Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 61 страниц)

Глава 5

Выход из квартиры Геннадия Петрова всегда был лотереей, где главным призом становилась возможность не вляпаться в соседский быт. Я повернул замок, толкнул обитую дермантином дверь и шагнул в подъездную реальность.

В нос шибануло хлоркой так, что заслезились глаза. Тамара Ильинична с первого этажа, видимо, решила стерилизовать территорию в ожидании Страшного Суда. Сквозь химический туман пробивался дух варёной картошки, но над всем этим доминировал тяжелый, сизый табачный дым.

Хмелёв курил между этажами. Снова.

Я начал спускаться. Позвоночник Гены привычно сжался, ожидая подвоха, но я расправил плечи усилием воли. И тут меня накрыло.

Внутри словно лопнула струна. «Радар» включился не картинкой, а физическим ощущением.

Снизу, из клубов дыма, поднималась тугая, горячая волна. Она пахла не табаком, а озоном перед грозой и ржавым железом. Это была Скука. Но не вялая, диванная, а агрессивная скука цепного пса, которого забыли покормить. Ему нужно было движение. Конфликт. Живое мясо, чтобы почувствовать себя живым.

Я сжал зубы. Вот оно, моё доброе утро.

Двор встретил морозной серостью. Взгляд привычно скользнул к парковке. Туда, где у второго столба, под кривым деревом, было «законное» место Гены.

На нём стоял танк.

Огромный, чёрный, убитый жизнью «Toyota Land Cruiser 100». Пороги ржавые, на лобовом трещина, но тем не менее, японская сталь перекрывала кислород моей бедной «Шкоде», жавшейся теперь в сугробе у помойки.

Виталик занял место демонстративно. Криво, по диагонали. Это был не паркинг. Это был плевок. Флаг, воткнутый в чужую территорию.

Я остановился. Во мне боролись два рефлекса. Гена хотел опустить глаза и прошмыгнуть мимо. Макс Викторов хотел вызвать эвакуатор и наблюдать, как этот металлолом увозят на штрафстоянку.

Но эвакуатор во двор не поедет. Значит, придется работать голосом.

Дверь подъезда хлопнула.

Виталик вышел, почесывая пузо под майкой-алкоголичкой. Татуировка «За ВДВ» на плече играла при каждом движении мышц. Он увидел меня, замер на секунду, а потом его лицо расплылось в широкой, глумливой ухмылке.

– О-о, Генок! – пробасил он. Голос густой, с хрипотцой. – А ты чё замер? Потерял чего?

Он шел к машине походкой хозяина жизни, даже не замедляясь.

– Извиняй, брат, – бросил он, проходя мимо. – Место занято. Кто первый встал, того и тапки. Жизнь ведь такая, да?

Внутри меня интерфейс завибрировал тревожным басом. От Виталика фонило предвкушением. Он ждал, что я начну ныть. Ждал моей слабости, чтобы, оттолкнувшись от неё, почувствовать свою силу.

Я не стал ныть.

– Виталя, стой, – сказал я.

Голос прозвучал сухо. Не громко, но с той особой интонацией, которой на совещаниях останавливают пустую болтовню, чтобы объявить о сокращении штата.

Он затормозил. Медленно, словно не веря ушам, развернулся. Его маленькие глазки сузились.

– Чё?

Я подошел ближе. На дистанцию удара, но так, чтобы не выглядеть агрессором. Руки в карманы. Взгляд – в переносицу.

– Ты, я смотрю, машину на газон поставил. И пожарный проезд перекрыл.

Виталик гоготнул.

– И чё? Ментов вызовешь? Стучать побежишь, терпила?

– Зачем ментов? – я чуть поморщился, словно от неприятного запаха. – Это долго. Я просто активировал старую вебку на балконе. Пишет в облако, 24 на 7. И поставил скрипт. Знаешь, такой бот в «Помощнике Москвы»? Фотография уходит автоматом. Штраф за газон для физлица – пять тысяч. За пожарный проезд – ещё смешнее.

Улыбка сползла с лица соседа, сменившись маской тупого непонимания.

– Ты чё лечишь…

– Пять тысяч в день, Виталь, – перебил я, не повышая голоса. – Тридцать дней – сто пятьдесят штук. Но это ладно, деньги – пыль.

