Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 61 страниц)

Глава 8

Романов поднял глаза от своей кружки, слегка прокашлялся ещё раз, и видно было, что ему этот сухой комок в горле теперь придётся проталкивать всю оставшуюся беседу. Он отхлебнул кофе, поморщился – видимо, тоже остыл. Я подумал, надо бы взять ему свежий, но тут же отбросил эту мысль. Не время сейчас за кофе бегать.

– Я после того, как вернулся домой, не спал, Геннадий. Дня три, наверное. Может, четыре. Я плохо помню. – Он смотрел не на меня, а куда‑то за моё плечо, в окно, на ту самую «Газель» с «Пятёрочкой», или уже на следующую, я уже сбился. – Не ел толком. Что‑то жевал на работе, на автомате. Жена мне говорит – ты чего как варёный. А я ей – да на работе аврал. Ну какой аврал, господи.

Я кивнул. Ну что тут скажешь. Сапфир у него стал плотнее, и серебро по краю чуть дрогнуло, и мне на язык легло что‑то соленое. Не металл, не слёзы – старая соль, как от пота, который давно высох на рубашке и въелся.

– И вот на четвёртый день, что ли, я пришёл домой и сказал. Вот так – с порога, в прихожей, не разуваясь. – Он усмехнулся одной стороной рта, как‑то криво, вбок. – Сказал – я ухожу. Тамара, говорю, я ухожу. У меня будет ребёнок. Ну, она. – Он покрутил кольцо на правой руке, медленно, в одну сторону, в другую. – Она у меня была женщина, скажем так, темпераментная. Чашки полетели. Тарелка одна, помню, об косяк вдребезги, осколки потом я неделю по всей кухне находил, в самых неожиданных местах. Она орала, я молчал. Потом она орать устала, села на пол прямо в коридоре и стала плакать. И тут мне, знаете, Геннадий, стало хуже всего. Потому что когда она орала, я был как бы прав. А когда она заплакала, я понял, что я – ну, в общем, всё. Сволочь сволочью.

Я молча слушал, не перебивая и не комментируя.

– Я собрал сумку. Спортивную, синюю, «Адидас» такая, с тремя полосками – у меня она с восьмидесятого, что ли, года была, я её на соревнованиях когда‑то выиграл, по плаванию. Положил две рубашки, бритву, паспорт. Всё. И уехал на вокзал. Купил билет до Калуги, оттуда автобусом до Алексина. Доехал к вечеру, помню – фонари как раз зажгли, сентябрь уже был, прохладно. Поднялся к ней на второй этаж. Позвонил. Светлана открыла.

Он замолчал. Я смотрел на его руки на столе.

– Я ей сказал – Свет, я ушёл. Совсем ушёл. Я с тобой. Если ты, конечно, меня… И вот тут она. – Он сглотнул. – Она на меня посмотрела, и я её такой никогда не видел. У неё лицо было – белое. Просто белое, как будто из неё всю кровь куда‑то слили. И она тихо так говорит – поздно, Дима. Я уже всё. Сделала. Вчера.

Он замолчал, подвигал челюстью, как будто что‑то жуёт, чего там нет.

– А потом, как у моей. Истерика. Только тише, без чашек. Она просто села на пол в прихожей, у тумбочки, и стала повторять – уйди, уйди, уйди, видеть тебя не могу. И ещё – уйди, пока соседи не услышали. Это, знаете, ударило больше всего. Что у неё даже в этот момент в голове – соседи. Чтоб никто не узнал. Я постоял, постоял… и ушёл, Геннадий. Спустился, дошёл до автобусной остановки, до Калуги, до Москвы. К утру был дома. Тамара открыла дверь, посмотрела и говорит – я знала, что ты вернёшься. Только она ошиблась, я не вернулся. Я просто пришёл обратно в квартиру. Это разные вещи.

В груди у меня что‑то стояло такое, что любое слово вышло бы криво. Я честно открыл рот – ну, попробовать. Закрыл. Кофе глотнул, уже почти ледяной. Промолчал.

– Мы с ней ещё года полтора прожили. Так. – Он махнул рукой. – Без скандалов. Без ничего. Развелись тихо, в девяносто первом, как раз страна тоже разваливалась, было не до нас. Я с тех пор. – Он помолчал. – Не сложилось у меня больше, Геннадий. Один раз пробовал, гражданским браком, женщина хорошая, инженер с моего же завода, Лариса. Не пошло. Я, видимо, чего‑то такое в себе таскал, что мешало. Она ушла, я не держал. И больше не пытался.

