Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 61 страниц)

Глава 3

Иван слушал мою безупречно сконструированную исповедь, не проронив ни единого звука. Его лицо оставалось неподвижной маской, высеченной из серого гранита. Для моего же внутреннего зрения эта внешняя невозмутимость не имела никакого значения. Я внимательно наблюдал за тем, как реагирует интерфейс, выхватывая малейшие колебания чужой биохимии.

Вокруг плеч безопасника закручивался сложный, пульсирующий узор. Холодная синева абсолютной уверенности начала давать микроскопические трещины. Сквозь них пробивались зеленоватые нити удивления, смешанные с мутным осадком подозрительности. Он определенно искал бреши в моем рассказе, пытался нащупать логические нестыковки, способные разрушить образ случайного дурака‑таксиста, вцепившегося в шальные деньги. Но моя история ложилась на его собственные оперативные данные с хирургической точностью. Я физически ощущал на языке солоноватый привкус его напряженного мыслительного процесса. Он сопоставлял временные метки транзакций, биллинги и маршруты моей «Шкоды». Пазл сходился.

Мужчина медленно, словно нехотя, стянул цветные распечатки с протертой кухонной клеенки. Его пальцы двигались плавно, собирая листы обратно в ровную стопку. Он убрал фотографии в прозрачный пластиковый файл и спрятал обратно во внутренний карман куртки. Шуршание бумаги в тишине хрущевки прозвучало оглушительно громко.

– Геннадий Дмитриевич… – Иван чуть склонил голову набок, сцепив пальцы в замок перед собой. Его баритон зазвучал на полтона мягче, потеряв первоначальный металлический лязг. – Знаете, я вам верю. Частично. Вы – умный человек. Слишком умный для обычного провинциального водилы, которого вдруг бес попутал.

Он сделал микроскопическую паузу, позволив своим словам впитаться в спертый воздух кухни. Интерфейс мигнул ровным и спокойным свечением. Он действительно мне поверил. Мой рассказ прочно угнездился в его картине мира, пусть и оставил шлейф профессионального недоверия к деталям.

– Мне нужно понять одну простую вещь, – продолжил безопасник, буравя меня колючим взглядом. – Вы являетесь реальной угрозой или просто досадной случайностью. И от вашего ответа сейчас зависит то, как именно сложится наше дальнейшее общение.

Я не стал торопиться что‑то говорить. Опустил глаза на свою кружку с давно остывшим чаем. Дешевый фаянс остудил подушечки пальцев. Я медленно поднес кружку к губам и сделал глоток. Терпкая, перестоявшая заварка неприятно вязала язык, отдавая привкус бумажного пакетика. Эти несколько секунд тишины были необходимы мне как воздух. Я докручивал в голове нужные интонации, отмеряя градус наглости и покорности.

Опустив кружку на стол, я посмотрел гостю прямо в переносицу. Мозг Макса Викторова загрузил в связки Гены Петрова идеальную формулировку.

– Что бы вы там не думали, я – случайность, которая очень хочет этой случайностью и остаться, – мой голос прозвучал глухо и твердо, без истеричных ноток или попыток заискивать. – Мне абсолютно не нужны проблемы ни с вами, ни с вашим клиентом, кем бы он ни был. Миллион я уже потратил. Раздал старые долги, закрыл кредиты, пустил на жизнь, чуть поправил здоровье. Вернуть эту сумму я физически не смогу, даже если буду вкалывать двадцать пять часов в сутки и восемь дней в неделю.

Я чуть подался вперед, опираясь предплечьями о край стола.

– Если ваш клиент желает заявить на меня в полицию – пусть заявляет. Я приму эти последствия, спрячусь за адвоката и расскажу следователю ровно ту же самую историю про странного пассажира с пакетом. Если он хочет забыть об этом инциденте – я забуду о нем самым первым. Третьего варианта у нас с вами нет, Иван.