Я сделал шаг вперед, понизив голос до доверительного шепота. «Радар» внутри меня взвыл сиреной – я чувствовал, как в Виталике, под слоем самоуверенности, зашевелился холодный и липкий червяк беспокойства.

– Ты же в ЧОПе работаешь, верно? Лицензия охранника, шестой разряд, все дела?

Его бычья шея напряглась.

– Ну?

– А ты знаешь, что при наличии административки, особенно за «мелкое хулиганство» – а порча колес или драка именно так и квалифицируются, – Росгвардия аннулирует лицензию автоматом? База-то единая.

Я смотрел на него скучающим взглядом человека, который знает регламенты лучше, чем таблицу умножения.

– Представь: утром ты крутой охранник, а вечером – сторож на даче без права ношения оружия. И всё из-за парковки. Оно тебе надо, Виталь? Риск-менеджмент у тебя хромает.

Тишина.

Виталик стоял, переваривая. Его лицо начало наливаться дурной кровью. Мой интерфейс дал сбой – ровный гул сменился резким, обжигающим уколом в висок.

Агрессия.

Он не собирался думать. Он собирался бить. Я почувствовал этот импульс – горячую волну, идущую от его плеча к кулаку – за долю секунды до того, как его мышцы сократились.

Его рука метнулась, чтобы схватить меня за грудки.

– Ты чё, сука, пугаешь меня⁈

Благодаря тому, что я почувствовал намерение раньше, чем он начал движение, я успел. Не увернуться – Гена был слишком медленным для этого. Я просто сделал полшага назад и чуть в сторону.

Его пятерня хватанула воздух в сантиметре от моей куртки.

Виталик провалился в инерцию, потерял равновесие на льду и нелепо взмахнул руками, чтобы не упасть.

Я стоял и смотрел на него сверху вниз. Спокойно. Без страха.

– Руки, Виталий, – холодно произнес я. – Статья 6.1.1 КоАП РФ. Побои. Лишение лицензии гарантировано. Камера пишет. Улыбнись.

Он застыл. Тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. От него несло яростью, как жаром от открытой духовки, но этот жар наткнулся на ледяную стену рационального страха. Мой удар по «лицензии» – его единственному источнику дохода и статуса – попал в цель.

– Ты… ты зря так, Петров, – прохрипел он, но в голосе не было стали. Только обида загнанного зверя. – Ходи и оглядывайся.

– Мы договорились? – спросил я, игнорируя угрозу. – Я не шлю штрафы, ты не трогаешь машину. Пакт о ненападении.

Я не стал ждать ответа. Лучшая точка в переговорах – это спина уходящего победителя.

Я развернулся и пошел к подъезду. Спиной я чувствовал его взгляд – тяжелый, сверлящий и ненавидящий. Но он не двинулся с места.

Адреналин наконец догнал меня. Руки Гены мелко дрожали в карманах, сердце колотилось где-то в горле. Тело было в панике, но разум ликовал.

Я зашел в подъезд, прислонился спиной к прохладной стене и выдохнул.

Это была не победа. Это была демонстрация силы. Я показал зубы. И, кажется, он это оценил.

* * *

Первый этаж. Запах хлорки уже немного выветрился, уступая место привычной затхлости.

Дверь сто третьей квартиры открылась. На площадку вышла Тамара Ильинична.

Маленькая, сухонькая старушка в выцветшем домашнем халате и стоптанных тапочках. В руках – мусорное ведро. Её седые волосы были аккуратно собраны в пучок на затылке, но пара прядей выбилась, придавая ей вид какой-то беззащитной растрёпанности. Она увидела меня и вздрогнула, поспешно прикрывая дверь за собой.

Но недостаточно быстро.

Из щели донесся жалобный, протяжный скулёж. Звук, полный такой тоски, что даже облупленная краска на стенах, казалось, готова была свернуться от жалости.

– Ой, Гена… Здравствуй, – пробормотала она, опуская глаза.

Её руки, держащие ведро, дрожали. Руки старого медика – тонкая, пергаментная кожа, сквозь которую просвечивала синяя сетка вен, узловатые пальцы, привыкшие держать шприцы и капельницы.

Меня окатило ледяной водой.

«Радар» ударил без предупреждения.

Стыд.

Острый, жгучий стыд. Ей было неловко передо мной, перед соседями, перед всем миром за то, что её собака воет. Она знала, что мешает. Она боялась, что кто-нибудь – тот же Виталик – начнёт стучать в дверь и скандалить.

