Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 61 страниц)

Гаджет функционировал нормально. В седане действительно не было передатчиков.

Но мерзкий зудящий червяк сомнений продолжал грызть мозг. Что если у них стоит продвинутый современный GPS‑маячок? Который передает пакетные данные раз в сутки? Или работает на совершенно нестандартной скрытой частоте?

Я спустил «Киа» на бетонный пол, прыгнул за руль.

На улице Володарского располагался большой сетевой зоомагазин. Я припарковался у входа, зашел внутрь просторного торгового зала. На полках стояли сухие собачьи корма и кошачьи наполнители. У кассы висели разноцветные кожаные ошейники и длинные рулетки.

– Девушка, мне нужен GPS‑трекер для собаки. Самый простой вариант, с сим‑картой внутри.

Кассирша выдала мне белую картонную коробочку за четыре тысячи рублей. Я вставил туда купленную по пути симку, активировал устройство кнопкой сбоку. Вышел на улицу. Положил маленький пластиковый трекер прямо на капот машины. Включил китайский детектор. Поднес короткую металлическую антенну вплотную к трекеру.

Прибор едва не выпрыгнул из рук. Он завизжал так пронзительно, что проходящая мимо женщина в длинном сером пуховике испуганно шарахнулась в сторону. Шкала горела ярко‑красным светом без единого провала.

Я шумно выдохнул. Выключил надоедливую громкую пищалку.

Сомнений не осталось. Дешевая электроника отлично видит мобильные сети, по которым работают коммерческие трекеры. В «Киа» было абсолютно чисто. Никаких жучков, никаких лишних проводов под пластиком. Никто не лепил шпионские магниты на металлическое днище.

Я сел в прогретый салон, закинул собачий маячок в глубокий бардачок. Положил обе руки на кожаный руль.

Значит, наружка. Банальное наружное наблюдение. Иван приехал со своей упакованной командой, они тупо пасли мой двор на Ворошилова. Увидели, что меня нет дома рано утром, и позвонили наобум. Они не знали, где я находился. Прямую слежку за собой я не видел. На трассе сложно казаться незамеченным. Значит, они скорее всего понятия не имеют о существовании Леры. О ее загородном доме. Они вообще не знают мои ежедневные маршруты.

Эта простая мысль накрыла меня горячей волной мощного облегчения. Моя главная болевая точка оставалась в надежной тени. Лера в безопасности. Бабушка тоже. Каспарян работает по старым пыльным методичкам. Он пасет официальный адрес прописки.

Он играет против Гены Петрова, скромного водилы из Серпухова. А за столом сидит Макс Викторов.

Я включил передачу, аккуратно вырулил со стоянки зоомагазина, выехал на перекресток и медленно покатил обратно в гаражный «Диагност». Работу автосервиса никто не отменял. Да и Толян с Серёгой ждали, пока шеф закончит играть в шпионов и вернется к нормальным автомобильным проблемам.

Я припарковался на пятачке перед нашими воротами. Выключил зажигание. Двигатель коротко дрогнул, салон погрузился в тишину.

Я открыл дверь, со стороны соседнего бокса доносился ритмичный глухой стук компрессора. Возле ворот выстроилась очередь из четырех грязных машин. Водители курили, переминались с ноги на ногу. Народ потянулся менять зимнюю резину на летнюю. Сезонная смена резины началась.

Я толкнул металлическую дверь основного бокса. Толян стоял у верстака, перебирая торцевые головки в красном пластиковом кейсе.

– Как успехи, шеф? Нашел чего? – Толян прям с порога засыпал меня вопросами.

Я стянул куртку, повесил ее на крючок.

– Нет, не нашел. Но это не значит, что ничего нет. Как в том фильме – видишь суслика?

– Нет, – Толян непонимающе нахмурился.

– А он есть.

Серёга заржал из‑под висящей на подъемнике «Мазды».

– Я тоже когда‑то смотрел ДМБ.

Я прислонился спиной к холодной стойке подъемника. Паранойя выматывала хлеще тяжелой физической работы. Хотелось переключить мозг на понятные бытовые вещи.

