Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 61 страниц)

Скрытая тоска. Такая, что даже интерфейсу приходится постараться, чтобы её разглядеть.

Мужчина достал телефон из внутреннего кармана пальто.

– Але, Виталь, – заговорил он громко, даже не подумав понизить голос. – Ну что, я же говорил? Подпишут. Куда они денутся… Да, рыба сегодня – огонь, я тебе говорю. Ты в следующий раз приезжай, я тебя свожу. Там такой коньяк, я тебе скажу… Да‑да, «Луи Тринадцатый», он самый…

Он хохотнул, потом ещё раз, продолжая говорить про какую‑то сделку, про то, как он «прижал Пашкину», про офшорную схему, которую кто‑то ему «принёс на блюдечке».

Женщина смотрела в окно.

Я поглядывал на неё в зеркало заднего вида короткими и осторожными взглядами. Она не поворачивала головы к мужу, не реагировала на его смех, не подключалась к разговору даже мимически. Просто смотрела в тёмное окно, на пролетающие фонари, а её пальцы перебирали кожаный ремешок сумочки.

Я знал этот жест. Его делают люди, которые давно перестали ждать, что их заметят, но не нашли в себе сил перестать быть рядом.

Мужчина наконец закончил разговор, сунул телефон обратно в карман пальто и с удовлетворённым вздохом откинулся на подголовник. Секунд пять он молчал, а потом повернулся к жене:

– Наташ, хороший же был вечер, а? Рыба огонь, правда же?

– Да, Лёш. Вкусно, – ответила она.

Три слова. Без интонации и поворота головы.

Интерфейс моргнул у меня перед глазами, как сработавшая вспышка. На языке проступил короткий металлический привкус – маркер диссонанса. Картинка не совпадала с фоном. «Вкусно» звучало как «не помню, что ела».

Лёша, видимо, привык к такой краткости. Он одобрительно хмыкнул, вытащил снова телефон и, ткнув в экран, погрузился в ленту новостей. Его лицо расслабилось в ту самую маску бытовой сытости, которую я тысячу раз видел у пассажиров.

А Наташа сидела.

Я ехал по ночному проспекту, держа ровно шестьдесят, и думал о супругах которые разделённы стеной.

Он был сыт и доволен. Она же была была пусть и рядом с ним, но совсем одинока.

Я не собирался вмешиваться с разбегу. За последние месяцы я научился одной вещи: люди открываются, когда сам момент этого требует. Я просто ехал и ждал сигнала.

И он пришёл.

Наташа вздохнула. Тихо и глубоко. Так вздыхают только когда душат внутри слёзы, которых у человека осталось меньше, чем он хотел бы.

Я повернул руль, выруливая на улицу Ленина, и сказал негромко, как бы в пустоту, глядя на дорогу:

– Хороший ресторан «Ферма». Я туда как‑то пару вёз. Лет по пятьдесят пять. Отмечали тридцатилетие свадьбы.

Лёша оторвался от телефона. Я видел в зеркале, как его взгляд скользнул ко мне с ленивым интересом сытого человека.

– Всю дорогу они со мной разговаривали, – продолжил я ровно. – Я спросил женщину – ну, любопытно же, когда люди столько вместе, – какой самый лучший подарок муж ей сделал за эти тридцать лет. И знаете, что она ответила?

Лёша хмыкнул:

– Ну, бриллианты небось или тачка какая‑нибудь. У моего знакомого жена на пятнадцатилетие «Кайен» получила.

– Не угадали, – я чуть сбавил скорость перед светофором. – Она сказала – лучший подарок был пару лет назад. В обычный вторник. Муж пришёл с работы, сел напротив и спросил: «Как ты?». И выслушал. Целый час без телефона в руках. Без «угу» и «интересно». Просто сидел и слушал.

Я замолчал, будто сосредоточился на дороге, краем зрения замечая, что в салоне что‑то изменилось.

