Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 61 страниц)

Вот она. Пятиэтажная панельная хрущёвка. Швы между плитами замазаны чем-то черным, похожим на гудрон. Окна разномастные: у кого-то пластик, у кого-то – старые деревянные рамы, заклеенные на зиму бумагой.

Я заглушил мотор. Тишина навалилась мгновенно.

Вышел из машины. Холодный ноябрьский ветер швырнул в лицо горсть ледяной крупы. Я поежился в тонкой куртке Гены.

Подъездная дверь была металлической, крашеной в ядовито-синий цвет, который местами облупился, обнажая ржавчину. Домофон пискнул жалобно и пропустил меня внутрь.

В нос ударила смесь кошачьей мочи, старой сырости и переваренной капусты. Так пахнет безысходность, которая приходит не с возрастом, а с отсутствием денег. Этот аромат въедается в стены, в одежду и даже в кожу. Макс Викторов забыл этот запах двадцать лет назад. Он думал, что навсегда.

Ноги сами несли на третий этаж. Ступеньки выщерблены, на площадке между вторым и третьим валяется окурок и рекламная листовка «Деньги до зарплаты».

Я остановился перед оббитой дерматином дверью. Номер 37, цифра «7» висит на одном гвозде, покосившись.

Рука нырнула в карман, пальцы нащупали связку ключей. Никакой кожи ската, никакого серебра. Дешёвое кольцо и брелок из мягкого пластика с логотипом «Газпром» – явно халявный сувенир с заправки.

Ключ вошёл в скважину с трудом, сопротивляясь. Замок был один, самый простой, китайский «паук». Такой вскрывается скрепкой за три секунды. Или выбивается плечом.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь. Щёлкнул выключателем.

Лампочка под потолком, без люстры, просто на проводе, вспыхнула тусклым светом, озаряя мои новые владения.

Тридцать три квадратных метра.

Я стоял в узком коридоре, прислонившись спиной к двери, и смотрел.

Обои в мелкий, тошнотворно-розовый цветочек. У потолка они отошли и свернулись в трубочку, обнажая желтую штукатурку. Линолеум вздулся пузырями, протёртый до черноты у порога.

Справа – комната. Диван-книжка неопределенного бурого цвета. Пружина с правой стороны торчала наружу, как ребро у голодной собаки. Напротив – тумба из ДСП, а на ней – «король» этой квартиры. Телевизор «Самсунг», тридцать два дюйма. Единственная вещь, которая не выглядела так, будто её достали с помойки. Пульт лежал рядом, замотанный в полиэтиленовый пакетик.

Гена берег пульт. Чтобы кнопочки не стёрлись.

Я прошел на кухню. Пять шагов – и ты упёрся в плиту.

Холодильник «Индезит» рычал, как раненый зверь, вибрируя всем корпусом. На столе – клеёнка с узором из подсолнухов, вся в порезах от ножа. Две табуретки. Одна кривая, под ножку подложена сложенная газетка.

На подоконнике чах, умирая долгой и мучительной смертью, какой-то несчастный кактус. Рядом с ним, как памятник погибшим надеждам, стояла пустая бутылка из-под «Жигулёвского».

Я опустился на табуретку. Она скрипнула, угрожая развалиться подо мной.

Внутри что-то оборвалось.

Это был не просто шок. Это было осознание масштаба катастрофы. Я привык к пространству. К высоким потолкам, к воздуху и свету. Моя гардеробная была больше, чем вся эта конура. Моя ванная комната стоила дороже, чем весь этот дом вместе с жильцами.

И вот я здесь. Заперт в теле неудачника, в квартире, которая душит своей убогостью.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Не жалости к себе, нет. Брезгливости. Животного, первобытного отвращения к этой среде обитания. Макс Викторов, акула бизнеса, человек года по версии РБК, сидел на шаткой табуретке и смотрел на клеёнку с подсолнухами.

– Сука, – прошептал я.

Слово повисло в воздухе, смешиваясь с гудением холодильника.

Мне захотелось заорать. Разнести эту кухню, разбить этот чертов телевизор, вышвырнуть бутылку в окно вместе с табуреткой.

Но я сидел неподвижно. Тридцать секунд. Ровно столько я дал себе на панику и отчаяние. Это позволительная роскошь. Больше – нельзя. Больше – это уже капитуляция.

Я глубоко вздохнул, втягивая ноздрями запах бедности. Выдохнул.

