Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 61 страниц)

Я замолчал. Мне не нужно было добивать. Интерфейс показывал всё, что мне требовалось знать.

Бородач сидел, уставившись в одну точку на столе. Серая муть в его ауре дрогнула и начала медленно менять оттенок. Ржавая злость гасла, как угли, залитые водой. На её месте проступило нечто сырое и мятое – цвет мокрого картона. Он просчитывал. Он понимал. Год судебных тяжб, замороженный участок, банк, который не станет ждать и начнёт процедуру по залогу, пока его земля будет висеть в правовом вакууме. Конкурент Валерии, который предложил ему кэш на закрытие кредитной линии, через месяц найдёт площадку у кого‑нибудь посговорчивее. И бородач останется один на один с банком, с пустым складом и с проигранным судом.

Юрист молчал. Его пальцы больше не барабанили по столу. Он сидел, прижав ладони к коленям, и смотрел на своего доверителя, ожидая реакции. Красный азарт в его ауре выцвел до бледно‑розового, и в этом выцветании я почувствовал профессиональное признание. Он понял, что его подготовили к шахматной партии, а на доску вышел игрок другого уровня.

– Кроме того, – я добавил негромко, – публичный иск к депутату или к владельцу земли, у которого участок в залоге, – это всегда интересная история для местных СМИ. Журналисты любят такие сюжеты. Честный бизнес против произвола арендодателя. Народу нравится болеть за слабую сторону.

Я не упомянул ни одного конкретного издания. Просто обозначил контур.

Бородач медленно поднял голову. Его взгляд наконец сфокусировался на мне. В серой мути его ауры, как крошечный пузырёк воздуха, поднимающийся со дна, мелькнуло прозрачно‑голубое пятнышко. Прагматизм. Он начал искать выход, а не победу. И это был переломный момент.

– Послушайте, – он заговорил медленнее, чем раньше. Голос утратил барскую размеренность, стал суше. – Я не хочу судов. Мне суды не нужны. Я бизнесмен, а не…

Он не закончил. Юрист рядом чуть подался вперёд, готовый перехватить инициативу, но бородач жестом остановил его.

– У меня есть обязательства, – продолжил Игорь Анатольевич, и в этом слове «обязательства» я услышал скрежет зубов. – Финансовые. Текущая ставка аренды мне… не покрывает определённые расходы.

Вот оно. Он сам протянул мне нить.

Лера рядом со мной выпрямилась. Я чувствовал, как напряжение в её теле сменяется чем‑то другим – собранностью. Она поняла, куда я веду, и молча подхватила.

– Игорь Анатольевич, – Лера заговорила ровно, без единой ноты торжества. Умница. – Я готова обсудить корректировку ставки. На разумных условиях. Пролонгация договора на три года с фиксированной индексацией. Вы получаете стабильный и предсказуемый денежный поток, который можно предъявить банку как гарантию обслуживания кредита. Мы получаем площадку и спокойствие.

Она произнесла это так, что со стороны казалось – она предлагает ему одолжение. Ни намёка на то, что минуту назад он пытался выставить её на улицу.

Юрист посмотрел на своего клиента. Бородач молчал секунд десять, а потом медленно кивнул.

– Двадцать процентов к текущей ставке, – произнёс он глухо. – И пролонгация на пять лет.

– Пятнадцать процентов, – ответила Лера мгновенно. – Три года с правом продления. И пункт семь‑три мы перепишем совместно, с обоюдными гарантиями.

Бородач посмотрел на юриста. Тот едва заметно пожал плечами – жест, который означал «позиция проиграна, берите что дают».

– Ладно, – Игорь Анатольевич выдохнул, и с этим выдохом из его ауры хлынуло тёплое облегчение. Грязно‑жёлтая тревога отступила, уступив место серой, но уже спокойной усталости. – Пятнадцать. Три года. Пусть ваши юристы готовят допсоглашение.

Лера кивнула. Коротко и сухо, как будто речь шла о заказе канцелярии.

– Екатерина, – она повернулась к женщине в сером пиджаке, – подготовьте проект допсоглашения к завтрашнему утру. Все условия – в протокол.

Женщина кивнула, уже стуча по планшету. Молодой парень рядом с ней закусил губу, скрывая улыбку.