Оранжевая скорлупа вокруг Лёши дрогнула. Это было похоже на то, как на поверхность воды падает камень – сначала рябь маленькая, у эпицентра, потом круги расходятся всё шире. Самодовольство не разбилось, нет. Но оно треснуло. Он моргнул – медленно, как человек, который проснулся не там, где засыпал.

А Наташа… Она впервые за всю поездку отвернулась от окна и повернула голову, посмотрев на меня через зеркало заднего вида. В её глазах вспыхнуло что‑то короткое и резкое. Болезненная надежда. Та самая, на которой люди обжигаются чаще всего, но до последнего продолжают надеяться.

Я не стал встречаться с ней взглядом. Просто смотрел на дорогу и ехал дальше.

Лёша кашлянул. В салоне повисла тишина.

Пять секунд. Десять.

Он убрал телефон во внутренний карман пальто. И это маленькое движение – я отсек его интерфейсом мгновенно – стоило ему внутренне больше, чем подпись под сегодняшним контрактом. Он только что впервые за вечер сделал жест в сторону своей жены.

Он повернулся к ней.

– Наташ, – голос у него стал другим. – Наташ… а ты как?

Она посмотрела на него.

Я видел в зеркале, как у неё дрогнула нижняя губа, она тут же прикусила её, восстанавливая контроль. Привычка за долгие годы брака.

– Я скучаю, Лёш, – сказала она тихо. – По тебе.

– Я… я же… – он замялся, и в ауре его что‑то рухнуло окончательно. Оранжевая скорлупа разлетелась на куски. – Наташ, я же вот он. Рядом.

– Ты рядом, – согласилась она. И чуть помолчала, подбирая слова, словно шла по тонкому льду. – Только тебя нет. Давно. А я скучаю по тебе, который был до всего этого. Который мне «Три товарища» читал на кухне, когда мы снимали однушку. Помнишь?

Ремарк. Чёрт возьми.

У меня что‑то дёрнулось внутри – не от интерфейса, а от собственной памяти. Того самого ноябрьского перелёта Москва‑Мале, где я читал Ремарка в бизнес‑классе и пытался обсудить книгу с Марго. Она же хлопала ресницами и говорила «мм, интересно». А эта женщина – вот эта, в меховой накидке, с ремешком в пальцах – много лет назад сидела с мужем на кухне съёмной однушки, и он ей читал вслух.

У меня защипало в глазах. Я моргнул, покрепче ухватившись за руль.

Лёша молчал долго. Секунд двадцать. В эти двадцать секунд в салоне «Кии» произошло больше, чем за всю дорогу.

Потом он протянул руку к ней. Не к её ладони – чуть выше, на предплечье. Взял. Не сжал – просто положил свою ладонь поверх её руки.

Наташа закрыла глаза. Я видел, как у неё на виске дрогнула жилка. Одна слеза всё‑таки выкатилась – она не стала её вытирать. Её ладонь медленно, осторожно повернулась под его пятернёй. Ладонь в ладони.

В интерфейсе я увидел, как их ауры потянулись друг к другу. Не слились сразу – слишком долго разделялись. Но начали искать друг друга. Медленно, словно два ручья, которые наконец нашли общее русло после того, как их много лет разводило разным рельефом.

Оставшиеся несколько минут пути мы ехали молча. Они так и сидели – её рука в его руке, а в зеркале я иногда ловил, как он склоняет голову и смотрит на неё. Просто смотрит, как будто впервые увидел.

На Лесной я остановился у подъезда. Лёша первым открыл дверь, вышел, обошёл машину и открыл ей. Помог выйти, протянув руку.

Подошёл ко мне со стороны водителя.

Он достал портмоне и протянул тысячную:

– Чаевые. Спасибо, водитель. За всё.

Я взял купюру и кивнул.

Он кивнул в ответ. Коротко, по‑мужски. И пошёл к жене, которая ждала его у двери подъезда.

Я проводил их взглядом. Когда он подошёл, она вложила свою ладонь в его. Дверь парадной хлопнула и они скрылись внутри.