Девчонка за стойкой включила тихонько радио, какую‑то песню, я не разобрал, что‑то из старого. Тикали часы. Романов выдохнул – длинно, через нос.

– Про Свету я узнал три года назад. Случайно, представляете. На выставке промышленной, в Экспоцентре, столкнулся с одной знакомой, мы с ней когда‑то по линии профсоюза пересекались, она в Калуге работала. Разговорились про всякую ерунду, про то, кто где, и она вдруг говорит – а помнишь Свету Петрову, библиотекаршу нашу из «Соснового бора»? Я помню, у меня прямо ноги. – Он дёрнул уголком рта. – В общем, она и говорит – нет её уже лет пять, Дима. Онкология. У неё сын был, сейчас взрослый уже. У меня тогда еще в груди что‑то ёкнуло. Я её спросил – где сын. Она не знала. Сказала – где‑то под Москвой, кажется, шофёром работает.

Сапфир у него вспыхнул на секунду ярче, как лампа перед тем как перегореть, и тут же сел обратно. Я отвёл глаза. Не потому что мне было неудобно, а потому что у меня самого внутри что‑то шарахнуло, и я не хотел, чтоб он это в моём лице прочёл.

– Я искал, Геннадий. Не буду врать, что искал упорно – я не в розыск подавал, не в детективные конторы. Я искал, как умел. По интернету, по соцсетям, я в этом не очень. Петровых в Подмосковье – ну, вы сами понимаете. Я не знал, как подступиться. И, честно говоря, я и не был уверен, что имею право подступаться. Я ведь даже не знал точно, родился ли. Светлана могла и второй раз. Могла и не сказать кому‑то. Я гадал, как пацан.

Он провёл ладонью по лицу. Не вытирая ничего – просто провёл, сверху вниз, как будто умылся всухую.

– А потом, на прошлой неделе, мне попалась эта статья. «Серпуховский вестник». Я в фейсбуке у племянницы её увидел, она репостнула, она у меня про малый бизнес интересуется, журналистикой балуется. И там – фотография. И я. – Он посмотрел на меня прямо. – Я в вас себя увидел, Геннадий. Извините. Нос. Линию челюсти. И ещё что‑то, что я даже описать не возьмусь. Я три дня сидел и думал – звонить, не звонить. На четвёртый позвонил. И, в общем, вот.

Он замолчал. Допил кофе одним глотком, поставил кружку аккуратно. Посмотрел на меня светло‑серыми, без тумана, глазами и сказал ровно:

– Я не оправдываюсь. Я просто рассказываю, как было. Виноват – да. Если бы я тогда, в первый раз, поднялся на тот второй этаж, а не стоял сорок минут у подъезда с сигаретой, всё было бы, наверное, по‑другому. И со Светланой. И с вами. И со мной. Я этого себе не простил. И, в общем‑то, не собираюсь – поздно уже прощать.

Я сидел и молчал. В груди сейчас было слишком много всего сразу, и ни одно слово на эту кучу не ложилось ровно. Тело Гены опять делало своё – глотал воздух, моргал, ладони мокрые, в ушах гул, как у трансформаторной будки. Макс внутри меня молчал тоже. Ему сказать было нечего, что характерно. Аналитик кончился ровно в тот момент, когда Романов сказал «соседи».

Я кивнул. Один раз. Потом ещё. Потом тоже одним глотком допил уже ледяной кофе, поморщился, отставил кружку и заметил, что у меня левая рука чуть дрожит – мелко, у запястья. Спрятал её под стол, на колено. Смешно – будто он не видит. Видит, конечно. У него такое же лицо, я только сейчас сообразил, по которому ничего не читается, если он сам не хочет.

– Дмитрий Андреевич. – Голос у меня вышел сиплый, я кашлянул в кулак, повторил. – Дмитрий Андреевич. Мне надо время. И тест надо. Не потому что я вам не верю. Потому что мне самому надо – на бумаге.

Он выдохнул. Совсем коротко, одним толчком, как человек, который полчаса задерживал дыхание и наконец себе разрешил.

– Конечно, Геннадий. Я для того и приехал в том числе. Мне тоже это нужно.

Я достал телефон. Открыл 2ГИС, набрал «Инвитро». На карте рядом загорелось три точки – одна на Ворошилова, недалеко от моего дома. Вторая на Ленина. Третья где‑то у автовокзала. До ближайшей семь минут на машине, по будням до восьми вечера, сейчас половина пятого. Успеваем.