Кухня погрузилась в звенящий вакуум. Гудение старого холодильника казалось ревом турбины на взлетной полосе. Начался тот самый невидимый поединок воли, который решает исход любых переговоров лучше многочасовых препирательств. Иван смотрел на меня, не отрываясь. Десять секунд. Двенадцать, пятнадцать.

Я удерживал его взгляд, физически приказав себе не моргать. Глаза слегка резало от напряжения, но я не позволял лицевым мышцам дрогнуть. В такие моменты малейший отвод зрачка в сторону воспринимается как признание слабости, как трещина в фундаменте лжи. Мой пульс мерно отстукивал ритм в височных венах. В интерфейсе напротив меня клубилась серая дымка аналитики, которая постепенно растворялась, уступая место спокойной и ровной синеве. Он принимал мои правила игры. Моя наглость, помноженная на логику тупиковой ситуации, сработала превосходно.

Иван разорвал зрительный контакт первым. Он медленно моргнул и вновь потянулся к внутреннему карману куртки.

– Еще один вопрос, – произнес он, извлекая на свет очередной бумажный лист. Третий за эту ночь. Он положил его на стол лицевой стороной вверх, но не стал придвигать ко мне. – Вы знали Максима Викторова лично?

Вопрос ударил метко, как пуля снайпера, но я был к нему готов. На листе виднелась глянцевая фотография из какой‑то финансовой статьи. Мое собственное лицо из прошлой жизни. Идеальная стрижка из дорогущего барбершопа, надменный взгляд, холодная линия губ. Я смотрел на самого себя, чувствуя легкий укол фантомной боли.

– Нет, – ответил я без малейшей запинки, моментально выстраивая логическую броню. Мой голос звучал с оттенком усталого безразличия. – Откуда мне его знать? Я вообще узнал это имя только из новостей.

Я слегка поморщился, изображая легкую степень брезгливости.

– После того, как банкомат выплюнул сообщение о блокировке, я приехал домой и вбил имя которое было на пластике в поисковик. Погуглил. Оказалось, что это какой‑то московский миллиардер. Причем утонувший на Мальдивах буквально за несколько дней до того, как его карта оказалась у меня в руках. Мне, если честно, сразу стало не по себе. Деньги натурального мертвеца в кармане – это откровенно плохая карма.

Мой эмпатический радар жадно фиксировал каждое изменение в силуэте напротив. Мужчина медленно и чуть задумчиво кивнул. Грязноватый осадок скептицизма в его цветовом фоне отступил на полшага, став почти прозрачным, хотя до конца так и не испарился. Опытные безопасники никогда не верят людям окончательно, это их профессиональная деформация. Но сейчас ему вполне хватало полученной версии. Случайный таксист‑курьер складывался в гораздо более удобную и правдоподобную картину, чем гениальный взломщик элитных пентхаусов.

Мужчина медленно поднялся со стула, его движения были экономны и точны. Уже у самого порога Иван обернулся. Взгляд его, теперь лишенный агрессии, но не потерявший своей проницательности, скользнул по моему лицу.

– Что ж, Геннадий Дмитриевич, хорошая история, – его голос вновь обрел прежнюю стальную твердость, но теперь в нем чувствовалась иная, едва уловимая нотка. – Надеюсь, вы не разочаруете нас своей случайностью. Потому что, поверьте, есть люди, которые очень не любят, когда их планы рушатся по чьей‑то неосторожности. А случайность – это ведь тоже иногда чья‑то неосторожность, верно? В следующий раз карма может оказаться не такой благосклонной, а мой визит – не таким вежливым. Спокойной ночи.

Дверь тихо, без щелчка, закрылась за ним. Я остался один в притихшей кухне, где тяжелый воздух всё ещё хранил отголоски его слов. Интерфейс на мгновение вспыхнул ярко‑желтым, сигнализируя об остаточном фоне напряжения, который исчез лишь спустя несколько долгих секунд, уступая место почти полной ментальной тишине. Только тогда я позволил себе выдохнуть, ощутив, как напряжение, скопившееся за время допроса, медленно отпускает мышцы.