Я посидел в машине минуту. На корне языка тлел тёплый сладкий привкус – карамель. Маркер чужой радости, которая только‑только зарождалась и ещё не знала, выдержит ли она завтрашнее утро, когда Лёша опять возьмёт в руки телефон. Может, не выдержит. Может, всё вернётся в старое русло.

Но сегодня, в этот вечер, они друг друга услышали.

Два человека. Один вопрос: «Как ты?». И целый мир, который они едва не потеряли между коньяком и офшорами.

Я медленно тронулся с места.

Иногда я вожу людей из точки А в точку Б. Иногда спасаю жизни – как того мужика, который ехал к мосту. А сегодня, возможно, спас чей‑то брак. И не знаю, что из этого сложнее.

Глава 20

Домой я добрался в начале второго, разделся в прихожей, повесил куртку, прошёл на кухню и на автомате включил чайник. Пить не хотелось, просто нужно было занять руки.

В груди всё ещё стояла теплота, которая бывает после глубокого контакта с чужой эмоцией. Как будто тебе на секунду открыли чужую дверь, и ты увидел их кухню, их фотографии на холодильнике, их маленький, тщательно выстроенный мир, а потом дверь закрылась, и ты остался снаружи с этим знанием один на один.

Я сел к столу, взял телефон и уставился на экран.

Контакт «Валерия».

Две минуты я смотрел на буквы и ничего не делал. Потом положил телефон экраном вниз. Идиот. Во втором часу ночи порядочные люди спят. Она тем более – у неё завтра стопудово какие‑то переговоры, или очередные совещания. Звонить сейчас – это ставить её в неудобное положение.

Макс в моей бывшей жизни никогда не задумывался о подобных глупостях. Набирал в любое время любой номер. На том конце всегда брали трубку – иначе теряли работу.

Я снова вертел телефон в ладони и никак не мог решиться.

Прошло, наверное, минут десять этого молчаливого торга с самим собой. Чайник давно вскипел и уже начал остывать. Я открыл мессенджер и написал короткий вопрос: «Привет, ты не спишь?».

Секунду я просто смотрел на экран и тут телефон завибрировал входящим звонком.

– Привет, – её голос в динамике был тихим. – Не сплю. А ты чего не спишь? Случилось что‑то?

– Привет, Лера. Только со смены, вот и не сплю.

– Вот и я тоже не могу уснуть. – Она коротко выдохнула и я по этому выдоху услышал, что она улыбается. – Слушай, ты только не смейся. Я уже минут десять держу телефон в руке и смотрю на твоё имя. Всё думала – позвонить, не позвонить. Ночь же. Мало ли, ты спишь. Или занят. Или ещё что.

Я молчал секунды две. На губах сама собой расплылась улыбка – такая дурацкая и широкая, которую хорошо, что она не видела. Потому что я только что делал то же самое.

– Лер, – сказал я, и голос у меня сел. – Ты не поверишь. Я сам тоже сижу с телефоном в руках и думаю, звонить тебе или нет. Решил что поздно и неудобно. Но сообщение всё же написал.

В трубке повисла тишина. Потом я услышал, как она тихо засмеялась. Не громко, а нежно. Смех был почти беззвучный, с выдохом.

– Дураки мы с тобой, Петров, оба два – сказала она наконец.

– Похоже на то.

– А что случилось‑то? – спросила она после паузы. – Чего звонить‑то хотел?

Я подумал, как ей ответить. Рассказывать про Лёшу и Наташу не хотелось – это было чужое, я не имел права нести это в наш с Лерой разговор даже как историю. Объяснять, что мне просто нужен был её голос после поездки тоже не хотелось. Слов не хватало.

– Ничего не случилось, – сказал я в итоге. – Лер, просто… поговори со мной. Ни о чём. Как день прошёл. Что ты ела. Что читала. Что за окном видно. Просто поговори.

На её конце было тихо несколько секунд. Я услышал, как что‑то зашуршало, наверное плед. Она, видимо, поудобнее устраивалась на диване.