Бородач поднялся. Юрист собрал бумаги в портфель – быстро, без лишних движений. Они ушли, не прощаясь за руку. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Костя всё ещё стоял. Он был белее той стены, у которой прижился за последние двадцать минут. Его аура полыхала фиолетовой паникой – он понимал, что наступил его черёд.

Лера медленно повернулась к нему. Она не повысила голос. Она просто посмотрела – тем самым взглядом, от которого у подчинённых обычно пересыхает во рту.

– Константин, – произнесла она. – Расчёт в этой папке. Откуда там появилась базовая ставка аренды меньше на двадцать процентов? Кто тебя попросил это подготовить?

Парень сглотнул. Кадык дёрнулся вверх‑вниз, как поплавок на волне.

– Валерия Сергеевна, я… Мне сказали… – он покосился на дверь, за которой только что исчезли визитёры. – Их юрист звонил вчера, попросил сверить цифры, и я подумал…

– Ты подумал, – повторила Лера без всякого выражения. – Хорошо. Сколько тебе за это заплатили?

Константин опустил глаза.

– Заявление на стол Екатерине. Сегодня.

Костя открыл рот, но ничего не произнёс. Развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась.

В кабинете стало тихо.

– Мы… тоже пойдем? – женщина произнесла это неуверенно.

– Да. Спасибо, – кивнула Валерия.

Они вышли, тихо прикрыв за собой дверь.

Мы остались одни.

Лера закрыла глаза. Я видел, как оранжевая решимость в её ауре медленно гаснет, уступая место глубокой, изнуряющей серости. Она держалась на чистом адреналине всё утро, и сейчас тело начало предъявлять счёт.

– Как? – спросила она, не открывая глаз. – Как ты узнал про залог?

Я подошёл к графину с водой и налил ей стакан. Поставил на стол. Кружок лимона медленно закрутился на поверхности.

– У него дорогие часы, но манжет на левом рукаве чуть обтрёпан с внутренней стороны. Костюм сшит на заказ, но носит он его каждый день – ткань залоснилась на локтях. Человек, который зарабатывает достаточно, покупает второй костюм. Тот, кто зарабатывает и тратит больше, чем может, – носит один, пока тот не сядет. А земля в Подмосковье – первое, что закладывают, когда нужен быстрый кредит. Остальное – арифметика.

Лера открыла глаза и посмотрела на меня. Долго. Её взгляд был таким, от которого Гена Петров отвёл бы глаза, а Макс выдержал бы без единого мускульного движения. Я выдержал.

– Секретаршу тоже проверь. Она работает не на тебя.

Лера поставила стакан на стол. Оранжевые вспышки в её ауре вернулись – ярче и чуть злее, чем были.

– Откуда…

Она смотрела на меня ещё три секунды. Потом губы дрогнули, и она рассмеялась – тихо и устало, но искренне.

– Ты невозможный человек, Петров.

Валерия медленно откинулась на спинку кресла и долго смотрела на меня, а в её интерфейсе расцветал ослепительно‑золотой цвет. Это была не просто благодарность. Это был восторг пополам с искренним и каким‑то детским изумлением.

– Кто ты такой на самом деле, Гена Петров? – тихо спросила она.

Я лишь пожал плечами, чувствуя, как в висках начинает пульсировать знакомая боль – цена за такое глубокое погружение в интерфейс.

Глава 17

Валерия отодвинула стакан. Встала медленно, будто проверяя, держат ли её ноги после последнего часа. Обошла стол. Я не успел понять, что она собирается делать, – и, наверное, в этом было всё дело. Не успел выставить щит, подобрать подходящую позу, выбрать правильное выражение лица. Макс внутри меня, привыкший просчитывать женщин на три хода вперёд, впервые за долгое время опоздал.

Лера подошла вплотную. От неё пахло чем‑то свежим, цитрусовым, с тёплой нотой древесины где‑то на дне – парфюм, в котором не было ни грамма той приторной атаки, к которой привыкли мои ноздри после Люды Дубки. Она подняла ладони и положила их мне на плечи – осторожно, словно проверяя, не рассыпется ли человек, стоящий напротив, от простого прикосновения.

А потом обняла. Крепко, без полумер, уткнувшись лбом мне в ключицу.