Но под стыдом лежал слой чего-то более страшного.

Тоска.

Вязкая, как болотная жижа. Два года назад она похоронила мужа. И этот пёс, Барон, был единственным, что от него осталось. Живой памятник ушедшей жизни. Она любила его и ненавидела себя за то, что не справляется.

И – одиночество. Застоявшееся, как воздух в комнате, которую не проветривали годами. Такое одиночество бывает только у стариков, чьи дети звонят раз в месяц по праздникам, а внуки даже не помнят их имён.

Я застыл на нижней ступеньке, не в силах сделать шаг. Этот коктейль эмоций был слишком концентрированным для утра понедельника.

– Тамара Ильинична, – голос сам сорвался с губ.

Она вжала голову в плечи, ожидая выговора.

– Это Барон плачет?

– Он… он скучает, Геночка, – затараторила она, оправдываясь. – Я же сейчас на смену, и до ночи… А он гулять хочет. Я с ним утром вышла, но у меня колени, понимаешь… Долго не могу. А он молодой еще, ему бегать надо. Вот он и мается. Ты потерпи, он успокоится, как я уйду…

Она говорила, а я видел, как ей больно. Физически больно от собственной беспомощности. Лабрадор – это тридцать килограммов живой энергии. Для неё удержать его на льду – подвиг.

Внутри меня боролись два человека. Макс Викторов, который считал, что каждый должен нести свой чемодан сам, и новый Гена, который, видимо, решил стать местным святым.

– Тамара Ильинична, – перебил я её поток извинений. – Давайте я буду Барона выгуливать.

Она замолчала на полуслове. Ведро звякнуло дужкой.

– Что?

«Интерфейс» выдал пиковую нагрузку. Недоверие. Абсолютное и тотальное. В её мире никто ничего не делал бесплатно. Особенно такой, как Гена – вечно хмурый, безденежный сосед с третьего этажа.

– Пока вы на смене, – пояснил я, чувствуя себя идиотом. – Мне всё равно вечером делать нечего. Приезжаю с работы, телик смотреть тошно. А собака хорошая. Что ей в четырех стенах выть?

В её выцветших глазах цвета старого неба, мелькнуло что-то робкое. Надежда. Хрупкая, как первый росток сквозь асфальт. Она боялась поверить.

– Правда? – прошептала она. – Но он… Гена, он же сильный. Лабрадор. Тянет так, что руки отрывает. Ты справишься?

Я усмехнулся. Вспомнил синюю татуировку на лопатке этого тела.

– Справлюсь, Тамара Ильинична. Я всё-таки бывший моряк. Уж как узлы вязать и канаты травить, помню. Пса то точно удержу. Да и помню его щенком, еще когда муж ваш покойный с ним гулял – поладим.

Она смотрела на меня, и я чувствовал, как её страх отступает. Как этот черный ком тоски внутри неё становится чуть светлее, разбавляемый банальной человеческой благодарностью.

– Спасибо… – выдохнула она, и в уголках глаз собралась влага. – Ключи… ключи запасные у меня есть. Я сейчас вынесу. Господи, Гена, спасибо тебе. Он ведь с ума сходит один.

– Несите ключи, – тихо сказал я, чувствуя неловкость. В прошлой жизни, мне было бы проще купить ей этот подъезд, чем стоять вот так и впитывать её слезы. – И поводок.

* * *

Вечером того же дня я стоял у дверей её квартиры.

Смена в такси прошла на удивление ровно. Я заработал пять с половиной, отбил бензин и даже остался в плюсе на пачку пельменей. Виталик, кстати, машину переставил. Не убрал совсем, но сдвинул в сторону, освободив половину моего места. Нейтралитет принят.

Я открыл дверь.

На меня обрушился золотистый ураган.

Барон, огромный лабрадор, едва не сбил меня с ног. Он скулил, вилял хвостом так, что, казалось, сейчас отобьет себе бока, и пытался лизнуть мне руку.

– Тише, тише, зверюга! – я потрепал его по холке. Шерсть была жесткой.

Мы вышли во двор.

Вечерний Серпухов погружался в синюю тьму. Фонари отбрасывали желтые круги на тонкий слой снега. Мороз уже щипал уши, но хоть ветра не было.