– Поехали, – сказал я и встал, и стул скрипнул по полу так, что девчонка за стойкой подняла голову.

Романов поднялся следом, аккуратно застегнул пальто, поправил шарф. Кивнул девчонке – спасибо, мол, – и пошёл к двери. Я положил на стол две сотни сверху чаевых, и медленно пошёл за ним. Колокольчик тихо брякнул. На улице было холодно, и я почему‑то этому обрадовался, как будто меня этим холодом по щекам ударили.

– На моей поедем, – бросил я, направляясь к машине. – Так быстрее. Потом я вас обратно сюда подвезу.

– Хорошо.

Сел за руль, он – на пассажирское. «Киа» завелась с пол‑оборота, печка зашипела. Я тронулся, и в зеркале мелькнул его профиль – тот самый нос с горбинкой.

«Инвитро» находился в торце пятиэтажки, между «КраснымБелым» и салоном красоты «Татьяна» с облезлой розовой вывеской – салон, видимо, держался на честном слове и трёх постоянных клиентках. Стеклянная дверь, наклейка с режимом работы, холодный белый свет внутри. Зашли – пусто, ни одного человека в очереди, даже на стульчиках вдоль стены. Девушка в белом халате за стойкой подняла голову, улыбнулась дежурно – не нам конкретно, она всем входящим в принципе улыбается, так по протоколу. Интерфейс выдал ровный жёлто‑серый фон, скуку пополам с «когда же конец смены». Ей оставалось досидеть тут пару часов, и это, как мне показалось, было всё, что её интересовало.

– Здравствуйте. Нам тест на установление родства.

Она моргнула. На полсекунды, не дольше. Профессионально вернула улыбку на место.

– Бахилы, пожалуйста, вон коробка у двери. И паспорта давайте.

Натянули бахилы. Дмитрий Андреевич полез во внутренний карман за паспортом – паспорт у него был в кожаной обложке, потёртой по углам, не пижонской, без тиснений и золочёных гербов. Я свой выудил из заднего кармана джинсов. Девушка взяла оба, защёлкала по клавиатуре. Печатала медленно, двумя наманикюренными ногтями, как все нормальные регистраторши в нормальных провинциальных «Инвитро» от Калининграда до Владивостока.

– Установление родства. Отец предполагаемый, сын предполагаемый. Так?

– Так, – уронил Романов.

Я кивнул.

– Вам для себя или для суда? Если для суда – процедура подольше, с нотариусом, опломбировкой, и стоит дороже.

Мы переглянулись. Один раз, коротко, без слов.

– Для себя, – ответил я.

– Для себя, – подтвердил он.

– Поняла. Тогда упрощённая. Распишитесь вот тут, тут и тут. Оплата картой или наличными?

Романов, не дав мне даже руку к карману поднять, спокойно так достал из бумажника карту. Приложил чёрный пластик к терминалу. Пиликнуло. Двадцать тысяч с копейками. Я не стал возражать, хотя изначально планировал заплаить сам. Просто понял – ему сейчас это надо. Расписались в трёх местах. Подпись у него была короткая, без завитушек, инженерная, я сразу узнал этот почерк, у меня в той жизни такие подписи стояли на каждом втором техзадании. Моя – корявая, генина, я её до сих пор иногда ловлю на том, что вывожу не свою и приходится поверх обводить. Лаборант, уже другая девушка, помоложе, в маске и с уставшими глазами над ней, приглашала нас по очереди в кабинет. Палочка с ваткой по внутренней стороне щеки, десять секунд туда, десять обратно, ничего сложного. Запечатали в пробирки, наклеили штрих‑код. Никакой тебе драмы, никаких скрипок за кадром.

– Результат через десять рабочих дней, – сообщила нам первая, со стойки, когда мы вернулись. – Придёт на электронную почту и в личный кабинет. Если нужен оригинал на бумаге – приходите с паспортом, выдадим.

– Десять рабочих, – повторил я. Вслух. Для себя, в основном.

– Две недели календарных получится, плюс‑минус день, – уточнила она.

Романов кивнул. Я тоже кивнул. И мы вышли.

На улице, пока мы там были, успело потемнеть – февральский день короткий, как зарплата у Гены до моего в него заселения. Снег пошёл мелкий, крупой, задевал щёки и забирался за воротник, я аж поёжился. Поднял воротник повыше.

– Ну что, поехали до «Берёзки»?