– Хорошо, – сказала она мягко. – А день у меня был такой, Гена, что я тебе сейчас по пунктам расскажу…

И она начала рассказывать.

Про то, как утром в офисе кофемашина взбесилась и когда она проходила, та выплюнула капучино прямо на её белую блузку. Про то, как Костю – того самого Костю с поддельной подборкой она по‑тихому уволила, и секретаршу Юлю тоже, и сейчас ищет новую, и все кандидатки как на подбор либо дуры, либо стервы. Про новую помощницу Машу, которой тридцать два, она приехала из Нижнего и пашет, как три бывших вместе. Про то, что фисташковое мороженое у неё в морозилке кончилось, и это трагедия, потому что в «Азбуке вкуса» сегодня не завезли, а в других местах именно такого нет.

Я слушал и смеялся. Тихо, в пустую кухню. Снова щелкнул чайник и заварил себе ромашку. Пил маленькими глотками и слушал её.

Потом она спросила про мой день. Я рассказал ей про Олю и про «Диагност», про то, что Толян приспособился к ритму и уже сам без меня договаривается с поставщиками. Про Барона рассказал, как он утром нашёл в сугробе чью‑то варежку и отказывался её отдавать, а я на него ругался, что нельзя с земли подбирать, мол мало ли ему капельниц было.

– А я, знаешь, – Лера заговорила чуть другим тоном, более мягким, – я тут вчера в шкафу разбирала вещи и нашла книгу. Старую. Ремарка. «Три товарища».

У меня ёкнуло в груди.

– И? – спросил я.

– Ничего. Открыла, прочла страницу. Отложила. Потом снова взяла. Пока не дочитаю – не усну, наверное.

– Хорошая книга.

– Отличная, – сказала она. – Мне нравится.

Мы помолчали. Я допил ромашку. Она что‑то шуршала на том конце – может, ту же самую книгу листала.

– Лер, – сказал я тихо. – Ты знаешь, я сегодня одну пару вёз…

И я всё‑таки решил рассказать. Не подробно, без их слов, без его ответа – только общую канву. Муж и жена. Много лет вместе. Он – в телефоне. Она – в окне. И как один вопрос может решить многое.

Лера слушала молча. Когда я замолчал, она не отвечала секунд пять.

– Гена, – сказала она наконец. – Ты странный человек.

– Почему?

– Потому что другие таксисты возят пассажиров из точки А в точку Б. А ты возишь их через точку, которая может изменить их жизнь. Я тому яркий пример.

Мы говорили ещё минут двадцать. Уже ни о чём, правда. Валерия жаловалась, что её мастер по маникюру уехали на Пхукет. Я говорил, что хочу купить бабушке на день рождения, а Лера серьёзным тоном предложила «большую шаль из мериноса, потому что ей будет тепло и это практично, а не какой‑то там дурацкий новый пылесос».

– Лер, – я вспомнил один важный момент, который в чехарде событий упустил совсем. – Ты же меня тогда пригласила в офис, у тебя какие вопросы были…

– Да, решилось там всё само – поставщик взял на себя обязательства по выплате неустойки из‑за задержки товара.

– То есть всё уже нормально?

– Да, я узнала об этом, как арендодатель тот пришел.

Потом Лера рассказывала, что её подруга Маша – не помощница, а другая Маша, которая «давно Маша», – хочет её познакомить с каким‑то голландским инвестором, и Лера не знает, как отказаться.

– А ты откажись, – сказал я. – Просто: «Спасибо, не надо».

– Ага. Ты Машу плохо знаешь, – фыркнула она. – Она же не отстанет.

– Ну тогда скажи, что у тебя уже есть… кто‑то.

На её конце повисла пауза. Короткая, на полтора удара сердца.

– А есть? – спросила она тихо.

– Не знаю, Лер. – Я смотрел в тёмное окно кухни. – Мне кажется, что есть. Но это тебе решать.

Она помолчала ещё секунду.