Барон тянул поводок, хрипел от восторга, втыкался носом в снег, читая свои собачьи новости. Я шел за ним, намотав брезентовую стропу на руку.

И тут я понял одну вещь.

Тишина.

«Радар» молчал.

На улице были люди. Прошла пара подростков с колонкой. Вдалеке ругались какие-то алкаши. Из окон первого этажа несло чьим-то семейным скандалом. Но я ничего не чувствовал.

Никакого стыда, злости, тоски или раздражения. Никакого чужого эмоционального мусора.

Барон работал как глушилка. Как идеальный экран. Рядом с ним, в радиусе поводка, существовал вакуум.

Я остановился. Пёс тут же сел, глядя на меня преданными карими глазами. Он не транслировал сложных человеческих драм. Он транслировал одну простую истину: «Мы гуляем. Ты здесь. И я здесь. Снег вкусный. Жизнь хорошая».

Это было так чисто и незамысловато, что у меня перехватило дыхание.

Я присел на корточки рядом с ним. Барон тут же ткнулся мокрым носом мне в щеку, шумно выдохнул, обдав паром.

Я положил руку ему на голову, погладив за ухом. Тепло, живое тепло.

Впервые за двое суток в этом чужом, неудобном теле, с чужими долгами и чужим прошлым, я почувствовал покой. Настоящий и глубокий.

В бизнесе мы называем это «хеджированием рисков» или «безопасной гаванью». Место, где можно переждать шторм.

– Значит, мы с тобой теперь напарники, Барон, – тихо сказал я ему. – Ты меня прикрываешь, я тебя выгуливаю. Честная сделка.

Пёс гавкнул – звонко и радостно, на весь двор.

Я поднял голову к небу. Там, за мутной пеленой облаков, наверняка были звезды. Те же самые, что светили над моей яхтой в Индийском океане.

«Ничего, – подумал я, вставая и поправляя шапку. – Прорвемся, Геннадий. У нас теперь есть собака. А это уже больше, чем ничего».

– Пошли, бродяга, – скомандовал я. – И под окнами не ссать, Тамара Ильинична расстроится.

Мы зашагали прочь от подъезда, в темноту парка, два одиночества, нашедшие друг друга в этом холодном мире. И, кажется, это было лучшее завершение дня, которое я мог себе позволить.

* * *

Ночной Серпухов обладал своим, особым шармом. Шармом портового города, у которого украли море и корабли, оставив только тоску и ветер, гуляющий в подворотнях.

Мы шли с Бароном по узкой тропинке, протоптанной вдоль теплотрассы. Пёс, счастливый до неприличия, тянул поводок, время от времени фыркая в снег и оставляя на нём желтые автографы. Я шёл следом, засунув руки в карманы тонкой куртки, и пытался согреться злостью. Не получалось.

В голове крутилась простая арифметика.

Два дня назад я был Максимом Викторовым. Мой «завтрак» стоил дороже той девятки у дома. Я мог позвонить мэру Лондона, чтобы пожаловаться на погоду, мог купить любую улыбку или любое «да». Но я был один. Совершенно, стерильно один в своем вакууме из золота и платины. Артур, Маргоша, партнеры – все они были просто дорогими пикселями на моем мониторе. Функциями.

Я посмотрел на виляющий хвост лабрадора.

Сейчас я – Гена. Неудачник с кредитной историей хуже, чем репутация уличной девки. На мне висит долг за сгоревший гараж. У меня нет ни связей, ни ресурсов.

Но бабушка-соседка доверила мне единственное живое существо, которое у неё осталось. Доверила самое дорогое.

И это доверие весило больше, чем контрольный пакет акций «Нордникеля».

Мысль была банальной, слегка пафосной, достойной цитаты в паблике для девочек-подростков. Я поморщился от собственной сентиментальности. Макс Викторов, циничный волк, растаял от того, что ему дали подержать поводок. Смешно.

Но смех застрял в горле. Потому что это было правдой. Там, наверху, мне доверяли только деньги. Здесь мне доверили жизнь. Пусть и собачью.

– Эй, напарник, не тяни, – буркнул я, одергивая Барона, который решил познакомиться с мусорным баком. – Мы не на помойке, мы на променаде. Держи марку.

Он обернулся, глянул на меня своими умными глазами и послушно пошел рядом.