Я замер. Куртка на мне была грубой, джинсы – помятыми, от меня наверняка пахло бензином, который вчера плеснул из бака из‑за сломанного отсекателя. А она прижималась ко мне так, будто под этими тряпками стоял не Гена Петров, а кто‑то, ради кого стоило забыть про идеальную укладку и отглаженный костюм.

Через ткань куртки интерфейс выдал мне то, что словами не передаётся. Золотая волна благодарности, которая катилась снизу от живота к грудной клетке. Тонкая и пронзительно розовая жилка чего‑то очень личного, с чем я, честно говоря, не знал, что делать. И под всем этим – ровное и тёплое сапфировое свечение, похожее на глубокую воду, в которую человек наконец‑то решился опустить ноги после долгого марафона по раскалённому песку.

Она чуть отстранилась и подняла голову. Я увидел её глаза совсем близко – зелёные, с крошечными золотыми крапинками у зрачка, которых я раньше не замечал.

И поцеловала.

Не как в кино, не как те женщины, которых Макс Викторов когда‑то раскладывал по номерам отелей с видом на море. Её поцелуй был крепким, серьёзным, без спешки и без игры. Губы у Леры оказались тёплыми и чуть солёными – видимо, она не раз закусила их, пока шла вся эта разборка.

Моя рука сама легла ей на поясницу. Через пиджак я чувствовал, как у неё вздрогнули мышцы.

Лера оторвалась от меня на несколько секунд, выдохнула куда‑то мне в подбородок и тихо сказала:

– Я ведь, Гена, хотела тебя просто увидеть. – Она усмехнулась, и усмешка вышла совсем не деловая, а какая‑то девчачья и беззащитная. – Позвать на кофе. Спросить, как ты. А ты тут… профи. Настоящий, мать твою, профи. Спасибо. – Она улыбнулась.

Я не знал, что отвечать. Всё, что бы я сейчас ни сказал, прозвучало бы либо слишком легковесно, либо слишком банально. Поэтому я просто медленно кивнул и коснулся губами её виска – там, где у самого края волос кожа была совсем тонкой и пахла уже не парфюмом, а ей самой.

– Пойдём пройдёмся? – предложил я.

– Пойдём.

* * *

Москва встретила нас вечерним холодом. Воздух был сухой и колючий. Где‑то над крышами дрожали низкие огни.

Мы вышли на набережную и пошли не спеша. Одна рука Валерии была в кармане пальто, вторая – в моей. Её ладонь была чуть прохладной.

На той стороне горел Москва‑Сити. Башни стояли плотной кучкой, подсвеченные изнутри. Отражение ломалось в чёрной воде реки на тысячу мерцающих осколков. В прошлой жизни я жил в одной из этих башен. На сорок шестом этаже, с панорамным окном, из которого Кремль казался игрушечным. Сейчас я шёл по другому берегу и пытался рассмотреть свои бывшие окна снаружи. Внутри ничего не шевельнулось. Только тихое удивление – как, оказывается, красиво это смотрится, когда ты не внутри стеклянной коробки.

– О чём думаешь? – спросила Валерия, повернув ко мне голову.

– О том, что с этой стороны реки Сити красивее, чем с той.

Она хмыкнула:

– Вот уж не знала, что ты философ набережных.

– Я не философ. Я таксист, – я хмыкнул. – Мы набережные наблюдаем профессионально. По три раза за смену возим туда‑сюда пассажиров с чемоданами.

Она засмеялась.

– Чем сейчас зачитываешься? – спросил я, чтобы продлить эту лёгкость.

– Мураками, – ответила она, и в голосе мелькнуло смущение, как у человека, который признаётся в любви к чему‑то слегка попсовому. – «Хроники заводной птицы». Уже в третий раз. Каждый раз нахожу что‑то новое. А ты?

– Я… – я задумался на секунду и честно пожал плечами. – Знаешь, последнее время читать абсолютно некогда.

– А последнее что читал?

– Ремарк. В ноябре, – я вспомнил, как в бизнес классе Москва‑Мале читал «Триумфальную арку» и потом пытался обсудить стойкость духа в нечеловеческих условиях с Марго, но та лишь абсолютно непонимающе хлопала глазами.