* * *

Я лежал на продавленном диване, тупо уставившись в потолок. Прямо надо мной от той самой «Австралии» на штукатурке змеилась кривые трещины. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь неприкрытое окно, они напоминали разветвленную структуру моего бывшего холдинга. Вот центральная артерия управляющей компании, а от нее отходят кривые отростки дочерних фирм и офшоров. Каждый такой отросток теперь отчетливо ассоциировался с конкретным человеком, который с улыбкой вогнал мне нож под ребра.

Жесткая металлическая пружина, давно прорвавшая тонкий поролон древней мебели, безжалостно впивалась под ребра. Я мог бы сдвинуться на пару сантиметров левее, на относительно целую часть дивана, но намеренно не стал этого делать. Эта тупая боль в боку работала как отличный якорь. Физическое напоминание о том, что ортопедические матрасы за полмиллиона и сатиновое постельное белье остались в другой, безвозвратно утерянной жизни. Сейчас моя реальность – это скрипучий механизм советской эпохи и запах старой пыли, въевшейся в обивку.

Мой мозг, раскаленный до предела после визита ночного гостя, отказывался отключаться. Рассудок Макса Викторова раз за разом прокручивал встречу с Иваном покадрово, словно я сидел в монтажной аппаратной и просматривал отснятый материал. Я заново препарировал каждую микроэмоцию безопасника, вспоминал, как подрагивали уголки его губ, когда я выдавал очередную порцию наглой лжи про таксиста и случайного пассажира.

Особенно ярко вспыхивали в памяти те моменты, когда интерфейс окрашивал пространство вокруг Ивана в ядовито‑лимонный цвет блефа. Я анализировал каждую секунду нашего ментального спарринга, когда балансировал на самом тонком лезвии бритвы между полным разоблачением и спасительной легендой. В этой ночной тишине, лишенной адреналинового угара, я находил новые, ускользнувшие в моменте нюансы. То, как Иван машинально потирал пальцы, убирая фотографии, выдавало его внутреннюю досаду на несостыковки, которые он пока не мог доказать.

Главный вывод из всей этой полуночной аналитики выкристаллизовался предельно ясно и отдавал запахом жженого пороха. Артур Каспарян не просто подозревал. Он знал про банковскую карту и отследил транзакции через городские банкоматы. Мой бывший партнер определенно чувствовал связь между этими обналичиваниями и проникновением в пентхаус на Пречистенке, но у него на руках отсутствовала железобетонная доказательная база.

Служба безопасности Артура сейчас напоминала браконьеров в мутной воде. Они просто глушат рыбу динамитом, разбрасывая веера угроз и провокаций в надежде, что на поверхность всплывет именно та тушка, которая им нужна. Иван приходил не арестовывать и не ломать кости, он приходил брать на понт. И я этот понт отбил, но иллюзий строить не стоило: Каспарян не остановится, пока не высушит это озеро до самого дна.

Пока я выстраивал стратегию защиты, интерфейс не переставал работать. В абсолютной ночной тишине, сквозь тонкие панельные перегородки хрущевки начали просачиваться тусклые, размытые пятна чужих человеческих состояний. Справа, из‑за стены, где квартировал дядя Коля, ритмично пульсировало грязно‑бурое марево бытового раздражения. Старик храпел с такой силой, что, казалось, вибрировали обои, и сам же во сне злился на нехватку воздуха в прокуренных легких.

Снизу, просачиваясь прямо сквозь пол, поднималась вязкая серо‑голубая субстанция. Одинокая женщина явно не спала, уставившись в телевизор и генерируя такую плотную, физически ощутимую тоску, что у меня запершило в горле. Я скрипнул зубами, мысленным усилием воли выстраивая глухую ментальную стену. Блокировать этот фоновый мусор становилось всё сложнее, это требовало колоссальных энергозатрат.

Очередное движение на диване заставило вылезшую пружину впиться прямо меж ребер с пронзительной резкостью. Я тихо выругался сквозь зубы и с трудом перевернулся на спину, раскинув руки в стороны. Организм Геннадия Петрова немедленно заявил протест против издевательств над собой. Коленные суставы противно заныли, напоминая о часах, проведенных за рулем, а в пустом желудке угрожающе заурчало, намекая на пропущенный ужин.