Мы сделали круг почета вокруг квартала. Мимо закрытого ларька с шаурмой, мимо темных окон школы, мимо гаражей, где кто-то варил глушитель, рассыпая снопы искр в ночи. Я дышал этим морозным, загазованным воздухом и чувствовал себя странно живым.

Глава 6

К подъезду подошли через сорок минут. Барон с непривычки набегался. Язык на плече, пар из пасти, хвост работает как метроном.

Стоило подойти к сто третьей, как дверь открылась. Мгновенно, словно Тамара Ильинична стояла под ней все это время, прижавшись к глазку.

– Ой, пришли! – всплеснула она руками.

Барон, забыв про усталость, ломанулся к хозяйке, едва не сбив её с ног радостным приветствием. Я отстегнул карабин.

– Всё в порядке, Тамара Ильинична. Погуляли, дела сделали, кошек не гоняли. Примерный матрос.

– Спасибо, Геночка, спасибо тебе, родной… – она суетилась, вытирая руки о передник. – Ты подожди, не уходи!

Она метнулась вглубь квартиры, шлепая тапочками. Я остался стоять на пороге, чувствуя, как тепло из прихожей лижет мне лицо. Из кухни пахло. Не старостью и не лекарствами. Пахло дрожжевым тестом и жареной капустой.

Старушка вернулась через секунду, протягивая мне полиэтиленовый пакет. Он был теплым. Даже горячим.

– Вот, возьми. С капустой. Вчерашние, правда, но я разогрела в микроволновке. Ты же с работы, голодный небось, а готовить мужику одному – тоска…

Я смотрел на этот пакет. Обычный, шуршащий пакет-"майка', в котором лежали четыре пирожка, завернутые в промасленную салфетку.

– Бери-бери! От чистого сердца!

В горле встал ком. Не метафорический, а вполне реальный, мешающий сглотнуть.

Я принимал подарки всю жизнь. «Ролексы», запонки с бриллиантами, коллекционный коньяк, картины современных художников, которые я не знал куда складировать. Это были взятки. Инвестиции в отношения. Плата за лояльность. Никто и никогда не дарил мне ничего просто так. Просто потому, что хотел накормить.

– Спасибо, – голос прозвучал глухо, словно из бочки. – Не стоило.

– Ешь на здоровье! – она улыбнулась, и морщинки вокруг её глаз собрались в добрую сетку. – Завтра… Завтра сможешь? Или занят?

– Смогу. В то же время.

Я развернулся и быстро пошел вверх по лестнице, прижимая к груди теплый пакет.

Квартира встретила меня темнотой и тишиной. Я не стал включать свет в прихожей. Прошел на кухню, швырнул ключи на стол, сел на шаткую табуретку.

Развернул пакет.

Пирожок был румяным, с блестящим бочком, чуть примятым с одной стороны. Откусил.

Тесто было мягким, воздушным, капуста – в меру соленой, с яйцом. Вкус детства. Вкус той жизни, которая закончилась у меня в восемнадцать лет, когда я решил, что деньги заменят мне отсутствие семьи.

Я жевал, глядя в черное окно, за которым падал редкий снег. И чувствовал, как внутри что-то ломается. Хрустит ледяная корка, в которую я был закован последние два десятка лет.

Это было вкуснее фуа-гра в ресторане «Ги Савуа». Вкуснее лобстера, выловленного при мне или любой молекулярной кухни.

Потому что в этом тесте не было ни грамма фальши.

Я доел последний пирожок, вытер масляные пальцы бумажной салфеткой и сглотнул вязкую слюну.

– Вкусно, блин, – прошептал я в темноту.

Налил из чайника воды, сделал пару глотков. Она отдавала хлором, но сейчас это казалось правильным. Вкус реальности.

Пришло время работать.

Я прошел в комнату, упал на продавленный диван, закинув руки за голову. Взгляд уперся в потолок с пятном. Это был мой рабочий кабинет. Мой ситуационный центр.

Нужно было расставить фигуры на доске.

Итак, диспозиция.

Я – в центре. Ресурсная база стремится к нулю, но есть активы нематериальные. Опыт, интеллект, ну и наглость же, конечно. И странная способность чувствовать людей, которая пока работает не понятно как и почему, но дает колоссальное преимущество.

Враги.

