее тебя до краев.

А потом… Карман её передника. Она заговорщицки подмигивает и незаметно сует мне в ладонь конфеты. «Рачки». Эти простые карамельки в полоску с рассыпчатой начинкой. Мы жили тогда небогато, но у неё всегда, каким-то магическим образом, находилась для меня эта сладость. Я разгрызал твердую карамель, добираясь до шоколадно-ореховой сердцевины, и этот вкус казался мне тогда лучше любых швейцарских трюфелей, которые я поглощал тоннами в прошлой жизни. Вкус безопасности. Вкус того, что тебя любят просто за то, что ты есть.

– Бабуль, дождись меня, слышишь? – прошептал я, и слова повисли в морозном воздухе клятвой. – Я разберусь со всем и вернусь. Обязательно.

Я смотрел еще минуту, впитывая эту картинку, жадно запоминая каждую деталь, чтобы греться ею в одинокие вечера в чужой съемной хрущевке. Этот неприкосновенный запас тепла теперь лежал во мне.

Потом завел двигатель. «Шкода» послушно заурчала. Я развернулся и медленно, почти крадучись, поехал прочь, стараясь не поднимать лишней снежной пыли.

* * *

На часах было одиннадцать. Непростительная роскошь для таксиста, но я позволил себе выспаться после ночного рейда с Валерией.

Выпив растворимый кофе, я оделся и спустился в сто третью квартиру. Тамары Ильиничны дома не было, но Барон меня ждал.

Мы вышли во двор. Я поднял воротник куртки, прячась от сырого ветра, и мы побрели привычным маршрутом к гаражам.

Двор жил своей жизнью. Бабки на лавке уже заняли наблюдательные посты, несмотря на холод. Где-то прогревал двигатель старых «Жигулей» сосед, наполняя воздух сизым дымом и запахом несгоревшего бензина.

Барон деловито обнюхивал колесо мусоровоза.

Я привычно скользнул взглядом по парковке.

Глаз зацепился за чужеродный объект.

Среди разномастных кредитных «Солярисов», ржавых ведер отечественного автопрома и «Крузака» Виталика стоял автомобиль, которого здесь быть не должно.

Черный «Фольксваген Туарег».

Он стоял у дома напротив, аккуратно вписавшись в ряд, но при этом выделялся, как смокинг на сельской дискотеке. Слишком чистый для нашей грязи. Слишком свежий год выпуска. Номера московские – 777. Глухая тонировка по кругу, включая лобовое – в провинции за такое гаишники снимают номера вместе с бампером, если нет «корочки».

Двигатель заглушен. Выхлопная труба не дымит.

Я дернул поводок, делая вид, что Барон потянул меня в ту сторону, и прошел по диагонали, сокращая дистанцию, но не сближаясь вплотную.

Машина казалась пустой. Спящий хищник.

Но когда я проходил мимо, под углом, сквозь лобовое стекло, несмотря на пленку, я уловил силуэт. Кто-то сидел на водительском месте. Не копался в телефоне и не курил.

Он просто сидел. Неподвижно. Лицом к моему подъезду.

Внутри меня звякнул тревожный колокольчик.

Это мог быть кто угодно. Любовник, приехавший к скучающей домохозяйке. Коллектор, пасущий должника. Или просто заблудившийся москвич, вбивающий адрес в навигатор.

Но интуиция Макса Викторова, выдрессированная годами корпоративных войн, шептала: «Не нравится мне этот пассажир».

Мы с Бароном сделали круг. Пес делал свои дела, в то время, пока я наблюдал за «Туарегом» из-за угла трансформаторной будки.

Прошло двадцать минут.

Машина не шелохнулась. Никто не вышел, никто не вошел.

А потом двигатель рявкнул, словно проснувшийся зверь. Включились светодиодные фары. «Фольксваген» плавно выкатился с парковки и, не включая поворотников, исчез в арке двора.

Я проводил его взглядом.

– Странно, да, брат? – спросил я пса.

Барон чихнул, стряхивая снежинку с носа. Ему было все равно. А мне – нет.

* * *

Три дня прошли в рабочей суете. Я мотался по городу, возил людей, слушал их истории и копил деньги. История с черным кроссовером начала стираться из памяти, заваленная бытовыми проблемами Гены Петрова.

В среду я вез бабушку с внуком. Высадил их у «Пятерочки» на улице Ворошилова – это в двух кварталах от моего дома, если идти дворами.

Решил зайти купить воды.

Я припарковал «Шкоду» и уже взялся за ручку двери, когда увидел его.

Тот же «Туарег». Те же три семерки на номере.

Он стоял в дальнем углу парковки, носом к выезду. Позиция идеальная: обзор на перекресток, пути отхода свободны, и при этом машина не бросается в глаза в потоке покупателей.