– Вы мне лучше скажите, – я скрестил руки на груди. – Что там наша молодежь?

Толян широко улыбнулся. Интерфейс мгновенно выдал мне его состояние. Вокруг его фигуры вспыхнули желтые искры веселья. Никакой тревоги, чистое искреннее удовольствие.

– Молодежь дает угля, – Толян закрыл кейс с инструментами. – В шиномонтажке натуральный ад. Сезон же попер, минус уходит. Люди ломанулись переобуваться. Дима там крутится как белка в мясорубке, тьфу ты – в колесе.

– Миша же помогал? – спросил я.

– Ну он сначала был старший куда пошлют, – отозвался Серёга, вылезая из‑под машины. Он вытер испачканный нос тыльной стороной запястья. – Принеси, подай, отвали, не отсвечивай. Мелкий полы мел, грузики по коробочкам сортировал. А к обеду хвост из тачек вылез аж на шоссе.

– Клиенты нервные, всем срочно надо, – добавил Толян. – Дима зашивается. Мы к нему сунулись подсобить – он на нас монтажкой замахнулся. Весь в мыле, глаза дурные. Из‑за наплыва конвейер работает на пределе.

– И как выжили?

– Да Димка мелкого к себе перетянул, повысил, так сказать, в должности. Выдал ему пневмопистолет, тот колеса откручивал и прикручивал.

Я хмыкнул.

– Но самый цирк случился час назад. Приехал мужик на огромном Крузаке.

– Двадцатые катки, – уточнил Толян. – Тяжеленные, блин. Миша пыжится, катит этот грязный бублик к балансировочному станку. А мужик над ним нависает коршуном. Пузо на ремень вывалил, пальцы гнет. Типа, пацан, ты мне диски не поцарапай. Они стоят дороже вашего гаража.

– Угу. Димка колесо на вал закинул, закрутил, – Серёга поднял голову. – Станок пищит. Просит сто сорок грамм на внешнюю сторону повесить. Диск кривой в хлам.

– И клиент что?

– Клиент бухтит. Мелкий берет ленту с грузиками, начинает клеить. Мужик орет. «Че ты мне там лепишь, у меня машина премиум‑класса, колеса идеальные, это станок ваш китайский врет».

Толян рассмеялся в голос.

– А Миша берет кусок мела. Поднимает голову на этого кабана. И выдает с абсолютно серьезным лицом: «Дядь. У вас диск кривой, как моя жизнь до этого автосервиса. Тут грузики не спасут, тут подорожник прикладывать надо».

Я не выдержал и тоже рассмеялся. Громко, от души.

– Мужик не взорвался?

– Опешил, – Толян развел руками. – Стоит, глазами лупает. А Дима из‑за шиномонтажного станка добавляет: «Устами младенца, между прочим… Геометрия диска ушла, вам на правку к спецам надо». Клиент репу почесал. Сунул Мише пятихатку в карман и уехал молча.

– Короче, сработались они, – резюмировал Серёга. – Мелкий теперь колеса моет и гайки крутит. Дима только резину перекидывает да балансирует. Нормальное разделение труда.

– Ну и молодцы.

– Конечно. Миша вон только что прибежал пока ты ездил где‑то. Говорит, что сразу после уроков.

Я почувствовал внезапный укол гордости. Механизм работал, бизнес крутился. Стратег Макс внутри меня быстро прикинул дневную выручку с шиномонтажа. Цифры радовали. А Гена Петров просто кайфовал от того, что бывший уличный шпана нашел свое место. Он крутил гайки и зарабатывал честные деньги. Ну и огрызался на владельцев внедорожников, не без этого.

Я отлепился от холодной стойки подъемника.

– Ладно, пойду гляну на этот конвейер вживую.

Вышел на улицу. Обогнул здание, подошел к открытым воротам соседнего бокса. Внутри стоял плотный гул. Дима ловко орудовал железной лопаткой, натягивая жесткую покрышку на диск. Станок натужно гудел. Миша в широком сером комбинезоне тащил очередное колесо от серебристого седана. Лицо перепачкано грязью, глаза горят диким азартом.

Глава 23

Домой я вернулся около восьми. Свет включать не стал.