Виталик. Позиция: настороженное перемирие. Он сдвинул машину, но это не капитуляция. Это тактический маневр. Он ждет ошибки. Ждет, когда я проявлю слабость. С ним нельзя расслабляться. Его нужно держать в тонусе. Если я дам слабину – он сожрет меня вместе с камерой (которой у меня, кстати, нет).

Союзники.

Тамара Ильинична. Искренняя и добрая. В мире, где каждый второй носит маску, такой человек – алмаз. Она – мои глаза и уши в подъезде днем. Бабушки видят все. Кто приходил, кто курил, кто о чем говорил. Информация – это валюта. Нужно только научиться правильно задавать вопросы.

Нижний уровень.

Валерьич. Первый этаж. Инвалид-колясочник, который целыми днями сидит у окна и курит. Я видел его мельком. Небритый, вечно пьяный, но взгляд цепкий. Он знает расписание всего двора лучше участкового. Местный бинокль. С ним надо наладить контакт. Бутылка водки? Слишком банально. Табак? Возможно.

Я закрыл глаза, визуализируя схему. Красные нити от Виталика, зеленые от Тамары, пунктирные – к Валерьичу и пацанам.

Сеть. Я начинал плести свою локальную и маленькую дворовую сеть. Но любая империя начинается с первого кирпича.

Телефон на полу звякнул, возвращая меня из чертогов разума на грешную землю просиженного дивана.

Я потянулся, взял аппарат. Экран светился в темноте.

Приложение «Сбербанк».

На счету: 21 347 рублей. Это с учетом сегодняшнего заработка и «заначки» из носка, которую я перевел на карту через банкомат по пути домой.

Оля Курочкина. Перевод.

Палец завис над цифрами.

Пятнадцать тысяч.

Это были мои «оборотные средства». Мой стабфонд. Моя надежда на то, что если завтра сломается машина, я не сдохну с голоду. Отдать их сейчас – значит снова оказаться на грани.

Я мог бы перевести половину. Сказать: «Оль, извини, месяц тухлый, только семь». Она бы поняла. Она бы сказала спасибо и за это.

Гена бы так не сделал. Я строю новый мир. В этом мире слово стоит дороже денег.

Я вбил сумму. 15 000.

«Перевести».

Подтверждение.

Зеленая галочка на экране.

Баланс: 6 347 рублей.

Шесть тысяч. Это даже не смешно. Это уровень выживания в дикой природе.

Через минуту телефон пискнул входящим сообщением.

«Гена, спасибо тебе огромное!!! 🙏 Пришли. Ты нас просто спас. Завтра пойдем Тёме за курткой. Дай Бог тебе здоровья!»

Я смотрел на эти смайлики и чувствовал себя идиотом.

И… правильно.

Странное, раздвоенное чувство.

С одной стороны – бессилие. Унизительное и жгучее. Я, человек, который мог с лёгкостью выписать чек в благотворительный фонд на миллион долларов, сейчас гордился тем, что отдал последние копейки на детскую куртку. Это было жалко.

Но с другой стороны…

Это было честно.

Тот миллион долларов был для меня просто цифрой. Абстракцией. Я ничего не терял, отдавая его. А эти пятнадцать тысяч были куском моего мяса. Это были часы за рулем, больная спина, нервы и риск.

Я отдал не излишек, а часть своей жизни. И это делало жест настоящим.

Телефон упал на диван.

– Ладно, – сказал я в пустоту. – Бог дал, Бог взял. Заработаем еще.

Я прислушался.

За стеной было тихо. Обычно в это время Барон начинал свой концерт, воя на луну от тоски и безделья. Слышимость в хрущевке была феноменальная – я знал, когда соседи чихают.

Но сегодня было тихо. Мертвая тишина.

Пёс набегался. Он устал и спал без задних лап, видя, наверное, сны про бесконечные поля и сосисочные деревья.

Я лежал и слушал эту тишину. Самый дорогой звук в мире.

Два дня.

Всего два дня в этой шкуре.

У меня появилось два союзника. Бабушка и собака. Смешная армия.

У меня был один враг, который еще не знал, что проиграл, потому что считал меня терпилой.

У меня было шесть тысяч рублей и полный бак бензина.

Я не был на дне. Дно – это когда ты сдался. Дно – это когда ты лежишь на диване и ноешь, обвиняя правительство, жену и рептилоидов.

Я был на старте.

На нулевой отметке новой игры. Уровень сложности – «Кошмар». Экипировка – стоковая. Характеристики – занижены.