– Есть, – сказала она просто. – Ладно, Петров. Иди уже спать. А то уже глаза слипаются, а завтра рано вставать.

Мы помолчали ещё чуть‑чуть, уже не наполняя эту тишину словами. Просто слушали друг друга через сто километров.

– Спокойной ночи, Гена.

– Спокойной, Лер.

Я положил трубку и посмотрел на экран. Мы проговорили час.

* * *

К четырём утра я всё‑таки заставил себя лечь. Диван скрипнул подо мной знакомо – он всегда скрипел в одном и том же месте, но новый топпер делал своё дело: поясница уже не кричала и тело погружалось в какое‑то ровное и мягкое тепло.

Я натянул одеяло до подбородка и повернулся на бок.

В голове крутились два образа. Наташа и Лёша у подъезда – её рука в его. И Лера на том конце трубки, которая держала телефон и десять минут решалась, звонить или нет. Два мира, две пары. А суть одна: люди друг другу нужны. И молчание между ними иногда дороже слов.

Глаза закрылись сами.

* * *

«Диагност» перестал быть местом, куда люди заглядывают из любопытства. Теперь к нам ехали, записавшись за три‑четыре дня, а то и за неделю.

Я стоял у входа в бокс с утренней чашкой чая и смотрел, как Толя принимает уже третью машину за утро. Это был Ford Focus, хозяйка – женщина лет сорока в зимней куртке. Она объясняла Толяну что‑то про «стучит слева снизу, когда на кочке», и Толян кивал с тем выражением, которое у него бывает, когда он уже всё понял, но даёт человеку выговориться.

Я зашёл в бокс. Толя крутился под машиной, а женщина отошла в сторону позвонить.

– Толь, – сказал я тихо. – Ты зашиваешься. Седьмой день подряд ни одного свободного часа. Ты вчера до полвторого ночи «Пассат» доделывал, потому что обещал кому‑то там.

Я посмотрел на него. Под глазами у Толяна залегли те же тени, что я видел у Гены в зеркале в первые недели после переселения. Он тянул лямку на чистом упорстве, а это ресурс невосполнимый.

– Ну я ж справляюсь, – буркнул он.

– Толя, – сказал я, и в голосе у меня прорезались интонации Макса. – Слушай сюда. Или ты сегодня вечером сбрасываешь мне три кандидатуры на помощника, или я сам найду, а ты будешь с ним работать. Выбора у тебя нет.

Он моргнул.

– Ген, я…

– Помощник. Можно приходящий. Можно на полставки. Можно студент из колледжа – хоть старшекурсник, хоть выпускник. Главное – руки и голова. Обучишь за месяц, оформим испытательный срок, дам ему нормальную зарплату. Не будет тянуть – попрощаемся. Но без помощника ты у меня уже через две недели ляжешь, и работать будет некому. Я так не хочу.

Толя долго молчал. В его ауре я увидел сложную смесь: благодарность, смущение, и где‑то под ними – облегчение, которое он пытался скрыть.

– Есть парень, – сказал он наконец. – Сосед по гаражу моего тестя. Серёжа. Ему тридцать два, отслужил, закончил колледж по автомобилям. Руки толковые, голова на месте. Только тихий очень.

– Тихий – это хорошо. Тащи его завтра.

– Ладно.

Он кивнул и отвернулся к «Фокусу».

* * *

Отзывы множились сами собой, без моего участия. На «Яндекс. Картах» у «Диагноста» стояло тридцать два отклика и рейтинг 4,9. Последние восьмёрки спустили только потому, что кому‑то показалось, что я «слишком резко разговариваю по телефону». Ну, резко и резко, Бог вам судья. В «Авито» было восемнадцать отзывов – там люди писали длиннее, с фотографиями и сравнениями.

А в «Серпухов Онлайн» жила целая ветка «Кто был в „Диагносте“? Делимся опытом», там Оля постаралась и даже отвечала вежливо на комментарии.