В прихожей сбросил ботинки, привычно повесил куртку и прошёл на кухню в одних носках. Линолеум холодил ступни через тонкую ткань. На улице горел жёлтый фонарь, и его света через незашторенное окно хватало, чтобы различить контуры холодильника, плиты и стола с клеёнкой в подсолнухах.

Свет внутри головы и так был ярче любой лампочки.

Я щелкнул чайник, чуть подождал и налил теплой воды в кружку, бросил пакетик. Сел на табурет лицом к окну. Дядя Коля за стенкой уже включил телевизор и громко переключал каналы. Звук пробивался через панель глухим бубнежом.

Телефон зазвонил, когда я успел сделать ровно два глотка.

– Гена.

– Привет, Лер.

– Ты доехал?

– Доехал.

В трубке было слышно, как она режет что‑то на доске. Глухой ритмичный стук ножа по дереву. Раз‑раз‑раз. Пауза. Раз‑раз. Что‑то сдвинули в сторону, лезвие пошло снова. Этот бытовой стук в темной кухне работал странным образом. Он был единственным, за что цеплялось сознание. Всё остальное – двор с Крузаком, голос Ивана, флешка, шесть месяцев, наследственное дело – плавало в густом сером тумане. А вот её доска и нож были настоящими.

– Что режешь?

– Перец. – Стук на секунду прервался. – Решила салат сделать на ночь, глупо.

– Почему глупо?

– Потому что ночью не едят перец, Гена. Это плохо для желудка. – Она тихо рассмеялась в трубку. – Но я голодная.

– Поешь.

Пауза. Стук возобновился, чуть медленнее.

– Гена.

– М?

– Ты сегодня утром уехал странно.

Я промолчал.

– Я не спрашиваю, что случилось, – добавила она ровно. – Я просто говорю, что заметила.

Янтарь её ауры я сейчас не видел, но интонацию я слышал и так. Без давления, без обиды, без капкана. Она просто констатировала факт, как опытный аудитор констатирует расхождение в балансе.

– Нормально всё, Лер.

– Угу.

Стук ножа. Раз‑раз.

– Работа.

– Угу.

– Потом расскажу… Я тебе обязательно всё расскажу.

– Угу.

Я слышал, как фальшиво звучит моё «нормально». Слышал так отчётливо, словно произносил это не я, а какой‑то чужой плохой актёр. Лера не цеплялась. Это было хуже любого допроса. С допросом понятно, как работать. А когда тебя просто слышат и принимают твоё враньё – деваться некуда.

– Гена, ложись спать, – сказала она тихо. – Я тебя жду. Как сможешь, приезжай.

И положила трубку первой.

Я ещё секунд десять держал телефон у уха, потом положил его на клеёнку рядом с кружкой.

Молодец, Лер. Не дожала. Если бы дожала – я бы наврал ещё больше, и потом разгребать пришлось бы вдвое дольше.

* * *

Я перебрался с табурета в комнату, сел на диван. Свет так и не включал. В темноте мозг работал чище, без визуального шума.

Так. Хватит ныть.

Стратег внутри меня поднял голову, отряхнулся и сел за пульт без всяких уговоров. Гена‑таксист отошёл в сторону, привычно занявшись фоновыми задачами: дышать, моргать, в общем, быть зрителем. Дальше работал Макс.

Пятница. Срок, который Иван положил мне на стол.

Первое, что делает грамотный переговорщик, когда ему дают чужой дедлайн – отказывается играть по чужому графику. Срок до пятницы – это не моя пятница. Это пятница Каспаряна. Если я начну в неё укладываться, я уже проиграл темп, потому что весь сценарий пишет он, а я только выбираю, какую реплику подать в его пьесе. Так не пойдёт.

Я закрыл глаза и стал раскладывать схему Артура целиком, как раскладывал бы чужой инвестиционный портфель перед сделкой.