Взгляд изменился. Муть в глазах улеглась, уступив место калькулятору.

– Ладно, – сказал я вслух. Голос разрезал тишину квартиры. – Хватит сопли жевать. Инвентаризация. Что имеем?

Я встал. Я больше не был гостем. Я был антикризисным управляющим, который зашёл на объект перед банкротством.

Первым делом – телефон. Посмотрев на разбитый «Самсунг», разблокировал экран графическим ключом (буква «Г», какая ирония).

Приложение «Сбербанк Онлайн» грузилось мучительно долго. Кружок крутился, крутился…

Наконец, цифры высветились на экране.

Баланс: 12 347,50 ₽

Двенадцать тысяч. Полторы сотни долларов. В той жизни не хватило бы и на один ужин или поход в спа.

– Богач, – хмыкнул я.

Теперь наличка. Память Гены подсказала тайник. Комод в комнате, верхний ящик, правый дальний угол.

Я прошел в комнату, выдвинул ящик. Трусы, свернутые комками, носки. Сунул руку в кучу белья и вытащил один носок. Серый, махровый, с дыркой на пятке.

Внутри шуршало.

Я вытряхнул содержимое на диван.

– В носке, Карл. В носке, – прокомментировал я, глядя на смятые бумажки. – Сейф уровня «Форт-Нокс».

Пересчитал. Тысяча, две, три… еще мелочь сотками.

Итого: 4 200 рублей.

Негусто.

Я вернулся на кухню. На холодильнике, прижатая магнитиком в виде краба из Анапы, висела пачка квитанций. Я снял их, пробежал глазами по цифрам. Красные штампы «ДОЛГ» кричали с каждой бумажки.

Свет, газ, вода, капремонт (за который в этом доме, видимо, только молятся).

Сложил в уме.

37 420 рублей.

Я хмыкнул.

Двенадцать плюс четыре – шестнадцать. Долг тридцать семь.

Баланс: минус 20 873 рубля.

Я банкрот. Даже хуже. Я – минусовая величина.

Я подошел к окну. Там, за грязным стеклом, где-то далеко, за тысячами километров и десятками границ, лежали мои счета. Мой холодный кошелек с биткоинами и эфиром на три с половиной миллиона долларов. Мои акции. Мой автопарк.

Всё это было. Оно существовало в этом мире, в эту самую секунду.

Но между нами стояла стена не из кирпича, а из невозможности. Я не знал паролей. Вернее, помнил их, но не мог ввести. Двухфакторная аутентификация. Биометрия. Face ID, который не узнает эту опухшую ряху. Отпечаток пальца, который не совпадет с мозолистыми подушечками Гены.

Я был самым богатым человеком в этом городе по знаниям и самым нищим по факту.

В этом теле, в этой квартире, с этим паспортом на имя Петрова Геннадия Дмитриевича, я был никто. Пыль под сапогами мироздания.

– Ничего, – тихо сказал я, глядя на темный двор. – Мы и не из такой задницы выбирались, Гена. Ты просто не умел играть. А я умею.

Я повернулся к холодильнику и решительно распахнул дверцу. Нужно оценить продовольственные резервы. Война войной, а обед по расписанию.

Глава 3

Первая ночь в новой шкуре началась с обыска. Я чувствовал себя вором в собственном доме – хотя какой он, к чертям, собственный? Тридцать три квадратных метра чужого уныния.

На комоде, под стопкой счетов за коммуналку, лежала папка-файл. Мутная, заляпанная чем-то жирным. Я вытряхнул содержимое на диван.

– Ну, давай знакомиться, Геннадий Дмитриевич, – пробормотал я, разглядывая паспорт.

Фотография 2007 года. На меня смотрел пацан с дурацкой челкой и взглядом теленка, которого ведут на убой, а он думает, что это экскурсия. Дата рождения: 12.03.1989. Тридцать семь лет. Всего на пять лет младше меня настоящего, а по ощущениям – будто этот организм прожил три жизни, и все неудачные. Прописка: Серпухов, улица Ворошилова.

Я отложил паспорт. Дальше шло водительское удостоверение. Категории B, C. Хоть здесь не соврали. Права были потертые, уголок отклеился. Видно, часто доставал, показывая гаишникам. Благо теперь всё есть в госуслугах.

Свидетельство о расторжении брака. Четырнадцатое ноября прошлого года. Свежак. Годовщина скоро. Надо будет отметить – купить самую дешевую водку и вылить в раковину. Символизм, мать его.