– Спасибо, Геннадий.

И вот в машине, надо сказать, молчание стало другим. Я включил радио – тихонько, на четвёртом делении, какая‑то местная волна, ведущий бубнил про погоду на завтра и про пробку на М2 в районе Подольска. Стало чуть полегче, не намного, но хоть так. Романов смотрел прямо перед собой, на дворники, как зачарованный. Руки на коленях, ладонями вниз, ровно как тогда, в кафе на столе. Я косил на его профиль и снова ловил этот его нос, и думал – это ж надо так. Десять рабочих дней.

До «Берёзки» доехал минуты за шесть, не больше. Остановился у его «Камри», заглушил мотор. Романов не двинулся, посидел секунду, две. Потом полез во внутренний карман пальто и достал визитку. Простую такую, картон чуть желтоватый, безо всяких тиснений и без этих дурацких глянцевых лаков. Чёрный шрифт. «Романов Дмитрий Андреевич. РомТех». Телефон. Email. Всё, ничего лишнего.

Протянул мне.

– Геннадий. Какой бы ни был результат, вот мой номер. Без условий. Я ни на чём не настаиваю, просто пусть будет.

Я взял её и спрятал во внутренний карман куртки.

– Спасибо.

Протянул руку.

Он пожал. И вот тут, с этим самым контактом ладонь в ладонь – интерфейс ударил коротко и ясно. Янтарный. Тёплый, медовый, с золотистой подсветкой по краю. Не сапфир уже, не серебро решимости, а что‑то домашнее, как лампа над кухонным столом, под которой делают уроки в третьем классе. На языке мёд с горчинкой – горчинка‑то осталась, она у него от прошлого никуда уже не денется, видимо, никогда. Но сверху лёг этот тёплый янтарь, и в нём не было «спасибо, что не послал», а было – «ну вот, дожил». Ладонь у него сухая, тёплая, крепкая, безо всякого выпендрёжа. Отпустил.

– До связи, Геннадий.

– До связи.

Я сидел в заведённой «Кии», смотрел в лобовое на пустую парковку. Радио бубнило про эту самую пробку на М2, теперь уже с подробностями – где, в каком ряду, сколько стоят. Десять рабочих дней. Ладно, Петров. Поехали домой.

Глава 9

Утро в «Диагносте» началось, в общем‑то, спокойно – насколько вообще может быть спокойным утро пятницы в феврале, когда за ночь намело столько снега, что лопата у Серёги скребла бетон с таким звуком, будто он лично хотел этому конкретному сугробу что‑то доказать. Толян ковырялся под «Кашкаем», я сидел у себя в подсобке с ноутом и кружкой кофе. Не натуральный, ну, бодрит, и слава богу, на большее я и не рассчитывал. В мониторе было видно, как из ворот заворачивает, сбавляя ход, серебристый «Форд Фокус» второго поколения – серебристый, я бы сказал, скорее условно, потому что цвет был уже такой, знаете, грязно‑седой, как у дворовых котов после марта. Правый порог у машины жил, по ходу, какой‑то своей отдельной жизнью от остального кузова, чуть ли не на разных скоростях ржавел.

– Толь.

– Слышу, Ген, слышу, не глухой.

– Это, по ходу, к нам.

– А куда ж ещё, не к Палычу же.

Из «Форда» вышел мужик лет пятидесяти пяти, в пуховике поверх вязаной кофты и встал у капота так, будто прощался с покойником на отпевании. И – вот это меня сразу зацепило – перекрестился. Не показушно, не размашисто, как иногда перед камерой в новостях крестятся депутаты у церкви, а мелко, аккуратно, в район верхней пуговицы. Я с приподнятой бровью отставил кружку и отодвинул ноут.

Серёга молча пошёл к воротам и потянул створку. На пороге стоял тот самый мужик, а в руке у него была иконка. Маленькая, бумажная, в пластиковом окошечке, какие в церковной лавке за полтинник лежат. Я моргнул раз, моргнул другой. Не показалось, нет. Иконка, как есть иконка.

И тут Интерфейс выдал такое, что я аж кофе свой отставил, поперхнуться и так было чем. Фиолетовый. Густой, вязкий, ну как церковный воск, который по подсвечнику стекает в Великий пост, с пурпурными прожилками по краю, и поверх всего этого добра – чёрная такая дрожащая каёмочка. Не агрессия, не ярость, ничего из стандартного набора. Мистический ужас, чистый, как слеза. На языке у меня тут же выступил привкус валидола пополам с ладаном – откуда у мозга в загашнике эта комбинация, я честно говоря, не понимаю. И ещё пузырьки какие‑то мелкие, как от шипучки «Юпи». Паника.