Что у него на руках. Моё тело, то, что Викторова, не нашли. Это первый и самый важный факт. Через шесть месяцев с даты исчезновения человек, обладающий статусом партнёра, подаёт заявление в суд об объявлении гражданина умершим – это статья сорок пять Гражданского кодекса, базовая процедура. Суд назначает заседание, публикует объявление, ждёт отклика. При отсутствии возражений – решение. Дальше нотариус открывает наследственное дело, через полгода после решения выдаются свидетельства о праве на наследство. Офшорные структуры через цепочку доверенных лиц переходят под управление того, кто к этому моменту окажется наследником или контролирующим бенефициаром. На бумаге всё чисто. С виду – трагедия и юридическая рутина.

Каспарян готов. Он уже год назад готов. У него есть Марго, которой я по дурости отписал часть на «случай чего». У него есть Ланской с подписанными бумагами. У него есть юристы. У него есть пять часовых поясов офшорной паутины.

У него нет одного. Меня живого. Точнее – он думает, что у него этого нет.

Я открыл глаза. Уставился в тёмный потолок с разводом от старой протечки.

Самое слабое место всей конструкции – это «факт» смерти. Юридически такого факта нет. Тела нет, свидетельства о смерти нет, есть только заявление о пропаже без вести и заключение, что Викторов с высокой вероятностью утонул при погружении. Высокая вероятность – это не факт. Это допущение, на котором держится вся пирамида.

И теперь главное. Если в материалы дела, или хотя бы в публичное поле, вбросить одно письмо. Одно. С почерком Макса. С деталями, которые знал только он. Датированное после Мальдив – вся пирамида колом встаёт на первой же графологической экспертизе.

Я хмыкнул в темноту.

Почерк у меня. Точнее, у тела – нет, у тела Гены почерк свой, корявый. А у Макса в голове – да. Я могу его восстановить за минут двадцать тренировки. Ну или пусть больше. Рука Гены подстроится, она в принципе пластичная – главное мозг. А он у меня есть.

Так. Куда вбрасывать.

Прямо в суд – рано. До заявления Каспаряна ещё есть время. Если письмо всплывёт сейчас, оно повисит в воздухе, и за это время Артур успеет придумать контр‑версию: «подделка недоброжелателей, конкуренты пытаются сорвать процедуру». Нет. Раньше нельзя.

Нужно вбрасывать так, чтобы письмо нашли не юристы Каспаряна и не мои. Его должны найти журналисты или партнёры по бизнесу, причём такие, у которых нет интереса играть за Артура. Лучший вариант – старый знакомый Макса из совета директоров. Один из тех, кому Артур наступил на хвост по дележу.

Что писать в письме. Несколько строк, не больше. «Жив. Уехал. Не ищите. Дела – на Артура временно, до моего возвращения. Решения по холдингу без меня не принимать». И что‑то очень личное, что знаем только мы двое. Например, кличка собаки его дочери, или фраза, которой мы заканчивали переговоры в две тысячи восемнадцатом.

Откуда я уехал. Это самое смешное.

Вариант пришёл сам собой, и я тихо рассмеялся вслух. За стеной ещё немного пободрствовал дядя Коля, потом телевизор затих.

Тибет.

Чёрная шутка, которая на проверку оказалась бы единственной рабочей легендой. Куда уезжает человек, у которого был миллиард, любовница, яхта, и которому вдруг захотелось всё бросить? В Гималаи, конечно. В монастырь. В духовное уединение. Это единственная история, которую невозможно проверить дистанционно. Нет интернета, нет камер, нет банковских транзакций, нет визовых отметок в стандартных базах. Монахи в Бутане или в труднодоступной части Непала. Конкретное место – намеренно расплывчатое. «Не ищите» – главный посыл.

Каспарян, когда увидит письмо, не поверит ни секунды. Он будет уверен, что это вброс. Но дальше – самое важное. Он будет вынужден доказать суду, что это вброс. А чтобы доказать, нужна экспертиза. А экспертиза, если письмо сделано аккуратно, даст вероятностный ответ: «принадлежность почерка не исключена». И всё. Процедура встаёт. Шесть месяцев растягиваются в год. Год – в два. За два года я успеваю либо вернуть себе всё, либо договориться.

Я ловил себя на том, что улыбаюсь. Не криво, не саркастически – нормально, по‑человечески. Это была улыбка Макса. Гена так не улыбался. У Гены не было повода.