Трудовая книжка. Я пролистал страницы. Последняя запись – два года назад. «Индивидуальный предприниматель». А дальше – тишина. Пустота. Белая пустыня безработицы.

И, наконец, конверт. Обычный, почтовый, без марок. Внутри лежал свернутый вчетверо лист бумаги.

Свидетельство о смерти. Копия.

«Курочкин Алексей Николаевич».

Я замер. Кто это?

В мозгу снова щелкнуло, как будто кто-то передернул затвор старого автомата. Воспоминание ударило под дых, выбив воздух из легких.

Черный дым. Едкий, сладковатый запах пластика. Я – то есть Гена – ползу по полу гаража, закрывая лицо мокрой тряпкой. Жар невыносимый. «Лёха! Лёха, ты где, мать твою!» – ору я, но голоса нет, только хрип. В подсобке, за железной дверью, тишина.

Меня согнуло пополам прямо посреди комнаты. Руки затряслись так, что бумага зашуршала.

В груди развернулась черная дыра. Это была не моя эмоция. Это было наследство. Чужая вина поднялась из самых темных глубин подсознания Гены, затопив меня с головой. Она была физической свинцовой жижей, которая заливала горло, не давая дышать.

Лёха. Двадцать пять лет. У него жена с ребенком осталась. Он просто поругался с ней и пришел ночевать в сервис. А проводку замкнуло.

«Я убил его», – эта мысль билась в голове Гены восемь месяцев подряд. Каждый день. Каждую ночь, когда он смотрел в потолок.

– Твою мать… – прохрипел я, оседая на диван. Пружина впилась в бедро, но я даже не заметил.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь отделиться от этого чувства. Я – Макс Викторов. Я не сжигал этот гараж. Я не нанимал этого парня без оформления. Это не моя вина!

Но тело считало иначе. Мышечная память хранила этот ужас. Спазм в диафрагме, холод в кончиках пальцев, тошнота, подкатывающая к горлу при мысли об огне. Жить в чужом теле – это как носить чужое, грязное белье. Только вывернуть его нельзя. Оно внутри. Оно пришито к мясу.

Я с трудом поднялся и побрел в ванную. Мне нужно было смыть с себя этот липкий морок.

Ванная комната встретила меня отколотой плиткой и ржавыми потеками на эмали. Зеркало над раковиной было мутным, внизу почернело от сырости.

Я скинул одежду. Футболка воняла потом. Джинсы чуть ли не стояли колом от грязи. Тут же забросил все это в стиралку.

Встал под душ. Крутанул кран – тот отозвался жалобным визгом, трубу затрясло. Бойлер, висящий над унитазом, угрожающе зашипел. Вода пошла тонкой, жалкой струйкой, то ледяной, то кипятком. Напор – курам на смех. У меня в гостевом туалете на яхте биде работало мощнее.

Я намылил мочалку обмылком хозяйственного мыла и начал тереть кожу. Сильно, до красноты. Хотелось содрать верхний слой, добраться до себя настоящего.

Пока намыливался, увидел шрам на левом предплечье. Длинный, белесый рубец. Велик «Кама», мне двенадцать, я лечу с горки, тормоза отказывают… Нет, стоп. Ему двенадцать. Гене.

Я повернулся спиной к зеркалу, вывернул шею. На левой лопатке синела портак-татуировка. Якорь, обвитый цепью, и кривая надпись: «ВМФ». Балтийск. Два года матросом. Чистка гальюнов и бесконечная машачка палубы.

Живот. Я потрогал складку над следом от ремня. Мягкая, дряблая. Но под ней пальцы нащупали что-то твердое. Мышечный корсет. Гена когда-то был крепким парнем. Гайки крутить – это вам не мышкой кликать. Сила есть, просто она заплыла жиром и пивом.

Это было странное, извращенное чувство. Я трогал себя, но это был не я. Это был квартирант, который въехал в убитую хату, где прежний жилец оставил горы мусора и свои детские фотоальбомы.

Вытеревшись жестким, застиранным полотенцем, вышел в комнату, где нашел сменную одежду. Потом побрел на кухню.

Желудок скрутило спазмом. Голод – единственное, что сейчас было честным и понятным.

В шкафчике над столом нашлась пачка «Роллтона» с говядиной. Деликатес, блин. Я поставил чайник. Электрический, пластмассовый и весь в накипи.