Она посмотрела на меня с удивлением, а потом чуть прижалась плечом к моему.

Мы дошли до ступеней, спускающихся к самой воде. Где‑то в стороне проехал электробус, впереди, ниже по набережной, молодая пара фотографировалась на фоне Сити – девушка в красном пальто подпрыгивала, парень пытался поймать её в кадр и смеялся.

– Музыку любишь? – спросил я.

– Джаз, – сказала Лера без паузы. – Скандинавский. Есть такой пианист, Тор Густафсон, – он играет как будто шёпотом. Включаешь его в машине, когда стоишь в пробке на Садовом, и пробка перестаёт бесить.

– А я – старый джаз, – ответил я. – Винил. Майлз, Колтрейн, Монк. Это ещё из прошлой… в смысле, раньше слушал. Я запнулся. Чуть было не проговорился. Лера не заметила – или сделала вид, что не заметила, – и это было хорошо с её стороны.

– У тебя странное прошлое, Гена, – сказала она вполголоса, глядя на воду. – Иногда мне кажется, что ты жил не одну жизнь, а две. И во второй решил начать заново.

Я посмотрел на неё. На её профиль, на чуть порозовевший от мороза кончик носа, на прядь волос, выбившуюся из‑под шапочки.

– Ты не представляешь, насколько ты близка, – сказал я.

Она не переспросила. Просто крепче сжала мою ладонь.

Мы прошли ещё немного молча. Под ногами скрипел снег, смешанный с песком. Где‑то над головой пролетела стайка голубей, и затерялись между деревьями.

– Я тебе расскажу одну вещь, – вдруг сказала Лера. – Только не смейся.

– Обещаю.

– Мне было семнадцать. Я приехала в Москву из Воронежа. Поезд‑плацкарт, нижняя полка у туалета, потому что билетов других не было. Чемодан на колёсиках, из тех, у которых одно колесо вечно заедает. И сто двадцать рублей в кармане – я до сих пор помню, потому что пересчитывала их всю дорогу.

Она замолчала, глядя куда‑то поверх реки.

– И вот я вышла на Казанском вокзале. Утро, туман, огромная площадь, люди бегут во все стороны, никто на меня не смотрит. А я стою с этим чемоданом и понимаю, что этому городу плевать. Плевать, приехала я или нет. Плевать, выживу я или вернусь обратно через неделю. И знаешь, Гена, я заплакала. Но не от страха. Я заплакала от злости.

– От злости?

– Ага. – Она коротко усмехнулась. – Я стояла и ревела, а в голове у меня крутилась одна фраза. Я, кажется, её вслух повторяла: «Ты на меня посмотришь. Ты, на меня ещё посмотришь». Я имела в виду Москву. Я тогда поклялась себе, что заставлю этот город меня заметить.

Я слушал её и чувствовал, как внутри что‑то медленно разворачивается. Я знал эту клятву. Её давал каждый, кто начинал с нуля и не собирался умирать у подножия. Я сам её давал – где‑то в девяносто седьмом, в съёмной комнате за МКАДом, где обои отходили от стены полосами, а на кухне по очереди с двумя соседями стояла одна кастрюля.

Она – как я. Начала с нуля. Только я начал дважды. И второй раз тяжелее, потому что знаешь, каково наверху. И помнишь, как больно оттуда падать. Знаешь, сколько этажей у падения. И сколько из них – твои собственные.

– И что, – спросил я тихо, – посмотрела?

– Посмотрела, – ответила она так же тихо. – Только теперь я иногда сама у нее прошу: отвернись, пожалуйста, хоть ненадолго. Очень устала, чтобы на меня всё время смотрели.

Я не ответил. Просто поднёс её ладонь к губам и коротко подцеловал. У Леры дрогнули пальцы.

* * *

Кафе на углу мы нашли не специально. Просто в какой‑то момент холод добрался до поясницы, и Лера сказала: «Давай сюда». Из‑за запотевших окон пробивался тёплый, янтарный свет, и на подоконнике лежал толстый рыжий кот, очень похожий на бабушкиного Маркиза. Кот смотрел на улицу с выражением абсолютного достоинства.