Дальше – цена хода.

Каспарян, получив письмо, не побежит сдаваться. Он начнёт сужать круг. Кто знал почерк настолько, чтобы воспроизвести. Кто знал кличку собаки дочери. Кто мог иметь доступ к фразе из две тысячи восемнадцатого. Список короткий. Очень. Артур сам, Марго, Ланской, секретарша Ира, айтишник. И ещё пара человек из ближнего круга.

Айтишник под подозрением. Марго в постели. Ланской свой. Остаются секретарша и двое из совета. По ним Иван начнёт работать. Это даст мне фору, пока он копает не туда.

И главное. Это даст ему понять, что Макс мог быть жив. Не наверняка, а – мог. Самим фактом сомнения он уже не сможет действовать так нагло, как сейчас. Цена флешки в Серпухове, которую он предложил за пятьдесят тысяч, для него вырастет в его собственной голове до миллиона. Потому что если Макс жив – флешка превращается не в случайный трофей, а в спланированную страховку.

Я встал с дивана. Подошёл к окну. Двор был пустой, только Валерьич в отражении окон машины на первом этаже снова курил, подсвечивая лицо красной точкой сигареты.

Можно сидеть до пятницы и ждать, что мне скажет Иван. Можно начать действовать сегодня. Ожидание – это позиция жертвы. В позиции жертвы я уже один раз умер, на двадцати трёх метрах.

Второй раз – нет, спасибо.

Я вернулся на кухню, включил наконец‑то свет. Лампа моргнула, налилась жёлтым, осветила клеёнку с подсолнухами.

Я открыл блокнот в телефоне и набрал одной строкой: «Тибет. Почерк. Старик Бельский».

Бельский. Вот тот, к кому письмо должно попасть. Бывший партнёр Макса по никелю, поссорился с Артуром три года назад из‑за дивидендов, ушёл хлопнув дверью. Идеальный получатель. Не побежит к Каспаряну. Побежит к журналистам.

Я выключил свет и пошёл спать. Завтра утром мне нужно было купить чернила, которыми так любил писать будучи Максом и плотную бумагу.

* * *

Утро встретило меня ярким весенним светом из окна и привкусом вчерашнего чая на языке. Я сел на диване, потёр лицо ладонями. Голова была ясная, что после такого вечера почти удивительно.

Открыл ноутбук, мне сейчас нужен был доступ к облаку. К моему облаку. Тому, которое я завёл когда‑то под левым адресом на «протонке», и о котором, я надеялся, Каспарян со своей сворой даже не подозревал.

Логин зашёл с третьего раза. Пароль я помнил наизусть, цифры из старого номера маминой квартиры в Алексине плюс пара символов. Папка «Архив. Личное». Внутри – сканы. Договоры, заверенные у нотариуса Звягинцева, пара протоколов совета, контракт с швейцарской «Glencore» на поставку никеля, на полях которого я когда‑то от руки накатал замечания тонкой синей пастой.

Вот они. Мои пометки. Резкий наклон вправо, длинный росчерк на «М», обрывистая «д» с петлёй, не доведённой до низа. «Согласовать после due dilligence». «Снять п. 4.2». «Ланской – проверить полномочия». Почерк человека, который пишет на колене в самолёте между Цюрихом и Москвой.

Я смотрел на эти буквы минут пять. Они были чужие. Не в смысле, что я их забыл – я помнил каждый завиток. Чужие, потому что писала их рука, которой у меня больше нет.

Ладно. Поехали.

Я открыл блокнот Гены – обычная зелёная тетрадка в клетку, в которой он считал халтуры – и взял первую попавшуюся шариковую ручку. Вывел сверху страницы заглавную «М». Округлая, мягкая, с провисшей серединкой. Буква таксиста, который раз может сделать случайную пометку.

Я хмыкнул. Миллиардер тренируется писать собственным почерком. Сижу в хрущёвке на улице Ворошилова и учусь выводить букву «М», как первоклассник в прописях. В этом было что‑то правильное. Какая‑то очень спокойная справедливость, без которой всё происходящее было бы просто фарсом.