Пока вода закипала, я смотрел в окно. Темный двор. Ржавые остовы качелей скрипели на ветру, как виселицы. Уснуть бы сейчас и проснуться в своей постели на вилле в Ницце. Чтобы прислуга принесла свежевыжатый апельсиновый сок и круассаны.

Чайник щелкнул.

Я залил брикет лапши кипятком, накрыл тарелкой. Подождал пять минут. Запах глутамата натрия и сушеных овощей ударил в нос, вызывая обильное слюноотделение.

Я ел стоя, прямо у подоконника, обжигая язык.

Вкусно.

Черт возьми, это было вкусно. Горячая, соленая и острая жижа проваливалась в желудок, разливаясь блаженным теплом.

Я поймал себя на мысли, что последние лет десять ел не потому, что хотел, а потому что было время обеда или делового ужина. Я дегустировал, оценивал подачу, соус и прожарку. А здесь… Здесь был просто животный голод. И этот химический суп казался пищей богов.

Телефон на столе завибрировал, прерывая мою гастрономическую оргию.

Я глянул на экран. Треснутое стекло искажало имя, но смайлик читался отчетливо.

«Марина ☠️».

Череп. Единственная шутка, на которую сподобился этот унылый Гена.

Я вытер губы тыльной стороной ладони и нажал «ответить».

– Алло?

– Ну что, Гена, всё таксуешь? – голос в трубке был сладким и тягучим, как просроченная сгущенка. Но в этой сладости плавал яд.

Я представил её. По памяти Гены. Блондинка с претензией. Губы накачаны по акции у мастера на дому, брови нарисованы маркером.

– Таксую, Марин. Кто-то же должен страну возить, – ответил я спокойно.

Она хмыкнула.

– А я вот чемоданы собираю. Мы с Андреем в Турцию летим. Завтра вылет.

Пауза. Она ждала. Ждала, что я начну ныть. Или спрошу, сколько путевка стоит. Или начну орать, что она шлюха. Это была ее игра – позвонить бывшему и ткнуть носом в то, что его жизнь – говно, а у неё – «дольче вита».

– Пять звезд, Ген! Ультра олл инклюзив. Ты о таком и не мечтал. Андрей такой молодец, такой заботливый… – она сделала нарочитый вздох. – Ты же помнишь Андрея? Ну, у которого магазин стройматериалов?

Андрей. Лысый боров на кредитном «Прадо». Гена его ненавидел. Гена его боялся.

А мне было плевать.

– Помню, конечно, – сказал я, отхлебывая бульон из тарелки. – Слушай, Марин…

– Что? – в её голосе проскользнуло торжество. Она думала, я сейчас попрошу денег в долг или начну умолять вернуться.

– Передай Андрею, что с его текущей кредитной нагрузкой и просрочками по поставщикам, Турция – это его финансовый потолок на ближайшие пять лет. И пусть проверит налоговую задолженность за прошлый квартал. А то на границе развернут, неудобно выйдет перед «ультра олл инклюзивом».

В трубке повисла тишина. Оглушительная. Слышно было только, как она сопит.

– Ты… Ты чего несешь, придурок? – голос у неё сел. Вся медовость испарилась.

– Хорошего отдыха, Марин. Не обгори.

Я нажал отбой и швырнул телефон на стол.

Внутри разлилось тепло. Не от лапши. Это было мелкое, скорее даже мелочное, почти детское удовольствие. Я представил её лицо. Вытянутое и растерянное. Она сейчас стоит посреди комнаты с купальником в руках и пытается понять: откуда этот неудачник знает про кредиты Андрея?

А он не знает.

Я знал. Я просто чувствовал – тогда, в машине, «ловя» ощущения пассажира. Я понял механику. Люди фонят информацией. И Андрей, судя по воспоминаниям Гены и повадкам таких коммерсантов средней руки, был закредитован по самые помидоры. Это классика жанра: «Прадо» в лизинг, баба в Турцию, а на счетах – кассовый разрыв.

– Один-ноль, – усмехнулся я.

Но улыбка тут же сползла.

Не расслабляйся, Макс. Она – никто. Мелкая, злобная баба из прошлого чужого мужика. Это не победа. Это так, щелчок по носу.

У тебя проблемы покрупнее. Ты мертв. Твоё тело, скорее всего, уже жрут рыбы или пакуют в цинковый гроб. Твои счета заморожены. Ты нищий. Ты в чужом теле с долгами и уголовным прошлым в анамнезе (пожар дело темное).