К физическому дискомфорту добавилась пульсирующая и давящая боль в висках. Интерфейс, работавший на пределе возможностей во время напряженного допроса Ивана, теперь выставлял счет за перегрузку нервной системы. Перед закрытыми глазами плясали разноцветные круги, а в ушах стоял тонкий, комариный писк. Тело требовало немедленной отключки, но мозг упорно продолжал генерировать варианты развития событий.

Провалиться в сон удалось ближе к семи утра. Это было не нормальное восстановление сил, а скорее рваное, поверхностное забытье, отравленное токсичными образами. Мне снилась обшарпанная кухня Гены. За столом, прямо на моем табурете, сидел Артур Каспарян в своем безупречном итальянском костюме. Он небрежно держал в руках мою щербатую кружку и делал глоток за глотком, не отрывая от меня насмешливого взгляда.

Чуть поодаль, прислонившись спиной к оконной раме, стояла Марго. На ней было роскошное черное платье, облегающее фигуру, а на лице застыла та самая гримаса фальшивой скорби, с которой она позировала журналистам после моей смерти. В какой‑то момент они оба начали смеяться. Широко открывали рты, запрокидывали головы, но из их глоток не вырывалось ни звука. Этот абсолютно немой, издевательский смех резал по нервам хуже скрежета металла по стеклу, заставляя меня метаться по смятой простыне.

Я дернулся и открыл глаза. Резкий, пронзительный звук дешевого рингтона рвал тишину квартиры на части. Я инстинктивно выбросил руку в сторону тумбочки, нащупал пластиковый корпус смартфона и смахнул неизвестный вызов. Цифры на экране бесстрастно высветили шестнадцать часов тридцать минут. Я тихо выматерился. Ночной визит безопасника выбил меня из колеи настолько, что я проспал весь день.

За окном уже сгущались ранние зимние сумерки, окрашивая облупленные фасады соседних домов в холодные синие тона. Первая осмысленная мысль ударила по заспанному мозгу с бухгалтерской точностью: половина светового дня безвозвратно потеряна. Дневные заказы прошли мимо кассы. Значит, план меняется на ходу. Буду таксовать в глубокую ночь, когда алгоритмы агрегатора задирают коэффициенты до небес, а пробки рассасываются сами собой. Нужно выходить на линию максимум через час, чтобы успеть урвать по максимуму.

Поднявшись с дивана, я направился прямиком в ванную. Никаких раскачек и потягушек. Только старый, проверенный ритуал, который заменял мне сейчас двойной эспрессо из бразильской арабики. Я повернул кран до упора в сторону синей отметки и сунул голову под струю.

Ледяная вода ударила по затылку хлестко и безжалостно. Мышцы Геннадия Петрова судорожно сократились, кожа моментально покрылась крупными мурашками, а дыхание сперло от температурного шока. Но эффект был потрясающим. Липкая вялость пересыпа исчезла в одночасье, а тупая боль в висках растворилась, словно ее смыло в грязный сток. Голова прояснилась с кристальной звонкостью.

Растершись жестким полотенцем, я пошел на кухню, на ходу натягивая чистую футболку. Желудок Гены, хоть и пережил медикаментозное лечение от гастрита, всё еще требовал к себе трепетного отношения без резких гастрономических движений. Я засыпал в чашу мультиварки порцию овсяных хлопьев, залил молоком и нажал кнопку старта. Пока аппарат тихо работал, готовя диетическую массу, я наконец‑то взял в руки телефон.

На заблокированном экране висела гирлянда уведомлений. Три пропущенных вызова от неизвестного номера – при виде этого сердце предсказуемо екнуло, сжавшись на долю секунды. Одно входящее сообщение от Валерии в мессенджере. Текст был лаконичным, но почему‑то мгновенно согрел замерзшие пальцы: «Как ты? Позвони, когда сможешь». Чуть ниже висели два дежурных пуша от агрегатора такси, радостно сообщающих о зонах повышенного спроса в районе железнодорожного вокзала.