Я оделся, спустился во двор. До канцелярского магазина на Ворошилова идти было минут семь. По дороге кивнул Тамаре Ильиничне, которая выгуливала Барона у мусорки. Лабрадор радостно дёрнулся ко мне, и интерфейс послушно выключился, оставив в голове чистую звенящую пустоту. Я потрепал собаку за ухом и пошёл дальше.

В магазине взял четыре толстые тетради по девяносто шесть листов, в клетку. Бумагу попросил отдельно – гладкую, плотную, А4, та, на которой пишут перьями. Продавщица, женщина лет пятидесяти с уставшей серо‑зелёной аурой, без интереса показала на верхнюю полку. «Финская, дорогая». «Беру». Ручки выбирал дольше. Мне нужна была именно та марка, которой я писал в прошлой жизни – «Lamy» или «Parker», синие чернила, тонкое перо. У них был один экземпляр, чёрный корпус, и один пузырёк синих чернил, последний. Видимо, именно в этом магазине перьевые ручки не пользуются спросом.

Заплатил почти четыре тысячи. На кассе кассирша подняла на меня глаза.

– В подарок?

– Себе.

– А, грамотный.

Я не стал спорить. Попросил распечатать документы из облака.

Дома поставил чайник, разложил образцы веером на кухонной клеёнке прямо поверх подсолнухов. Сверху – чистая тетрадь. Сбоку – заправленная ручка. Чашка с кипятком парила рядом, я к ней не прикасался.

Начал с букв. Просто буквы, по сто повторений каждой. «М», «д», «в», «з», «а». Заглавные и строчные. Первые двадцать «М» вышли позорно. Рука Гены тянула вправо мягко, без хищного наклона, без обрыва. Я матерился про себя, перечёркивал, начинал заново.

Чёрт. Чёрт.

На сороковой попытке стало чуть лучше. Я понял, что давлю на перо слишком ровно, а Макс всегда писал с переменным нажимом, потому что вечно торопился. Ослабил кисть. Отпустил указательный палец. Дал руке играть.

К сотой «М» буква стала похожа. Не идеально, но узнаваемо. Тот самый росчерк вниз, тот самый резкий обрыв.

Час ушёл на одни заглавные. Чай давно остыл. Спину начало ломить от наклона.

Дальше – связки. «Мак», «Дог», «Вик», «Зво». Бессмысленные слоги, но именно в них живёт мышечная память. Не в буквах по отдельности, а в переходах между ними. Когда рука уже знает, что после «М» идёт «а», и перо само опускается на нужный градус.

Потом отдельные слова. «Договор». «Активы». «Доверенность». «Согласие». «Подпись». Я переписал каждое слово раз по тридцать, если не больше.

К концу тетради начало происходить странное. Я перестал думать о буквах. Перестал контролировать руку. Просто смотрел на образец, видел в голове готовую строчку – и рука писала. Не Гены рука. Не моя. Рука, в которой жила старая моторная программа, прописанная где‑то ниже сознания, в нейронных дорожках того тела, которого у меня уже нет, но которое каким‑то образом дотягивалось до этих пальцев через тридцать семь лет чужой биографии.

Парадокс был чистый. Тело Гены ничего не знало о почерке Макса. Зато голова Макса помнила идею почерка – наклон, ритм, скорость, нажим. И мышцы под управлением воли постепенно начали слушаться образа, а не привычки.

Я встал, размял шею. Подошёл к окну. Во дворе Виталик возился у своего Крузака, что‑то крутил под капотом. Валерьич выпускал дым из окна первого этажа. Обычное серпуховское утро. Никто из них не догадывался, что в моей квартире на третьем этаже бывший миллиардер только что научился писать собственной рукой.

Сел обратно. Почерк стал наконец‑то ложиться ровно. Я взял один из сканов – пометку «Снять п. 4.2 как нерелевантный» – и переписал её на чистый лист. Положил рядом образец.

Совпадало. Не идеально, специалист с лупой и микроскопом найдёт расхождения. Но любая графологическая экспертиза среднего уровня выдаст заключение «принадлежность не исключена». А мне больше и не надо. Мне нужна вероятностная оценка, а не научный факт. Сомнение – мой главный товар на ближайшие полгода.