Внутри пахло корицей, жареным хлебом и чем‑то ещё – может, воском от свечей в бутылках из‑под «Кьянти», расставленных по столам. Потолок был низкий, деревянный, с чёрными балками. Человек пять посетителей, негромкая музыка – кажется, Бил Эванс, а может, я уже подгонял реальность под свой вкус.

Мы сели у окна. Официантка, молодая, с косой набок, улыбнулась нам без дежурного лоска – простая рабочая улыбка.

– Мне травяной, – сказал я. – Без сахара.

– Зелёный с жасмином, – Лера скинула шарф на спинку стула. – И что‑нибудь сладкое к чаю, на ваше усмотрение.

Девушка ушла. Мы остались вдвоём в этом тёплом углу, где свеча в бутылке бросала на скатерть дрожащее пятно.

Как только принесли заварник с чаем, Валерия тут же обхватила чашку ладонями. Просто по привычке – руки тянулись к теплу. Я смотрел на её пальцы, на тонкое кольцо на среднем – никакого бриллианта, просто серебряный ободок с едва заметной гравировкой.

– Знаешь, – сказала она, не поднимая глаз, – я привыкла к тому, что вокруг меня крутятся мужчины, которым что‑то от меня нужно.

Я молчал.

– А ты, – она наконец подняла глаза, – ты первый, кто… я даже не знаю, чего ты хочешь, Гена. Ты отказываешься от работы. Ты ни разу не попросил денег. Ты не пытаешься меня удивить тем, чем обычно пытаются удивить. Ты просто… есть.

Принесли сладкое. Девушка поставила блюдце с двумя десертами и ушла.

Я обхватил свою чашку. Подумал секунду. Посмотрел Лере прямо в глаза.

– Лер, – сказал я, и мой голос прозвучал тише, чем я рассчитывал. – Я хочу сидеть вот так. С тобой. В этом кафе. Чтобы ты хоть час не думала о контрактах. О штрафах. О том, кто из твоих людей продал тебя и за сколько. Чтобы ты просто пила свой чай с жасмином и вспоминала, как это – когда никуда не надо. Это всё, чего я хочу. Прямо сейчас. Остальное – приложится.

Она молчала долго. Смотрела на свечу, на её живой, неровный язычок, и что‑то в ней медленно оседало – как муть в стакане воды, когда ты наконец перестаёшь его трясти.

Интерфейс не нужно было даже напрягать. Я видел это не цветом – я видел это в каждой ее мимике и движении. Плечи, которые опустились. Уголок рта, который перестал держать корпоративную улыбку. Как она вдохнула, а затем медленно выдохнула.

Она протянула руку через стол.

Я взял её ладонь.

И в эту секунду – чёрт его знает, как это работает, я до сих пор не разобрался, – интерфейс мне выдал такое, от чего у меня на миг перехватило горло.

Это была не та подсветка, к которой я привык. Не цвет. Не тег. Не вкус на языке и не температура. Через её пальцы в мои пошёл тонкий, совершенно чистый поток – словно кто‑то взял и открыл передо мной окно в комнате, где всё это время сидели, забившись в угол, маленькая девочка с чемоданом на колёсиках и взрослая усталая женщина, и они обе молча смотрели на меня и ждали, что я не уйду.

Я не смог вдохнуть секунды три. Просто держал её руку и надеялся, что она не заметит, как у меня на пульсе в виске пошла лишняя волна.

– Ты так смотришь, – сказала она тихо, – как будто что‑то увидел.

– Увидел.

– И что?

– Расскажу, – пообещал я. – Когда‑нибудь. Не сегодня.

Она кивнула. Не стала спрашивать. И это снова было по‑ней – она умела ждать.

* * *

Обратно шли ещё медленнее. Машины где‑то за нашими спинами шуршали по набережной, и этот шорох был похож на волну, которая всё никак не докатится до берега. Сити продолжал гореть.

Мы не говорили. Нам просто было хорошо – как в шерстяном пледе, в который завернулись двое, не спрашивая друг у друга разрешения.

Я думал о странной вещи. О том, что Макс Викторов всю свою первую жизнь воевал за моменты – переговоры, сделки, контракты, каждая секунда стоила денег и просчитывалась в таблицах. Он коллекционировал достижения, как некоторые коллекционируют марки. И вот я иду сейчас по набережной Москвы‑реки, держу за руку женщину, которая не принесёт мне ни доли процента, ни связи, ни протекции, – и это единственный момент за две моих жизни, который я хочу положить в карман и носить с собой.