Я открыл журнал звонков и впился взглядом в незнакомые одиннадцать цифр. Это точно был не тот номер, с которого мне ночью звонил Иван. Безопасники такого уровня крайне редко используют одни и те же одноразовые симки дважды. Я потянулся за своим блокнотом на подоконнике и аккуратно выписал комбинацию на чистый лист.

Сбоку сделал приписку корявым почерком: «проверить через приложение». Паранойя окончательно перестала казаться мне симптомом нервного истощения. В этой игре она превратилась в базовый рабочий инструмент, в инстинкт самосохранения, который следовало холить и лелеять. Кто‑то настойчиво пытался со мной связаться, и я должен был выяснить личность звонившего до того, как этот кто‑то постучит в мою дверь, как это сделал Иван.

Отложив блокнот, я открыл переписку с Лерой и нажал иконку телефонной трубки. Гудки шли в пустоту довольно долго. Наконец, раздался щелчок, и в динамике зазвучал ее голос: «На данный момент я не могу ответить. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала». Это была стандартная форма автоответчика, записанная с деловой интонацией.

Но я слушал эти сухие фразы, прижав пластик аппарата к уху, и ловил себя на совершенно неконтролируемой реакции. Интонация казалась мне до одури теплой и знакомой. Положив диетическую кашу пластиковой лопаткой, я поймал свое отражение в темном стекле окна. Мужик со сломанным носом и легкой щетиной глупо и искренне улыбался своему отражению.

Глава 4

Я сидел за кухонным столом, отодвинув в сторону пустую тарелку. На дне еще виднелись остатки овсянки – сегодня я позволил себе шикануть, сварив её на молоке и добавив ложку пахучего липового меда. Желудок отозвался ленивым и довольным урчанием, благодаря за разнообразие. Это была маленькая победа в большой войне за собственное выживание.

В руках была пустая кружка, на дне которой прилипла чаинка, похожая на вопросительный знак. В голове стоял гул, как в трансформаторной будке. Вроде и выспался, и ледяная вода привела чувства в относительный порядок, но внутри всё равно дребезжало.

Мысли, словно приклеенные на двусторонний скотч, постоянно возвращались к ночному визиту Ивана. Я видел перед собой его бесстрастное лицо, эти пустые глаза и то, как медленно он убирал фотографии в файл. Каждое слово, каждая интонация этого костолома в штатском прокручивались в мозгу на бесконечном повторе. Я анализировал свой блеф, искал слабые места, прислушивался к тому, как тогда ёкало сердце, и пытался понять – поверил он до конца или просто взял паузу, чтобы посильнее замахнуться?

Этот ментальный «бег по кругу» выжигал остатки энергии. Я кожей чувствовал, что слежку никто не снимет. Чёрный внедорожник не растворится в воздухе, а Иван не вычеркнет моё имя из своего списка «приоритетных целей». Даже если моя легенда про таксиста‑курьера легла в его папки ровным слоем, это лишь временная передышка. Такие люди, как он, приходят снова. Им всегда мало. Они возвращаются, чтобы проверить, не проросло ли в твоих показаниях семечко новой лжи.

Мой мозг, перегруженный до красной зоны интерфейсом и постоянной игрой в прятки, требовал экстренной декомпрессии. Если я сейчас не отвлекусь, то просто перегорю, как китайская лампочка в подъезде.

* * *

Быстро натянув куртку, я вышел из квартиры, дважды провернув ключ в замке. Спустился по лестничному пролету, на автомате оглядывая подъезд на предмет посторонних звуков или запахов чужого парфюма. Вышел на морозный воздух и направился к припаркованному арендованному автомобилю.