Но игрок-то прежний.

Я усмехнулся, глядя на пятно на потолке, напоминающее очертания Австралии.

Сон пришел мгновенно, без сновидений, черный и глубокий, как океан, из которого я так и не вынырнул.

* * *

Луч скупого зимнего солнца бил в окно, безжалостно высвечивая то, что в сумерках и тоске первых дней я старался не замечать. Пыль лежала слоями, как геологические отложения неудач Гены. На кухонном фартуке застыли жирные кали пятнадцатилетней давности. В углах ванной комнаты процветала цивилизация плесени, которая, кажется, уже изобрела письменность.

Я лежал и смотрел на паутину на люстре.

– Нет, – сказал я вслух. – Так мы войну не выиграем.

Нищета – это не дыра в кармане. Это состояние ума. Это когда тебе плевать, что ты ешь с грязной тарелки и спишь на белье, которое пахнет затхлостью. Хаос снаружи неизбежно проникает внутрь, превращая мозги в такую же помойку. Макс Викторов мог потерять деньги, но потерять брезгливость к грязи – значит сдаться окончательно.

Я встал. Рывком, злой как чёрт.

Ревизия «хозяйственного блока» под ванной принесла скудные плоды. Початая бутылка «Белезна-гель», засохшая губка, похожая на мумию ежа, и полбутылки дешевого средства для посуды, которое обещало запах лимона, а пахло химической атакой.

Этого хватит.

Следующие три часа я не был стратегом и бизнесменом. Я был клининговой компанией в одном лице.

Я драил.

Я оттирали жир с плиты с такой яростью, словно стирал воспоминания о жалкой жизни Геннадия Петровича. Я залил унитаз хлоркой так, что резало глаза, но этот запах – резкий, медицинский запах чистоты – был мне сейчас милее ароматов «Шанель». Я выбил ковер на снегу, пугая ворон хлопками, похожими на выстрелы. Я перемыл окна, впустив в эту нору немного света.

Руки, и без того убитые рулём и морозом, горели огнем. Кожа на пальцах скукожилась от воды и химии. Но когда я закончил и огляделся, квартира изменилась.

Она осталась бедной. Обои всё так же отклеивались, а линолеум был протерт. Но теперь это была моя бедность. Контролируемая и стерильная. И в этом пространстве уже можно было дышать, не боясь подцепить вирус безнадёги.

Я вымыл руки, чувствуя странное удовлетворение. Порядок в мыслях начинается с чистого стола. Аксиома.

* * *

Я сидел в машине и гипнотизировал цифры на экране.

Четыре триста.

Это был мой чистый заработок за восемь часов дневной смены по Серпухову. Восемь часов пробок, разбитых дворов, трёх пьяных тел и одной истеричной яжматери, которая требовала выключить печку, потому что «ребёнку душно», а через минуту – включить, потому что «ребёнка продует».

Четыре триста рублей. Обед и ужин в средней руки кафешке.

А на мне висела коммуналка, долг по кредитке Гены, который всплыл сегодня утром смской от банка, и пустой холодильник.

Память Гены – штука полезная, если уметь в ней копаться, как в старом архиве. Я закрыл глаза, вызывая нужный файл.

Ночь.

Тарифы после десяти вечера растут. Коэффициенты горят фиолетовым пламенем. Плюс дальние заказы. Пьяные мажоры едут из клубов, опоздавшие на аэроэкспресс командировочные молятся на таксиста, как на бога. Риск? Да. Пьяные могут облевать салон или полезть в драку. Можно нарваться на гоп-стоп в тёмном переулке.

Но риск – это просто переменная в уравнении. Если прибыль перекрывает возможные убытки, сделку нужно закрывать.

– Ладно, – сказал я, заводя машину. – Значит, выходим в ночную смену. Вампирский режим активирован.

«Шкода» отозвалась бодрым рыком. Она, кажется, тоже любила прохладный воздух больше, чем дневную жару пробок.

Я вырулил на трассу М-2.

Стрелка спидометра легла на сто девятнадцать. Мир за окном превратился в чёрный коридор, разрезаемый только лучами фар. Я любил скорость. На «Феррари» это было искусство. На «Шкоде» это была борьба за выживание, потому что каждый стык на мосту отдавался в руль так, будто машина сейчас развалится на атомы.

Москва открылась мне уже через час.

И это была совсем другая Москва.