Я посмотрел на Леру. Она почувствовала мой взгляд и улыбнулась – не поворачиваясь, только уголком рта.

– Что? – спросила вполголоса.

– Ничего. Просто.

– «Просто» – самое подозрительное слово у мужчин.

– Ну, тогда – не просто. Я думал, что мне впервые за очень долгое время очень хорошо.

Она остановилась. В одном шаге от меня. Посмотрела прямо.

– Мне тоже, – сказала она.

И мы пошли дальше.

* * *

Мы дошли до её офиса. Лера остановилась. Не стала растягивать прощание, не стала мяться – просто шагнула ко мне, положила обе ладони мне на щёки и поцеловала.

Это был другой поцелуй, не тот, в кабинете. Тот был порывистый, с привкусом невысказанной благодарности. Этот – долгий, без спешки. В нём не спрашивали разрешения и не обещали ничего конкретного.

Её пальцы чуть дрогнули у меня под скулой, и в этом маленьком движении было больше правды, чем во всех словах за вечер.

Она отстранилась, смотрела секунду мне в глаза – близко‑близко, так что золотые крапинки у зрачка я увидел снова. Уголок рта у неё приподнялся.

– Приезжай ещё, – сказала тихо.

– Обязательно.

И ушла.

Не оглянулась. Шла ровно, спокойно, держа спину, как держала её в кабинете с бородачом, только теперь в этой прямой спине не было брони. Было знание. Она знала, что я приеду.

* * *

«Киа» стояла там же, где я её бросил – в тесном переулке, за хлипким шлагбаумом. Фонарь над машиной мигал через раз, и от этого кузов казался то серебристым, то серым.

Я сел в машину не сразу. Постоял, положив руку на обледеневшую крышу. Пальцы тут же начали неметь. Потом резко выдохнул. Сел за руль. Завёл.

Потянулся к магнитоле, ткнул наугад в FM. Эфир поймал что‑то случайное – и вдруг из динамиков пошёл мягкий, знакомый ход трубы. «Kind of Blue». «So What». Майлз Дэвис, как будто старый знакомый, которого я не видел много лет, похлопал меня по плечу и сказал: «Ну что, парень, поехали домой».

Я улыбнулся. Глупо и открыто, в пустой салон.

Выехал на набережную. Сити слева продолжал гореть, как огромная ёлка, которую кто‑то забыл разобрать после праздника. Москва ползла мимо своими огнями, а я ехал в её потоке, первый раз за две жизни зная точно, что в этом городе есть человек, к которому стоит возвращаться.

* * *

Спал я в эту ночь как проваливался. Без пограничного состояния, без привычных прокруток в голове – «что забыл сделать», «куда завтра ехать», «кому не перезвонил». Подушка показалась мягче, чем обычно, одеяло – тяжелее в хорошем смысле.

Снилась мне не погоня. Не Каспарян, перегнувшийся через стол в каком‑то переговорном. Не Дроздов со своим лоснящимся лицом. Не канистра у ворот «Диагноста». И даже не Люда, кормящая меня пельменями с вилки.

Мне снилась набережная. Пустая и засыпанная свежим снегом, без единого следа. И Лера шла рядом. Я не видел её лица – только руку в своей. Ладонь была тёплой, и пальцы чуть сжимались в ритме шагов. Где‑то вдалеке горел Сити, а ещё дальше, за ним, что‑то светилось совсем мягко – как свеча в бутылке из‑под «Кьянти».

Во сне я не разговаривал. Просто шёл и держал её руку. И этого было достаточно.

Где‑то ближе к утру, уже сквозь прореженный сон, я поймал странную и очень тихую мысль. Жизнь, со всей её жестокостью, со смертями и предательствами, с вонью бензина под воротами и канистрой в чужих руках, – она иногда откладывает в сторону нож и подсовывает тебе что‑то, ради чего стоит просыпаться.

Ради набережной.

Ради руки в твоей руке.

Чтобы завтра утром сварить кашу в мультиварке, залить полный бак и поехать работать, зная: вечером на другом конце Москвы горит тёплое окно, в котором кто‑то думает о тебе.