Белая «Киа» стояла ровно там, где я ее оставил. Я обошел кузов по кругу, внимательно осматривая металл. Никаких свежих царапин, боковые зеркала на месте, шины накачаны. Виталик явно прекратил свои дворовые диверсии и не лютовал, погрузившись в отцовские заботы. Машина ждала меня, готовая сожрать очередную порцию зимних подмосковных километров. Я выключил сигнализацию, открыл дверь и сел за руль, переводя приложение агрегатора в активный режим. Смена началась.

Начало смены вышло обыденным. Алгоритм агрегатора методично скармливал мне стандартизированную рутину пятничного Серпухова.

Но уже через час я сидел в торговом центре «Глобус» в Подольске. Заехал сюда между заказами, выбрал самый тихий угол в фуд‑корте и взял себе куриный суп с лапшой. Горячий бульон приятно согревал изнутри, пока я раскладывал перед собой три салфетки, заменявшие мне сейчас планшет с «Excel».

Мне нужен был рычаг. Что‑то, что будет приносить деньги, пока я сплю или планирую следующий ход.

Я взял одну салфетку, достал ручку и написал в самом центре одно слово, обведя его двойной рамкой: «ДИАГНОСТ».

Идея эта не родилась в одночасье. Она вызревала во мне каждый раз, когда я слышал нытье пассажиров в такси про «разводы» в официальных сервисах. Она кристаллизовалась из рассказов мужиков, которым накручивали лишние тысячи за банальную замену лампочки, и из того, как они материли криворуких мастеров из «Драйв‑Сервиса» Дроздова. Рынок авторемонта в городе был прогнившим насквозь болотом, где доверие стоило дороже литра синтетического масла.

А у меня был «Интерфейс».

Я представил себе эту сцену: клиент заезжает в бокс, механик начинает привычную песню про «ой, тут всё надо менять», а я просто смотрю на этого мастера и вижу, как вокруг его плеч вскипает мутная, лимонная пена лжи. Нужна честная диагностика за фиксированную цену. Без накруток за воздух. Без впаривания запчастей. Клиент платит за правду. А за правду в наше время люди готовы отдавать любые деньги, лишь бы их перестали считать дойными коровами.

– Так, считаем на холодную голову, – прошептал я себе под нос, придвинув следующую салфетку.

Аренда подходящего гаража с подъемником – минимум двадцать пять тысяч в месяц. Найти такой в Серпухове непросто, но реально. Ремонт помещения, чтобы оно не выглядело как притон для наркоманов – еще восемьдесят‑девяносто тысяч. Стены, освещение, полы. Вывеска – пятнадцать. Инструмент – сорок, на первое время хватит базы.

Я замер, кончик ручки завис над салфеткой. ЧОП. Камеры, тревожная кнопка, охрана быстрого реагирования – сорок пять тысяч в месяц. Я уже знал, как работает Дроздов. Как только на его территории появится наглый выскочка с «честным» сервисом, к нему придут. Сначала Семён с предложением, от которого «нельзя отказаться», потом проверки, а потом – огонь. Мне нужен был официальный договор с серьезным охранным агентством, у которого есть связи в управлении. Плюс зарплата механику – еще тысяч шестьдесят‑восемьдесят, чтобы человек не смотрел «налево».

Итого на старт: около трехсот пятидесяти тысяч рублей.

Внутри меня начался настоящий бой. Для Макса это были смешные деньги, но Гена‑таксист… Гена чувствовал каждую из этих тысяч кожей. Я вспомнил, как у меня ныла поясница после двенадцатичасовой смены. Вспомнил, как дрожали пальцы, когда я оттирал мазут с восстановленного стартера. Каждая копейка была оплачена кусками моей новой жизни.

Вложить всё? Если я возьму триста тысяч из тех денег, что снял с карты Максима Викторова, и добавлю накопления с арбитража, то подушка безопасности сожмется. Один неверный шаг, одна серьезная поломка машины или визит налоговой – и я снова окажусь на обочине, с пустыми карманами и разбитыми мечтами.