И где-то там, наверху, есть люди, которые меня убили. И они сейчас пьют шампанское, уверенные, что дело сделано. Что Макс Викторов списан в утиль.

– Хрен вам, – прошептал я в темноту кухни.

За стеной завыла собака. Тот самый Барон. Протяжно так, с душой.

Я пошел в комнату, лег на диван. Пружина вонзилась в бок. Поворочался, пытаясь найти положение, в котором позвоночник не будет осыпаться в трусы.

Завтра.

Завтра начнется первый полный день моей новой жизни. Жизни человека, которым я никогда не хотел быть, но которым мне придется стать, чтобы выжить и вернуться.

Я закрыл глаза и темнота сомкнулась надо мной.

* * *

В пять сорок утра мир взорвался.

Звук был мерзкий и нарастающий, как зубная боль. «Радар» – стандартная мелодия яблочного будильника, которая в этой реальности звучала из хриплого динамика разбитого «Самсунга».

Я распахнул глаза.

Первые три секунды мозг отчаянно пытался загрузить привычные текстуры. Где высокий потолок с лепниной? Где сатиновое белье плотностью в тысячу нитей? Где, черт возьми, шум прибоя или хотя бы гул кондиционера?

Вместо этого прямо над моим лицом нависал грязно-белый потолок с желтым пятном, похожим Австралию. Стены давили узором из пошлых цветочков. А в правый бок впивалось что-то острое и железное, словно я спал на противотанковом еже.

– Какого… – начал было я, но осекся.

Память обрушилась на плечи мокрым рюкзаком.

Я не на вилле. И даже не на яхте. Я в Серпухове, в хрущевке, и меня зовут Гена. А железка в боку – это пружина дивана, который помнит еще, наверное, Горбачева.

Я сбросил колючее одеяло и сел. Пол был холодным. Линолеум лип к ступням.

– Подъем, олигарх, – прохрипел я в тишину. – Труба зовет. Вернее, не труба, а приложение такси.

Ванная встретила уже знакомым запахом сырости. Я выдавил на щетку остатки пасты «Лесной бальзам». Тюбик был скручен в тугую спираль – Гена был мастером экономии. Вкус хвои и дешевого мела наполнил рот.

Сплюнув в раковину, смыл пену и поднял глаза на зеркало.

Оттуда на меня смотрела помятая физиономия с мешками под глазами. Щетина стала гуще, делая меня похожим на алкоголика со стажем.

– Доброе утро, Гена, – сказал я отражению. – Погнали. Сегодня мы будем зарабатывать на хлеб с маслом. Или хотя бы на хлеб.

* * *

На улице было темно и зябко. Ноябрьский воздух, смешанный с выхлопными газами, бодрил лучше любого эспрессо.

Я подошел к своей «кормилице». Белая «Октавия» стояла у бордюра, покрытая тонким слоем инея.

Тело включило автопилот. Пока я зевал, пытаясь разлепить глаза, руки уже делали дело. Ритуал.

Обойди машину по кругу. Пни колесо. Нет, не просто пни – присядь, потрогай протектор. Переднее левое чуть приспущено. Палец опытного шиномонтажника чувствовал разницу в давлении даже без манометра. Надо подкачать.

Протереть боковые зеркала тряпкой, которая жила в кармане двери. Проверить уровень масла. Щуп, промасленная тряпка тут же под капотом, снова щуп. Темное, но еще походит.

Я плюхнулся на водительское сиденье.

Нажал кнопку старта. Мотор чихнул, но завелся, наполняя салон привычной вибрацией. Двести сорок тысяч пробега – это вам не шутки. Подвеска на выезде со двора глухо стукнула, передавая привет моим почкам. Печка зашумела вентилятором, выдувая едва теплый воздух.

В прошлой жизни у меня был S-класс. Там сиденья делали массаж горячими камнями, а ионизатор воздуха создавал атмосферу альпийского луга. Теперь я сижу в консервной банке и радуюсь, что печка вообще работает.

– Адаптируйся или сдохни, Макс, – пробормотал я, включая телефон. – Эволюция не прощает снобов.

Палец коснулся иконки «Таксометр».

«На линии».

Поехали.

* * *

Первый заказ прилетел через минуту.

«Улица Чехова, 5. Магнит. Комфорт».