Чуть позже, Оля выложила пост, который мы с ней обсудили ранее по телефону. Короткое видео – минута двенадцать. Толя стоит у верстака, на ладони у него лежат две прокладки и пара сальников. Говорит просто, своим обычным неторопливым голосом:

«Клиент приехал, говорит, мол, сказали: рулевая рейка под замену, двадцать две тысячи деталь плюс двенадцать работа. А её, бывает, достаточно перебрать. Ремкомплект – тысяча рублей. Работа – три с половиной. Это не всегда возможно, но почти всегда стоит попробовать. Считайте разницу сами».

За двое суток видео набрало три тысячи просмотров. Для Серпухова это был тираж.

* * *

Про Дроздова я узнавал по обрывкам.

Панкратов, встретивший меня в пятницу в кафе у ЦОДД, рассказал, что в администрации «какая‑то вялая тишина» – Олег Константинович второй раз подряд пропустил комиссию по дорожному хозяйству, что раньше никогда не делал. Толя, заехавший за запчастями к бывшему знакомому из «Драйв‑Сервиса», вернулся с новостью, что у них в сервисе тишина, клиентов стало меньше, мастер‑приёмщик обзванивает постоянников и предлагает скидки.

– Двадцать процентов, Ген, – хмыкнул Толя, устраиваясь на ящике у верстака. – Им никогда не давали скидок. Принцип был – «мы держим цену, клиент никуда не денется». А теперь обзванивают.

– Пусть обзванивают, – хмыкнул я.

Вечером позвонил Герман Аркадьевич. Его голос в трубке был всё такой же ровный и размеренный, с той неторопливой оттяжкой, которая присуща людям, умеющим молчать в нужный момент.

– Геннадий, – сказал он. – По Лосеву есть подвижки. Следователь запросил у «Драйв‑Сервиса» документы о его трудоустройстве. Они предоставили – табель, трудовой договор, приказы. Теперь связь между ним и компанией подтверждена официально. Это означает, что Дроздов как директор и учредитель формально несёт ответственность за действия сотрудника. Пока – как работодатель, но это только первая ступень.

– А Семён?

– Семён отрицает. Говорит, Лосев действовал по собственной инициативе, чтобы выслужиться. Но подписка о невыезде продлена. Следователь не торопится, и это хорошо – он копает. Я даю ей материалы дозированно: сегодня – один документ, завтра – видео, послезавтра – запись разговора. Она видит, что у нас позиция подготовлена, и работает спокойно.

– Дроздов что‑нибудь предпринимает?

Ройтман коротко хмыкнул – это был у него такой смех.

– Его адвокат звонил мне сегодня днём. Прощупывал почву насчёт мирового соглашения. Спросил, «на что согласен ваш клиент». Я ответил: «Мой клиент открыт к диалогу, но только после публичного признания».

Я чуть не поперхнулся чаем.

– Публичного признания? Там уголовка, Герман Аркадьевич!

– Геннадий, вы же понимаете, что это переговорная позиция. Никто не ждёт, что Дроздов лично выйдет с повинной. Но, озвучивая такие требования, мы заставляем их раскрыть свою. А дальше по обстоятельствам.

– Понял, спасибо.

– Я делаю свою работу, Геннадий. Очень хорошо оплачиваемую, позволю себе напомнить.

– Кстати об этом. Куда вам перевести?

Пауза.

– Геннадий, вы же не спрашивали суммы моего гонорара.

– Не спрашивал. Но работаете вы не бесплатно, а я не люблю быть должен. Реквизиты и сумму скиньте в смс.

– Хорошо, – после короткой паузы сказал он. – Скину.

Мы распрощались. Я положил трубку и сделал ещё глоток чая.

* * *

Вечером я вышел погулять с Бароном. Тамара Ильинична с утра уходила на смену в поликлинику и возвращалась ближе к восьми, и в эти «окна» я забирал пса.