Я вспомнил свой самый первый офис на Таганке. Начало двухтысячных. Три сотрудника, компьютер, собранный из запчастей на «Митинском» рынке, и кредит под запредельные двадцать четыре процента годовых. Я помнил то же самое чувство в солнечном сплетении – смесь ледяного ужаса и обжигающего восторга. Когда ты стоишь на краю обрыва, и единственный способ не разбиться – это научиться летать прямо в процессе падения.

Я доел куриный суп, скребнув ложкой по дну тарелки. Но чувство полного насыщения так и не пришло. Организм Гены, измученный диетами и постоянными стрессами, настойчиво требовал нормальной калорийной базы. Я сдвинул пустую посуду на край подноса, оперся ладонями о шершавую поверхность стола и медленно поднялся. Пора было уходить. Воздух гудел от людского многоголосья, и задерживаться в этом муравейнике совершенно не хотелось.

Я уже закинул куртку на плечо, аккуратно сложил исписанные салфетки и спрятал их во внутренний карман куртки, когда мой взгляд случайно зацепился за открытую кухню азиатского корнера метрах в десяти от меня. За прозрачным стеклом стоял парень в черной бандане и виртуозно жонглировал сразу двумя глубокими сковородами. Металл воков с громким шипением соприкасался с открытым пламенем газовой горелки, а повар резкими движениями подбрасывал в воздух пучки лапши вперемешку с овощами. В этот самый момент до меня долетел запах. Густой и горячий аромат прогретого кунжутного масла, смешанный с карамелизованным чесноком и терпкой сладостью соевого соуса. Этот гастрономический шлейф мгновенно ударил по рецепторам, и во рту в ту же секунду скопилась слюна.

Желудок предательски сжался, напоминая о своем существовании уже настоящей, требовательной судорогой. Я попытался вспомнить о предписаниях врача и жидкой овсянке, но запах раскаленного вока оказался сильнее всякой воли. Развернувшись, я направился прямиком туда. «Да простит меня мой желудок», – мысленно извинился я перед собственным организмом, подходя к кассе. Заказал большую порцию пшеничной лапши с тигровыми креветками, отдельно и крайне настойчиво попросив сделать блюдо минимально острым.

Получив обжигающую тарелку, от которой поднимался густый ароматный пар, я вернулся за свой угловой столик. Внутри тарелки глянцево поблескивала лапша, обсыпанная белым кунжутом, среди которой прятались крупные розоватые тушки креветок и яркие полоски сладкого перца. Я подцепил вилкой первую порцию, захватив и морепродукты, и овощи, после чего отправил это великолепие в рот. Вкус оказался просто феноменальным. Упругая, чуть сладковатая мякоть креветки лопнула на зубах, идеально сочетаясь с густым, солоноватым соусом. Лапша пружинила, а пропеченный перец добавлял сочный хруст. Я ел медленно, закрыв глаза, позволяя каждому оттенку пряной вкусовой палитры раскрыться полностью, растягивая этот момент абсолютного гастрономического наслаждения.

Когда тарелка опустела, я с глубоким, искренним выдохом откинулся на спинку жесткого стула. Окружающая действительность начала меняться. Только что раздражавший меня фуд‑корт, с его пронзительными криками из детской зоны, назойливым запахом пережаренного масла и ритмичной попсовой музыкой из динамиков, вдруг приобрел невероятную резкость и контрастность, проступая сквозь серую пелену усталости.

* * *

Агрегатор выдал заказ с караоке‑бара. В салон ввалилась подвыпившая компания молодых ребят. Им нужно было в Чехов. Интерфейс моментально полыхнул жизнерадостным оранжево‑желтым весельем, которое щекотало нервы, как газировка. Внутри «Киа» стойко запахло дешевым магазинным коньяком и цитрусовыми духами. Один из парней, разморенный теплом печки, попытался в полный голос затянуть припев популярного хита.

– Парни, давайте без концертов, – мягко, но с нажимом произнес я, глядя в зеркало заднего вида. – Спальный район, люди отдыхают. Гаишники лишнему шуму только обрадуются.