– Добрый день! А который тут Геннадий Дмитриевич?

– Ну я Геннадий Дмитриевич.

Мужик посмотрел на меня так, как будто я последняя его надежда между этим миром и тем, и ещё парочкой соседних, до кучи.

– Михаил. Михал Палыч, можно. Тут у меня, мужики, такое дело… вы только не смейтесь, ладно? Я серьёзно прошу, не смейтесь.

Я кивнул серьёзно. Серёга кивнул ещё серьёзнее. А Толя у ворот замер с гаечным ключом в руке, и у него на лице уже было крупно так написано, что серьёзно он долго не выдержит, минуту максимум.

– Машина, – выдохнул Михал Палыч и прижал иконку к груди, прям как в фильме каком‑то. – Проклятая машина‑то.

Серёга медленно, аккуратно положил ветошь на верстак. Так кладут, когда боятся резким движением спугнуть.

– В смысле…

– Да в самом прямом! – Михал Палыч задышал чаще. – Как разгоняюсь больше шестидесяти – из бардачка воет. По‑человечески, понимаете? Тёщин голос. Мать честная, да я ж её хоронил в октябре, своими руками гроб опускал, рядом стоял! А она оттуда – Ми‑и‑и‑и‑и‑ш‑ш‑ш‑ш‑ш‑ш‑а‑а‑а‑а… – Он попытался изобразить, голос у него на середине сорвался на писк, на какой бы и кошка не позавидовала. – Геннадий Дмитриевич, я к батюшке ходил, в наш храм, к отцу Михаилу. Он сказал – ну святой водой брызгай, чего ты. Я брызгал. Воет. Я думал – продам её, к лешему. А кому я её такую продам? С тёщей то⁈

Толя у ворот хрюкнул в кулак, негромко, но отчётливо. Серёга на него даже не глядя махнул рукой – мол, держись, парень, держись, как можешь.

– Михал Палыч. Вы заезжайте, не стойте.

– А не страшно вам? Может, помолиться сначала, а?

– Мы привычные, в общем‑то.

Он перекрестился иконкой, перекрестил почему‑то ещё и капот «Форда», и аккуратно, на тех же полутора тысячах, закатил машину в бокс.

Я обошёл «Фокус» по кругу, не торопясь. Включил техническое зрение – ну, осторожно, чтоб без всякого фанатизма, потому что юшка из носа на этой неделе мне была вообще не нужна, и так дел по горло. Подвеска ровно, без тегов. Двигатель ровно. Передок, всё это хозяйство – тоже ровно, ни единой красной точечки. А вот за бардачком, в глубине торпеды, – слабенькое такое, в полнакала, красное мерцание. Ровное, без всплесков. Тег даже не вылез – то ли мозг не определился, как это обозвать, то ли ему самому уже стало смешно от ситуации под названием «изгнание тёщи из „Фокуса“».

– Толь.

– А?

– Бардачок, говорю, снимаем.

– А тёща как же?

– Толя.

– Молчу‑молчу, всё, молчу, – он замахал руками.

Михал Палыч стоял у стенки бокса, прижимал иконку к груди обеими руками, как ребёнок прижимает плюшевого медведя в темноте. Серёга рядом – и я краем глаза видел, как у него плечи трясутся мелко‑мелко, и он отвернулся, делает вид, что ему срочно надо разглядеть что‑то на полочке с патронами для ламп. Ну держись, держись, парень.

Толя отщёлкнул бардачок, скинул его с боковых ограничителей, посветил китайским фонариком в нутро торпеды и поковырялся там минуты, наверное, три, не меньше. Я стоял рядом, у пассажирской двери, и слушал, как он там бубнит себе под нос – «ага… ну‑ну… ишь ты, зараза какая… ага… так‑так‑так…» – таким тоном, каким старый врач в районной поликлинике бубнит «так‑так‑так», когда уже, в общем, всё про вас понял, поставил диагноз и прикинул цену на таблетки, но вам, пациенту, ещё не говорит, потому что выдерживает паузу для авторитета.

Потом он замер.

– Ген.

– Ну.

– Смотри сюда, – он подсветил мне фонариком.