Клиент – бабушка. Божий одуванчик в старом пальто и пуховым платком на голове. В руках – две объемные сумки, набитые продуктами так, что ручки трещат.

Я вышел, открыл багажник.

– Ой, сынок, спасибо, – засуетилась она. – А то тяжело-то как… В поликлинику мне, к хирургу.

Мы ехали пять минут. Три километра по разбитому асфальту. Зачем ей сумки с продуктами на приеме?

– Приехали, – сказал я, останавливаясь у ворот больницы.

– Дай бог тебе здоровья, – прошамкала она, протягивая мелочь.

Счетчик показал: 212 рублей.

Из них вычесть комиссию агрегатора, бензин, амортизацию…

На руки – рублей сто двадцать. Чистыми.

Следующий заказ – промзона. Завод «Конденсатор».

Угрюмый мужик в промасленной робе прыгнул на заднее сиденье, буркнул «здрасьте» и уткнулся в телефон. Ехали молча. Пять километров. 349 рублей.

В голове щелкал калькулятор.

Чтобы заработать чистыми хотя бы две тысячи рублей в день – тот самый прожиточный минимум, чтобы не сдохнуть с голоду и гасить долги, – мне нужно сделать десяток таких «коротышей». Или может чуть больше. Это адская гонка. Светофоры, пробки, ожидание, посадка-высадка. Ты крутишься как белка в колесе, сжигая сцепление и нервы, а выхлоп – копейки.

Нужны «дальняки». Аэропорты и вокзалы, Москва. Там тариф другой, там коэффициент.

Математика нищеты проста и безжалостна: либо ты берешь объемом и умираешь за рулем, либо ловишь удачу за хвост.

И тут телефон пискнул по-особенному. Длинно и требовательно.

«Заказ: Серпухов – Аэропорт Домодедово».

Сердце екнуло. Есть!

– Твоя взяла, Макс, – усмехнулся я, принимая заказ. – Вырываемся из болота.

* * *

Пассажир ждала у подъезда кирпичной новостройки. Женщина лет пятидесяти, ухоженная, в дорогом пальто. Типичный средний менеджмент или владелица небольшого бизнеса. Рядом – чемодан-кэбин на колесиках.

Я вышел, загрузил багаж. Она кивнула, не прерывая разговора по телефону, и села назад.

– Да, Сергей Борисович, отчет будет у вас на почте через час. Я в такси, еду… Да, конечно. Все цифры перепроверены.

Голос сухой и деловой. Стальные нотки. Я знал таких женщин. «Железные леди» районного масштаба. Они держат в ежовых рукавицах бухгалтерию и мужей, а по ночам плачут в подушку от того, что никто не называет их «зайкой».

Мы вышли на трассу. Скорость сто десять. Шум колес укачивал.

Женщина сзади закончила с Сергеем Борисовичем и тут же набрала новый номер.

– Алло? Мамуль?

Тон изменился мгновенно. Сталь расплавилась, превратившись в теплый воск.

– Да, выехала. Ты лекарство приняла? Точно? Смотри у меня, я проверю… Не волнуйся, я позвоню, как прилечу. Сразу же. Люблю тебя, мам.

И тут меня накрыло.

Волна.

Она шла с заднего сиденья, заполняя салон, вытесняя запах зимней омывайки.

Нежность.

Абсолютная, чистая и без примесей. Светлая тревога дочери за мать. Желание защитить, укутать, спрятать от болезней и старости. Это чувство было таким густым, что его можно было резать ножом и мазать на хлеб.

У меня перехватило горло.

Вспышка памяти Гены: его мать умерла пять лет назад. Рак. Он не успел попрощаться, был в рейсе.

А потом – моя собственная память. Макса.

Бабушка. Ее руки в муке. Запах пирогов. «Максимушка, внучок…». Она была единственным человеком во вселенной, которому было плевать на мои миллиарды. Она любила меня просто потому, что я есть. И я не был у нее почти год. Некогда. Сделки, слияния, Советы директоров.

Я сжал руль так, что кожа на оплетке скрипнула. Глаза защипало.

Вот она, моя суперспособность. Жрать чужие эмоции и захлебываться собственной совестью.

– У вас все хорошо? – спросила пассажирка, заметив мой взгляд в зеркале.

– Да, – хрипло ответил я. – Просто… дорога скользкая. Внимательнее надо быть.

Она кивнула и отвернулась к окну. А шлейф ее любви к матери все еще висел в воздухе, согревая этот убогий салон лучше печки.