Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 61 страниц)

Глава 6

А вот Андрей…

Его аура была тусклой, желто‑серой. Цвет старой бумаги или несвежего белья. Неуверенность. Он прятал ее за позой, за кожаной курткой и за нахмуренными бровями, но интерфейс не обманешь. Он не просто не хотел быть здесь. Он боялся.

– Мне нужны мои вещи! – заявила Марина с порога. Голос на полтона выше нормы, специально для соседей. – Я звонила, ты трубку не берешь! Что за свинство, Гена⁈

Я смотрел на нее, и внутри происходило странное раздвоение.

Тело Гены помнило эту женщину. Каждая клетка помнила. Запах ее духов, тепло ее тела, ее истерики. Мышцы живота непроизвольно сжались – рефлекс побитой собаки. Память подсунула картинку: она кричит «Ты неудачник!», хлопает дверью, а Гена стоит посреди комнаты, раздавленный и жалкий.

Но сознание Макса видело другое.

Я видел сотню таких Марин. На корпоративах, в ресторанах на Патриках. Женщины‑функции. Они меняют мужчин, как брендовые сумочки. Выбирают по ценнику, носят сезон, а когда фурнитура тускнеет или выходит новая коллекция – выбрасывают без жалости. Скучно. Предсказуемо.

– Проходи, – сказал я ровно, отступая вглубь прихожей.

Марина вплыла в квартиру царицей Савской. Ее нос тут же сморщился. Она окинула прихожую взглядом, полным брезгливости.

– Господи, – выдохнула она с интонацией экскурсовода в музее средневековых пыток. – Ты что, совсем опустился? Нищета‑то какая…

Андрей застрял в дверном проеме. Он занимал его почти целиком, создавая живую пробку. Ему нужно было обозначить присутствие.

– Слышь, братан, – прогудел он басом, который, по его мнению, должен был звучать авторитетно. – Ты бы это… поактивнее. А то мы люди занятые. Время – деньги, знаешь ли.

Фраза повисла в воздухе, нелепая и жалкая, как воздушный шарик на похоронах.

Я прислонился к стене, скрестил руки на груди. Никакой агрессии. Просто поза наблюдателя. Я посмотрел на Андрея. Прямо в глаза.

Тем самым взглядом. Взглядом Макса Викторова, которым я смотрел на партнеров, прежде чем объявить, что наш контракт расторгнут, а их акции теперь стоят дешевле туалетной бумаги.

Я внимательно изучил его через интерфейс. Желто‑серая дымка неуверенности Андрея вдруг запульсировала. В ней появилась тонкая красная жилка алой злости, которую тут же, мгновенно, задушил серый страх. Ему здесь не нравилось. Единственная причина, по которой этот «бизнесмен» приехал – Марина заставила. Ей нужен был телохранитель, носильщик и свидетель ее победы в одном лице.

Кстати, пару дней назад, анализируя связи и окружение Гены, я пробил этого персонажа по базам. Благо, навыки OSINT у меня остались.

– Черный «Прадо», – произнес я спокойно, будто зачитывал сводку погоды на завтра. – Две тысячи восемнадцатый год. Кредитный. Последний платеж просрочен на шесть дней. Банк уже начислил пени и прислал уведомление.

Тишина в прихожей стала такой плотной, что ее можно было резать ножом. Андрей моргнул. Его рот приоткрылся.

– Чё?..

– Магазин стройматериалов на выезде, – продолжил я, не меняя интонации. – Просрочка по трем поставщикам за третий квартал. Общая сумма иска, который они готовят, – около двух миллионов. Налоговая проверка назначена на середину января. Камеральная, по НДС. Там у тебя разрывы в цепочках, Андрей. Крупные разрывы.

Я сделал паузу, давая информации улечься.

– Ты не занятой, Андрей. Ты загнанный. Так что постой молча, пока взрослые разговаривают. И старайся не дышать так громко, кислород в квартире казенный.

Я слышал, как он сглотнул. Громко и как‑то судорожно. В его глазах мелькнула паника. Он не понимал. Он видел перед собой таксиста в потертых джинсах, но этот таксист знал о его финансовых дырах. Неизвестность пугала его страшнее, чем любой наезд братков. Откуда? Кто слил?

Марина открыла рот. Закрыла. Потом открыла снова. Краска отхлынула от ее лица, делая слой тонального крема похожим на маску.

– Ты… ты что несешь? – визгнула она, но уверенности в голосе поубавилось.

Впервые за все время их совместной жизни, судя по памяти Гены, я видел ее такой. Растерянной. Без заготовленных фраз. Без сценария.

Андрей сделал шаг назад. Подсознательно. Инстинктивно. Он отступал.

Это зрелище доставило мне легкое удовольствие. И в этом чувстве не было ни капли стыда. Макс Викторов одобрял. Гена Петров был отомщен.

Бой был выигран. Чистая победа нокаутом.

И длился он ровно двадцать секунд.

– Жди здесь, – бросил я, не оборачиваясь, и прошел в комнату.

Шкаф я открыл рывком. Там, в темноте полки, уже ждали своего часа три картонные коробки. Я собрал их еще на прошлой неделе. Не потому, что был провидцем, а потому что в бизнесе, даже если это бизнес по разводу с прошлым, подготовка – это девяносто процентов успеха. Импровизация хороша в джазе, а в переговорах с бывшими нужны заготовки.

Я подхватил коробки. Они были не слишком увесистыми, но объемными. Весь нехитрый скарб, который Марина считала своим трофеем в битве за имущество Геннадия Петрова.