Раньше я видел её сверху. С террасы пентхауса в Сити или с заднего сиденья «Майбаха», отгороженный от реальности тонировкой и охраной. Город был красивой декорацией, набором огней, которые светили лично для меня.

Теперь я был внутри. Я был не зрителем, а эритроцитом в этой огромной кровеносной системе.

Где-то там, в этих сияющих башнях и за тысячи километров от них – в тихих серверах Цюриха, в офшорных гаванях Кайманов – дрейфовали мои активы. Сотни миллионов долларов, счета и акции. Я помнил пароли. Я помнил часть кодовых слов. Казалось бы – протяни руку, вбей комбинацию символов, и ты снова на коне.

Ага, разбежался.

Система безопасности частного банкинга строилась веками, чтобы защищать таких, как я, от таких, как Гена.

Как я это сделаю? Подойду к терминалу? Face ID пошлёт меня к черту, едва увидев эту опухшую ряху с трехдневной щетиной. Приложу палец? Биометрия не узнает эти мозолистые, пропитанные мазутом подушечки.

Личный визит? Смешно.

Во-первых, Гена Петров – невыездной – ни загранпаспорта, ни денег на билет, ни визы. База ФССП горит красным, как задница павиана: долги по кредитам, неоплаченные штрафы, коммуналка. Я заперт в этой стране, в этой области и в этом теле.

Но даже если случится чудо, и я телепортируюсь в лобби цюрихского UBS в драных джинсах и этой куртке… Что дальше? «Гутен морген, я герр Викторов, просто немного поизносился, голос прокурил и сделал пластику лица кухонным ножом»? Меня скрутит охрана через три секунды, а потом сдаст в дурку.

Я – ходячий парадокс. Один из самых богатых бомжей планеты. У меня в голове ключи от сейфа, где лежит моя империя, но сама дверь заварена наглухо, а я стою снаружи без рук и без ног.

Я влился в поток на Варшавке. Вокруг пульсировал неон. Вывески «24 часа», ТЦ, аптеки, шаурмичные и фитнес-клубы. Мимо пролетали курьеры «Яндекс.Еды» на велосипедах – жёлтые светлячки, везущие кому-то ночной дожор.

«Радар» начал фонить.

Город дышал. Это было тяжёлое дыхание уставшего зверя.

На светофоре слева стоял каршеринг. Внутри – пацан лет двадцати, глаза красные. От него веяло такой безнадёгой и желанием просто закрыть глаза и уснуть, что меня передёрнуло. Справа – тонированный гелик. Оттуда била басами музыка и волна агрессивного куража, смешанного с обкуренной самоуверенностью.

Я чувствовал их всех. Усталость таксистов-мигрантов, похоть парочек на задних сиденьях, одиночество охранников в будках. Город ночью снимает маски. Днём все носят деловые лица, а ночью эмоции оголены, как провода под напряжением.

Первый заказ упал в районе Царицыно. Два парня, весёлые, слегка подшофе. Ехали в клуб на «Красный Октябрь». Оставили двести рублей на чай и запах дорогого парфюма.

Второй – девушка из офиса на Павелецкой. Два часа ночи. Она села, сжалась в комок и отключилась через минуту. От неё фонило такой запредельной усталостью, что мне самому захотелось зевать. Я вёз её аккуратно, стараясь не тормозить резко, как везут хрусталь.

А потом приложение дзынькнуло тем самым звуком, который для таксиста слаще звона монет.

«Аэропорт Домодедово. Терминал прилёта. Дальняя подача. Класс: Комфорт».

Я развернулся через сплошную (ночью можно, если осторожно и нет камер) и рванул за МКАД.

Зона прилёта кипела жизнью. Самолёты садились один за другим, выплёвывая в московскую зиму загорелых туристов и бледных командировочных.

Пассажир ждал у столба номер тринадцать.

Я сразу понял – это он.

Мужчина лет сорока восьми. Высокий, статный. Кашемировое пальто сидело как влитое – явно не масс-маркет, скорее всего, Loro Piana. В руке – кожаный портфель Montblanc. Лицо гладко выбрито, несмотря на ночное время, волосы уложены. Он выглядел как реклама успешного успеха из глянцевого журнала.

Игорь (так звали клиента в приложении) стоял, глядя в экран телефона, и, казалось, вообще не замечал окружающего хаоса.