Мы обошли наш двор по привычному маршруту – мимо четвертого подъезда, через детскую площадку, к лавочке у старого тополя. Барон обнюхивал слегка подтаявшие сугробы, не отвлекаясь на всякие варежки, хотя по глазам видел, что желание было. Я расстегнул куртку, сел на лавку, подставив лицо холодному воздуху.

Барон лёг у моих ног, положил свою лобастую голову на мой ботинок и вздохнул. Глубоко, собачьим своим вздохом, в котором было всё – и усталость за день, и довольство, и теплая собачья любовь к тому, на чьем ботинке он лежит.

Интерфейс затих. Как всегда рядом с ним.

Я сидел и просто слышал двор. Где‑то на втором этаже работал телевизор – доносился приглушенный звук какой‑то рекламы. Валерьич как обычно курил в своем окне. Снег хрустел под сапогами мимо проходившей женщины с авоськой.

А в остальном было тихо.

И вот, в этой тишине, мне захотелось просто подумать.

Без плана. Без интерфейса. Без Максовой стратегии. Без Гениного выживания. Просто сидеть и позволить мыслям разобраться самим.

Несколько месяцев назад меня убили.

Мысль была сухая и без пафоса. Я констатировал её так, как в отчёте отмечают дату события. На Мальдивах, под водой, в кислородной маске, которая не подавала воздух. Редуктор, который не работал. Запасной баллон, из которого выкачали всё до молекулы. Артур Каспарян, скорбно улыбающийся на камеры. Марго рядом с ним. В какой‑то момент закралась мысль – а может, Марго была не при чем? Но я тут же отогнал её. Она была чуть ли не основной исполнительницей. А еще был Ланской, подписывающий документы дрожащей рукой человека, который знал, что делает.

Они всё рассчитали. Они не просто меня убили – они сделали это аккуратно, подстраховавшись, с последующим плачем на камеры, с пиар‑статьями про «трагическую потерю талантливого бизнесмена». Я бы, честно говоря, оценил исполнение, если бы жертвой был не я.

Барон чуть приподнял голову, посмотрел на меня и снова опустил. Ему было абсолютно плевать, кто меня там убил. Ему важнее было то, что я сижу и моя нога тёплая.

Сегодня у меня есть автосервис.

Я посмотрел на огонёк сигареты Валерьича. Потом перевёл взгляд на окно Тамары Ильиничны – там горел мягкий жёлтый свет, она, наверное уже пришла домой и снова пекла что‑нибудь.

Толян. Механик, которого в «Драйв‑Сервисе» держали за «неудобного честного» и сливали самую тяжёлую работу, платя в полтора раза меньше, чем он стоил. Теперь Толян получает больше и работает в своё удовольствие.

Оля. Вдова человека, которого сожгли заживо в моём гараже. Мать, которая вытянула себя из депрессии и теперь ведёт соцсети с такой уверенностью, словно делает это всю жизнь.

Бабушка Зина. Она жива. Она бодрится, боевая, с Маркизом, с пирогами, с соседкой Валей, с раздражающе‑навязчивой Людой. Она живёт своей жизнью в Дубках, и ни на что их не променяет.

Валерия. Я улыбнулся в темноту. Валерия на другом конце Москвы, в своём доме, где в шкафу теперь лежит ремарковская книга и в морозилке, навреное, уже снова стоит фисташковое мороженое.

А ведь я раньше ничего этого не имел.

Мысль пришла и осталась висеть.

У меня было всё – в смысле, материальное всё. Жилье с видом на Кремль из окна. Гараж с парком машин, на половине из которых я и не ездил. Сорок две пары костюмов. Часы за двенадцать миллионов. Яхта в Монако, которую я видел живьём трижды.

И ничего из этого не имело веса.

Деньги, как я теперь понимаю, были анестезией. Не источником радости – обезболивающим. Я не был ни счастлив, ни несчастен. Я был в коконе. Толстом и прозрачном, из цифр, контрактов, совещаний и статусных вещей. Этот кокон так плотно меня обволакивал, что я не слышал собственных шагов, не чувствовал прикосновений и не различал лиц окружающих – они все сливались в один обобщённый образ «те, кто что‑то от меня хочет».