Ладони мгновенно стали влажными.

Один раз – случайность. Два раза – закономерность, перерастающая в проблему.

Я не стал выходить. Остался в салоне, чуть сполз по сиденью, превратившись в неприметный силуэт за рулем такси.

Включил своё зрение.

Дистанция была рабочей. Метров семь-восемь. Сигнал шел слабый, пробиваясь сквозь металл и стекло, но картинка сложилась.

Там, за рулем, сидел мужчина, примерно мой ровесник. Лица я не видел, но мне и не нужно было.

Я видел его фон.

Если бы это был бандит, приехавший ломать ноги, там бы фонило агрессией, азартом охотника и нетерпением. Красным или оранжевым.

Если бы это был ревнивый муж, выслеживающий жену – была бы зеленая ревность и черная злоба.

А здесь…

Интерфейс выдал ровный, стальной и монотонный цвет. Серый, как бетонная стена. И тег, всплывший на периферии зрения:

СОБРАННОСТЬ.

И второй, чуть тусклее:

РУТИНА.

У меня холодок пробежал по позвоночнику. Это было страшнее любой ярости.

Человек в машине не испытывал ненависти. У не было желания убивать. Он просто делал работу. Скучную, понятную работу по наблюдению за объектом. Для него это было так же буденно, как для бухгалтера – сводить баланс.

Он сидел, возможно, пил кофе из термоса и ждал.

Кого?

Меня. Гену Петрова. Владельца квартиры в доме номер 108 по улице Ворошилова.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, включил заднюю передачу. Выкатился с парковки, прячась за бортом проезжающей «Газели». И, свернув за угол, дал по газам.

Сердце колотилось где-то в горле.

Нужно думать. Отключить эмоции, включить мозг.

Я загнал машину в тихий тупик за гаражами, заглушил мотор.

Кто?

Версия первая: Дроздов.

Маловероятно. Дроздов – местечковый царек. Его уровень – это Семён на тонированном солярисе или форд фокусе, который будет курить в окно и лузгать семечки. Профессиональное скрытое наблюдение на машинах премиум-класса – это дорого. Это другой бюджет и другие специалисты. Дроздов действует грубее. Поджог, наезд и угрозы. Да и зачем ему это?

Версия вторая: Совпадение.

Я отмахнулся от этой мысли как от назойливой мухи. В моем мире совпадений, когда за твоей спиной маячит одна и та же машина с интервалом в три дня, не бывает. Это аксиома выживания.

Версия третья: Каспарян.

Я закрыл глаза, восстанавливая хронологию.

Неделю назад я был в своей квартире на Пречистенке. Я зашел через черный ход. Я открыл сейф и, забрав карту и флешку, сбежал по крышам.

Они знают, что кто-то был. Они могут только предполагать, что пропало что-то важное.

Но как они вышли на Гену?

Камера.

Над парадной висела камера. Я заходил не через парадную, но выходил через соседний двор. Там тоже есть камеры. Система «Безопасный город», будь она неладна.

Лицо. Лицо Геннадия Петрова попало в объектив.

У Каспаряна есть безопасники. Бывшие фээсбэшники, у которых остались доступы к базам. Прогнать фото через систему распознавания лиц – дело пяти минут.

Система выдала: Петров Геннадий Дмитриевич. Прописка: Серпухов, улица Ворошилова.

И они прислали «наружку». Не группу захвата – пока нет оснований, да и шуметь в чужом городе не хотят. Они прислали разведку. Посмотреть, кто такой этот Петров, чем дышит, с кем встречается. Может, он курьер? Может, просто воришка-форточник, который случайно забрел в элитный дом?

Им нужно понять, представляет ли таксист из Серпухова угрозу для империи Каспаряна.

Они не знают, что внутри Гены сидит Макс Викторов.

Я достал из кармана телефон.

Руки сами вспомнили движения. Настройки. Приложения. Разрешения.

В двухтысячные, когда на мой первый серьезный бизнес наехали рейдеры, я спал с пистолетом под подушкой и менял сим-карты раз в неделю. Мой тогдашний начальник безопасности, параноик дядя Вася, учил меня искать «жучки» даже в кофеварке.

Я пролистал список программ. Вроде чисто. Никаких левых процессов, жрущих батарею. Никаких странных иконок.

Но это ничего не значит. Современный софт может сидеть глубоко в системе, маскируясь под обновление Андроида.

Я выключил телефон. Вынул симку.

Паранойя – это не болезнь. Это профессиональная деформация выживших.

Если они пасут адрес, то они могли поставить и технику. Прослушку в квартире? Вряд ли, слишком сложно проникнуть незаметно – бабушки у подъезда видят всё и всех.

Значит, пока только наружное наблюдение. Пассивный сбор информации.