Я наклонился, заглянул через его плечо. И вот тут я, честно говоря, чуть не сел прямо там, на порог. В корпусе салонного фильтра, который у «Фокуса» сидит сбоку от печки – не самое удобное место, надо сказать, инженеры «Форда» в тот год явно не для механиков старались, – в этом самом корпусе торчал сам фильтр. И торчал он так, что я его, честное слово, сначала за ёжика принял. Серый, лохматый, набитый сухими листьями, даже были два жёлудя (целых, между прочим, отборных) и одна, прости господи, скорлупа от семечки подсолнуха.

– Михал Палыч, – я выпрямился. – А вы машину вообще где паркуете‑то?

– Да под липой во дворе у нас, на Чехова. Иногда под кленом, а если совсем повезет, то под дуб ставлю, когда Петька на дачу уезжает. А чё такое?

– Да ничё особенного, в общем. – Я аккуратно вытащил салонный фильтр. Бывший, скажем так, фильтр. Это уже был не фильтр, это был натуральный гербарий, как у нас в школе по природоведению в третьем классе делали. Перекошенный весь, забитый под завязку, с одной стороны провалившийся внутрь, с другой – выпиравший наружу горбом. А между корпусом и самим фильтром – щель размером с указательный палец, не меньше. – Толя.

– Вижу, Ген, вижу.

– Включи‑ка вентилятор. На третью.

Толя сел в салон, повернул ключ в зажигании, щёлкнул климатом. Вентилятор зашумел исправно, как ему и положено. И вот из этой самой щели за перекошенным фильтром пошёл звук. Сначала тихий такой, «ммммм», потом шипящий, «ш‑ш‑ш‑ш», не страшный даже. Потом, когда Толя добавил оборотов, перешло в у‑у‑у‑у‑у. А на четвёртой скорости – Ми‑и‑и‑ш‑ш‑ш‑ш‑у‑у‑у. С переливами, с придыханием, с этим характерным надрывом на верхах. Если зажмуриться и не знать, в чём дело, – ну действительно баба воет. Не молодая баба, это надо отметить. В возрасте.

Михал Палыч побелел, как стенка нашего бокса после побелки.

– Вот! Вот же! Слышите⁈ Это ж она, она самая! Она еще при жизни точно так же шипела на меня, а сейчас так вообще, слышите⁈

– Михал Палыч.

– Геннадий Дмитриевич, Христом‑богом прошу…

– Михал Палыч, это фильтр.

– Чего‑чего?

– Фильтр, говорю, салонный. Забился листьями за лето и осень. Перекосило его, вот эта щель и образовалась. Воздух через неё свистит, плюс резонанс корпуса торпеды. Получается на выходе – вой. Чисто физика, Михал Палыч, никакой мистики.

Он на меня посмотрел так, как будто я ему сейчас заявил, что Земля плоская и стоит на трёх китах, а киты, в свою очередь, на черепахе. Не верил. До конца не верил, ни на грамм.

И вот тут Толя выпрямился. У Толи в глазах блеснуло такое, от чего я сразу понял – сейчас будет у нас цирк бесплатный, с медведями. Толя медленно, торжественно подошёл к верстаку. Взял оттуда свой любимый рожковый ключ на двадцать два. И перекрестился им. Натурально перекрестился – справа налево, как положено по православному обряду, серьёзно, без тени улыбки на лице.

– Михал Палыч. Дело ваше – серьёзное, тут я с вами согласный полностью. Тут без обряда, понимаете, никак не обойтись.

Серёга у ворот сполз по косяку. Беззвучно, как мешок с картошкой. Я отвернулся к капоту и прикусил себе щёку изнутри, чтоб не заржать в голос.

– Серёжа! – рявкнул Толя командирским голосом. – Компрессор сюда!

Серёга, давясь так, что у него аж глаза слезились, подкатил компрессор. Толя торжественно взял пистолет для продувки, поднёс к корпусу фильтра, и с самым серьезным лицом на какое только был способен начал обдувать. Долго, основательно, со всех сторон, не пропуская ни сантиметра. Михал Палыч стоял с иконкой и смотрел во все глаза.

– А теперь, – Толя отложил пистолет, взял с полки баллон очистителя карбюратора, – это наша святая вода.

– Толя…

– Ген, не мешай. Видишь же, человеку надо.