Я отложил ручку, помял пальцы. Они ныли. Тело Гены отвыкло от такой мелкой моторики, мышцы кисти горели тупой тёплой болью.

Налил свежего чая. Достал из пачки три листа плотной финской бумаги.

Первое письмо. Звягинцев. Нотариус, который вёл моё наследственное дело лет восемь, аккуратный сухой старик с конторой на Никитской. Я знал его манеру – он любит, когда с ним говорят коротко и по делу, без размазни.

Я обмакнул перо, выдохнул и начал.

«Уважаемый Леонид Борисович. Уведомляю Вас, что нахожусь в добровольном духовном уединении на территории Тибетского автономного района КНР. Связь ограничена сознательно и носит временный характер. Любые процессуальные действия, направленные на признание меня умершим или безвестно отсутствующим, прошу считать преждевременными и до моего личного появления не инициировать. Подробности при встрече. С уважением, М. П. Викторов».

Без даты. Дату я допишу позже, когда решу, в какой момент отправлять. Подпись поставил отдельно, в нижнем правом углу. Тот самый летящий росчерк, который я в прошлой жизни ставил раз пятьдесят на дню.

Перечитал. Хорошо. Сухо, деловито, узнаваемо. Звягинцев, получив такое письмо, не побежит в полицию. Он позвонит мне на старый номер, не дозвонится, и положит бумагу в сейф. А потом начнёт думать. И думать он будет долго и правильно.

Второе письмо – Аркадию Львовичу. Старый адвокат, который вёл мои корпоративные дела со времён, когда я ещё работал на дядю в «Норникеле». Шестьдесят восемь лет, седой, носит галстук‑бабочку даже в баню. С ним я позволял себе чуть больше человеческого.

«Аркадий Львович, дорогой. Не теряйте меня. Я жив, здоров и сознательно нахожусь вне зоны досягаемости. Тибет, монастырь, имени называть не буду. Нирвана – мой личный выбор, обсуждению не подлежит. Прошу Вас по своим каналам мягко тормозить любые движения Артура К. в части моих активов. Подробности – лично, по возвращении. Ваш М.»

Эта бумага била точнее первой. Аркадий Львович терпеть не мог Каспаряна с две тысячи пятнадцатого года, когда тот попытался обойти его на одной сделке. Получив письмо, старик молча поднимет нужные телефоны.

Третье – в банк. Швейцарский, тот самый, где основной операционный счёт холдинга вёлся по совместной доверенности с Артуром.

«В Службу комплаенс. Настоящим распоряжаюсь приостановить все исходящие операции по счёту № [номер впишу позже] до моего личного появления в офисе с документами, удостоверяющими личность. Доверенность, выданная А. Г. Каспаряну, считать ограниченной в части распоряжения средствами свыше пятидесяти тысяч евро за календарный месяц. М. П. Викторов».

Короче и жёстче двух предыдущих. Банковские безопасники – люди тренированные, они такое письмо положат на стол вице‑президенту в тот же день. И начнут запрашивать подтверждение. А Артур не сможет подтвердить, что я мёртв, потому что у него нет тела. И не сможет подтвердить, что я жив, потому что у него нет меня. Ему останется одно – нервничать.

Я разложил три листа в ряд на клеёнке. Перечитал ещё раз каждый. Подул на чернила, хотя они уже высохли. Аккуратно сложил.

За окном начинало темнеть. Я просидел над тетрадями весь день и не заметил.

Зажёг свет. На кухне жёлтым налилась лампа, осветила подсолнухи, чашку в который раз остывшего чая, полторы исписанные тетради, три письма и пузырёк синих чернил, в котором осталось меньше половины.

Завтра нужно решить, как и через кого письма отправлять. Чтобы конверты не вели в Серпухов. Чтобы штемпель стоял правильный. Чтобы Бельский – старик из совета – получил свою копию первым и понёс её туда, куда нужно мне.

Но это завтра.

Сегодня я просто сел на табурет, вытянул ноги и впервые за долгое время почувствовал, что играю белыми.