Когда я умирал под водой, осознавая предательство Марго и Артура, я помню, что в голове не было ни единой мысли о том, кого мне будет жалко потерять. Только гнев. Только осознание, что меня предали и обокрали.

Потому что терять было некого.

Барон снова пошевелился. Я провёл ладонью по его голове – шерсть густая, под пальцами чувствовалась собачья тёплая жизнь.

Сейчас я чувствую всё.

Ночной мужик у подъезда, закуривающий с фильтром в зубах. Усталость официантки в кафе, где мы с Лерой пили чай. Тоска женщины в салоне моей машины, которая скучала по мужу, сидящему рядом. Радость Тёмки, когда он разворачивал подарок. Страх пацана, которого бил отчим.

И всё это проходит через меня. Душит чужими слезами. Трясёт чужим гневом. Давит чужой безнадёгой. Горло, иногда, к вечеру горит от того, сколько я за день переношу чужой боли, которую лишь иногда удается исправить, но не забыть.

Я живой.

Вот в этом вся разница. Макс Викторов в пентхаусе был функцией – функцией денег, империи, функцией собственной биографии. Он двигался по расписанию, принимал правильные решения, ел в правильных ресторанах, спал с правильными женщинами, а его, как человека, там не было.

А Гена Петров есть.

И вот он я. Сижу на лавке, рядом лабрадор, на запястье Casio, в квартире – диван с топпером и мультиварка. На карте есть деньги, на криптокошельке – остаток в сорок семь биткоинов, из которых я за год выведу в лучшем случае два. За плечами – сервис, который приносит прибыль, бабушка, которая ждёт меня на день рождения, женщина, которая засыпает с книгой Ремарка, механик, который мне верит, и собака, которой плевать на мою биографию.

Это не понижение.

Я сказал это себе вслух, тихо, шёпотом – проверяя, как звучит.

– Это не понижение.

Барон чуть приподнял ухо. Прислушался.

Как это называется… Переустановка. Как будто систему форматировали, удалили все вирусы, выгрузили лишний софт и поставили чистую ОС. Тот же я – те же рефлексы Макса, та же логика, та же способность видеть людей насквозь. Но интерфейс другой. В прямом и в переносном смысле.

И в этом интерфейсе всё видно лучше.

Мне не хочется обратно.

Мысль ударила меня неожиданно, в поддых, и я замер с ладонью на голове Барона.

Если завтра мне предложат щелчком пальцев вернуть всё обратно. Тело Макса (живое и целое, на Мальдивах, до того рокового погружения). Пентхаус. Холдинг. Яхту. Сорок две пары костюмов. Репутацию, миллиарды и статусы…

Я не уверен, что соглашусь.

Потому что там, в старой системе, меня ждёт Каспарян с его бархатистым баритоном. Марго, которая умеет изображать скорбь на камеру. Совет директоров, который голосует, сверяясь с моим выражением лица. Журналисты, которые пишут про меня статьи, не прочитав ни строчки из того, что я говорю. И пустота. Огромная, блестящая и удушающая пустота.

А здесь – Барон, который сейчас поднимет голову и посмотрит на меня, чтобы проверить, не собрался ли я домой. Бабушка, которой нужно купить подарок. Толян, которому завтра надо сказать, что я одобряю Серёжу. Оля с её постами. И Валерия. Улыбка расплылась сама собой.

Господи, какая нелепая жизнь.

И какая она моя.

– Ну что, дружище, пошли?

Барон встал, потянулся – передними лапами вперёд, задницу в небо и вильнул хвостом. Я поднялся с лавки, отряхнул снег с джинсов. Холод успел забраться под расстегнутую куртку.

Я пошёл к подъезду, Барон рядом, чуть отставая, потому что ещё раз решил проверить сугроб у тополя.

В подъезде пахло пирогом. Тамара Ильинична, значит, всё‑таки испекла. С мясом сегодня, судя по всему.