Пшикнул раз. Пшикнул другой. По корпусу пошёл белый густой туман с характерным химическим запахом, от которого у меня в носу защипало, а у Серёги, по‑моему, начался уже настоящий приступ – он хрипел в кулак и сползал всё ниже. Толя махнул рукой над корпусом, как кадилом, и что‑то торжественно пробормотал. Я, кажется, разобрал «во имя коленвала, и распредвала, и святаго подшипника», но точно не уверен, может, мне послышалось, шум стоял.

Потом он торжественно поднял с пола перекошенный кусок чёрного поролона со всеми этими листьями и желудями. Вынес на вытянутых руках, как реликвию из алтаря. И положил перед Михал Палычем прямо на капот «Форда».

– Вот. Бес изгнан.

Михал Палыч смотрел на бывший фильтр. И аура у него поплыла, прямо на глазах поплыла. Фиолетовый стал отступать, как лужа в жару с асфальта, по краям пополз светло‑зелёный, пузырьковый такой, прям как «Буратино» из детства, помните, в стеклянных бутылочках по двадцать копеек. И на языке у меня тут же выступило что‑то сладковатое, газированное. Облегчение в чистом виде, в промышленных, что характерно, масштабах.

– Это… она прям в нём была, что ли?

– Михал Палыч.

– А?

– В нём были листья. И жёлуди. И семечка одна, я честно её там видел, ну правда. – Я говорил ровно, не глядя на Серёгу, потому что иначе всё, конец. – Вы машину под липой больше не ставьте, я вас умоляю. Воздухозаборник у вас под лобовым, всё это добро туда падает прямиком, а оттуда – в фильтр. Меняйте фильтр раз в год, и тёща ваша больше из бардачка вам петь не будет.

– Так а воет‑то почему всё‑таки?

– Так не воет уже, Михал Палыч. Толя ж изгнал, вы что, не видели?

Михал Палыч моргнул раз, моргнул другой. Посмотрел на Толю. А Толя стоял с ключом на двадцать два в одной руке и с баллоном очистителя карбюратора в другой и был похож, ну я не знаю на кого он был похож. На сантехника‑экзорциста, наверное. Других слов у меня для него в этот момент просто не нашлось.

– Сколько, – выдохнул Михал Палыч, – с меня‑то будет?

– Фильтр новый поставим – четыреста рублей сам фильтр, работа полторы. Итого, значит, девятнадцать сотен с вас.

– Две тысячи. – Толя торжественно поднял указательный палец. – За обряд.

– Толя.

– Ген, обряд денег стоит. По прейскуранту положено.

Михал Палыч полез за пазуху. Вытащил кошелёк, потёртый такой, с погнутой металлической застёжкой. Достал из него три тысячных бумажки. И положил на капот рядом с бывшим фильтром.

– Сдачи, мужики, не надо. Спасибо вам огромное, прям спасли. Я за вас свечку поставлю в воскресенье, отцу Михаилу скажу.

– Лучше масло поменяйте, – буркнул я. – У вас по щупу видно, что давно пора. Тоже не помешает.

Он закивал, закивал. Сел в машину, перекрестился ещё раз на дорожку, тронулся аккуратно. На повороте моргнул нам аварийкой – спасибо, мол, мужики. И уехал.

Ворота со скрипом закрылись.

Серёга наконец дал волю чувствам. Ржал в голос, держась за косяк двумя руками, и слёзы у него текли ручьями. Толя положил ключ на двадцать два на верстак, рядом аккуратно поставил баллон очистителя, и сел на ящик, выдохнул.

– «Бес изгнан, с вас две тысячи», – выдавил Серёга сквозь хохот. – Толь, я не могу. Я просто физически не могу больше.

– А чего такого. Работа есть работа, Серый.

Я смотрел на эту трёшку на верстаке, на перекошенный кусок поролона рядом с ней, на баллончик очистителя. И думал – ну насмотрятся люди этих своих «Битв экстрасенсов» по ТНТ, и потом полтергейст у них в каждом бардачке, домовой в каждом холодильнике, а порча в каждой стиральной машине. А там, между прочим, всего‑то жёлудь лежит и семечка. Вся мистика, как говорится, налицо.

Хотя, надо честно сказать. Если бы мне год назад кто‑нибудь, ну хоть кто, заявил, что я буду в Серпухове, в гаражном кооперативе, изгонять покойную тёщу из старого «Форда Фокуса» силой компрессора и баллона очистителя карбюратора – я бы тоже, наверное, не поверил. Покрутил бы пальцем у виска и пошёл по своим миллиардерским делам. А вот стою же. И ничего, не разваливаюсь, в принципе.

– Толь.

– А?