Компания понимающе зашуршала куртками и сбавила громкость до приглушенного шепота. Следом агрегатор подкинул заказ от городской больницы. На заднее сиденье опустилась тихая, почти прозрачная медсестра после суточного дежурства. От ее съёженной фигуры исходил такой плотный серый туман физического и морального истощения, что у меня самого моментально заломило суставы, а веки налились свинцом. Доставив ее до подъезда, я опустил стекло, впуская в салон морозный воздух, чтобы выветрить этот осадок чужой непреодолимой усталости.

Ближе к часу ночи смартфон в держателе коротко зашелся мелкой вибрацией, высветив на заляпанном отпечатками пальцев стекле новую точку подачи. Жилой комплекс «Ривьера». Название звучало претенциозно, но на деле это была лишь пара свежих десятиэтажек на самой окраине города, уныло втиснутых между речным обрывом и промзоной. Мой взгляд моментально зацепился за короткую строчку в поле комментариев к заказу, оставленную клиентом.

«Жду на улице.».

Я крутанул баранку, направляя «Киа» в сторону выезда на набережную.

Плавно свернув на очищенную от свежего снега подъездную дорожку комплекса, остановился у обозначенного подъезда, заранее погасив фары до тусклых габаритных огней. У ступенек, едва освещенный желтым пятном дворового фонаря, переминался с ноги на ногу мужчина лет сорока пяти. Крупный, с заметным животом, наспех спрятанным под застегнутым темным пуховиком. Вязаная шапка криво сбилась на самый затылок, обнажая мокрый от пота лоб, на котором застыло выражение какой‑то дикой, концентрированной сосредоточенности. В левой руке он почти судорожно сжимал мерцающий экран смартфона, словно это была единственная нить, удерживающая его в реальности.

Хлопнула задняя дверь, впуская в прогретый салон порцию морозного воздуха и запах алкоголя. Пассажир грузно упал на сиденье, заставив подвеску жалобно скрипнуть. В ту же секунду в затылок будто вбили раскаленный костыль, а в деснах заныло так, словно я пожевал алюминиевую фольгу. Глазные яблоки заломило от избыточного давления – интерфейс не просто выдал картинку, он вломился в сознание без стука, выжигая сетчатку.

Я ожидал привычного для этого времени суток пивного амбре и грязно‑бурого фона бытовой раздражительности, но интерфейс выдал нечто запредельное. Салон затопило вязкой и монолитной массой, похожей на застывающий гудрон. Это был иссиня‑черный мрак абсолютной, доведенной до минусовых температур решимости. Сквозь эту обсидиановую толщу пробивалась вибрация раскаленной проволоки – пульсирующие, алые прожилки направленной вовне ярости. Они горели ровно, без истеричных вспышек, напоминая луч лазерного прицела, наведенного точно в цель.

– У‑улица Крупской… четырнадцать… – произнес мужчина. Голос прозвучал пугающе ровно, с той специфической, вязкой дикцией, которая бывает у людей, выпивших ровно столько, чтобы заглушить страх, но не потерять координацию. – Вт‑торой под'езд… К бывшей надо заехать. Пог'ворить мне с ней надо… просто пог'ворить.

На кончике языка моментально расцвел обжигающий, металлический вкус свежей крови, а в горле встал соленый ком. Безошибочный, стопроцентный маркер. Это не была обычная пьяная злость обиженного мужика. Человек на заднем сиденье четко сгенерировал внутри себя намерение причинить реальный физический вред, и это намерение уже начало кристаллизоваться в действие.

Я перевел селектор коробки в режим «Драйв», аккуратно выруливая со двора. Память тут же подбросила мне лицо Миши – того самого избитого подростка, которому я помог после «воспитательных бесед» отчима‑боксера. Рассудок Макса Викторова зафиксировал ситуацию с безжалостной четкостью. Этот грузный мужик с телефоном ни с кем не собирался беседовать. Он ехал обналичивать накопленную ненависть, превращая её в осязаемую боль. А я, покорно выполняя заказ агрегатора, прямо сейчас выступал в роли курьера, доставляющего смерть на дом. Отвезу его – и кровь на его руках станет кровью на моих.