– Штука вот из этой трёшки – твоя. За обряд.

– Ген, да я ж пошутил, ты чего.

– А я серьёзно. Заработал, между прочим, честно.

Серёга снова согнулся пополам.

* * *

Домой я приехал в начале восьмого, и снег за день, видимо, успел подтаять – под ботинками так противно хлюпало, как будто я не по двору иду, а по какой‑то каше из «Магнита» недельной давности. А настроение было как после удачно закрытой сделки в той, прошлой моей жизни, только без шампанского «Вдова Клико» и без секретарши с кожаной папочкой наперевес. Просто хорошо, и всё тут, без причины почти. В холодильнике лежали пельмени – обычные, «Цезарь», по акции брал, – и я их сварил, кинул сверху ложку сметаны (привет, гастрит, я о тебе помню), сел к столу. И только я вилку поднёс – телефон ёкнул. На экране – «Валерия».

– Лер, привет.

– Привет. Как ты?

– Знаешь, сегодня гораздо лучше.

В трубке повисло такое, как бы это сказать, насторожённое молчание. Я его прямо вот кожей почувствовал, через эфир.

– А что было вчера?

Я хмыкнул в трубку и подцепил пельмень. Вчерашнее – это пока совсем не телефонный разговор. Вчерашнее – это «Романов Дмитрий Андреевич», ватка по щеке в инвитро на Ворошилова, десять рабочих дней ожидания и ледяной кофе в «Берёзке».

– Лер, пожалуйста, не обижайся, но давай в другой раз, а? Когда всё решится – обязательно расскажу. Договорились?

– Как скажешь, Гена.

И ведь без обиды сказала, ровно, по‑человечески. Я ей мысленно очередной памятник поставил.

– А сегодня что было?

Я прожевал, посмотрел в темень за окном и понял, что вот про сегодня молчать смысла, в общем‑то, никакого нет.

– Ты не поверишь. Сеанс экзорцизма был.

И вот тут в трубке стало тихо. Прямо вот совсем‑совсем тихо, я даже услышал, как у неё там, в Москве, кто‑то на улице засигналил.

– Какого… экзорцизма?

– Ну какого. Православного, по ходу. С компрессором и баллончиком очистителя карбюратора.

– Гена.

– Лер, не перебивай, я только начал, ты послушай.

И я ей рассказал – всё, как было, по порядку. Как утром приехал к нам в «Диагност» мужик, Михал Палыч, на сером «Форде Фокусе», как вылез из машины и первым делом перекрестил капот иконкой. Как божился, держа эту иконку у груди, что у него из бардачка по ночам и на скорости больше шестидесяти покойная тёща голосом зовёт его на тот свет – «Ми‑и‑и‑ш‑ш‑ш‑а‑а‑а», с придыханием, с переливами, с надрывом на верхах.

– Лер, я тебе, между прочим, клянусь, я этот «Ми‑и‑ша» сам своими ушами слышал, когда Толян третью передачу климата врубил. Жуть просто. Я бы на месте Михал Палыча тоже к батюшке пошёл, не задумываясь.

– А батюшка‑то что?

– А батюшка, как водится, сказал – святой водой, сын мой, брызгай. Михал Палыч, мужик ответственный, брызгал. Не помогло, представляешь. Тёща, видать, попалась стойкая, советской ещё закалки.

В трубке что‑то зашумело, будто она сдерживалась, я слышал, прямо вот зубами держала.

– А оказалось, Лер, всё просто. Салонный фильтр у него забит листьями, желудями и прочим добром под самую завязку. Вот всё это хозяйство ему туда и сыпалось – целое лето и осень. Когда фильтр вытащили – это уже был не фильтр, а гербарий из третьего класса по природоведению. Два жёлудя, целых, отборных и семечка от подсолнуха. Воздух через перекошенный край свистел, корпус торпеды резонировал – ну вот тебе и тёща с того света, привет от Башарова из «Битвы экстрасенсов».

– Гена…

– Подожди, Лер, не всё ещё. Самое‑то главное. Толян у меня – я ж тебе про Толяна‑моториста рассказывал, помнишь? – взял с верстака свой любимый рожковый ключ на двадцать два и торжественно перекрестил им машину. Серьёзно, без улыбки. Потом достал баллончик очистителя карбюратора – это, говорит, наша с вами святая вода, пшикнул в торпеду пару раз, помахал тряпкой над капотом, как кадилом, и торжественно так, басом, объявил: «Бес изгнан, с вас две тысячи».