Набор тарелок из IKEA – тех самых, бирюзовых, из‑за которых она устроила скандал три года назад, когда Гена случайно расколол одну при мытье. Стопка старых кофт и джинсов, которые она не носила лет пять, но и выбросить не давала – «на дачу пойдет». Какой‑то мелочевки вроде подсохших кремов, заколок и старой зарядки от телефона, который давно сгнил на свалке.

Я вынес этот груз в коридор.

Андрей посторонился, вжимаясь в вешалку, словно боялся испачкать свою куртку о картон. Марина стояла, скрестив руки на груди, и ее ноздри раздувались, ловя запах пыли.

Я поставил коробки у порога.

Бум.

Глухой звук картона о линолеум прозвучал как финальный аккорд. Как печать нотариуса на документе.

– Забирай, – сказал я ровно. – С описью сверяться будем?

Марина фыркнула, но тут же присела на корточки. Ее пальцы, унизанные кольцами, хищно нырнули в верхнюю коробку, отодвигая тряпки. Она искала подвох. Искала, что я что‑то утаил, зажал или спрятал.

Она вытащила потертый фотоальбом в бархатной обложке.

Раскрыла наугад.

Я увидел краем глаза свадебное фото. Гена – худой, в нелепом блестящем костюме, улыбается так искренне, что смотреть больно. И она – еще без этих ужасных накачанных губ, без нарисованных бровей, в дешевом белом платье, но с живыми, сияющими глазами.

«Интерфейс» моргнул.

На долю секунды вокруг ее головы вспыхнуло бледно‑голубое свечение. Чистое и пронзительное, как осеннее небо. Тоска. Настоящая, человеческая тоска по времени, когда все было просто и честно. Она помнила. Где‑то там, под слоями силикона и цинизма, жила та девчонка, которая выходила замуж за простого парня.

Но вспышка погасла мгновенно. Ее затопило, сожрало вязкое, ярко‑оранжевое марево. Эго. Гордыня. Апельсиновый сок с привкусом желчи.

Она захлопнула альбом, словно прихлопнула комара. Встала, отряхивая руки.

– Это всё? – спросила она.

В ее голосе звучала обида. Искренняя, детская обида. Она ждала не этого. Она приехала за драмой. Ей нужны были крики, битье посуды, пьяные сопли Гены, его мольбы остаться или хотя бы проклятия. Ей нужно было подтверждение собственной значимости. Подтверждение того, что она – роковая женщина, разрушившая жизнь мужчины, и он до сих пор корчится в муках.

А получила она три коробки и таксиста с ледяными глазами.

– Это всё, – подтвердил я, глядя сквозь нее. – Вещи ты забрала. Квартиру при разводе отжала. Деньги, что были на книжке, выгребла. Забирать больше нечего, Марин. Актив под названием «Геннадий Петров» списан и утилизирован. Счастливо.

Я шагнул к двери и распахнул ее настежь. Жест был красноречивее любых слов. «Вон».

Марина дернула плечом, словно от пощечины. Мое спокойствие бесило ее куда сильнее, чем любой мат. Равнодушие – это зеркало, в котором нарцисс не видит своего отражения, и это для него страшнее смерти.

Андрей, поняв, что бури не будет, засуетился.

– Ну, это… бывай, – пробормотал он и подхватил сразу три коробки.

Вокруг его лысой головы мягко светилось бледно‑зеленое облачко. Облегчение. Мужик был счастлив, что не придется махать кулаками и доказывать свою альфа‑самцовость. Он сейчас напоминал не любовника‑завоевателя, а обычного грузчика, которому хочется побыстрее закончить заказ и свалить на перекур.

Он бочком протиснулся в дверь, стараясь не задеть косяки, и его шаги гулко застучали вниз по лестнице.

Марина задержалась на пороге. Она прижала к груди альбом и пакет с мелочевкой. Повернулась ко мне. Глаза ее сузились, губы скривились в злой ухмылке. Ей нужно было оставить последнее слово за собой. Хоть что‑то.

– Ты пожалеешь, Гена, – выплюнула она. – Ты приползешь. Ты всегда жалеешь. Ты же без меня ни на что не способен, пустое место.

Это не было угрозой. В «интерфейсе» не мелькнуло ни красного, ни черного. Это было заклинание. Аутотренинг. Она говорила это не мне, а себе, пытаясь убедить свой собственный страх в том, что она все сделала правильно, сменив «неудачника» на лысого коммерса с долгами.

Я смотрел на нее и с удивлением понимал, что внутри меня – вакуум.

Абсолютный ноль по Кельвину.

Ни злости. Ни боли. Ни жалости. Даже брезгливости не осталось. Марина для меня закончилась. Как заканчивается скучная глава в книге, которую ты пролистываешь по диагонали, чтобы добраться до сюжета. Она была просто набором пикселей, который больше не имел значения.

– Прощай, – сказал я тихо.

И закрыл дверь.

Не хлопнул. Хлопают дверями истерички и слабаки, которые хотят, чтобы их догнали. Я закрыл ее мягко. Доводчик моей воли сработал идеально.

Щелчок замка прозвучал мягко, почти интимно. Отсекая прошлое.

Я прислушался. Из подъезда донеслись голоса.

– … аккуратнее неси, идиот! Там стекло! – шипела Марина.

– Да нормально несу, че ты начинаешь… – бубнил в ответ Андрей.

Их шаги удалялись, голоса становились тише. Вместе с ними растворялся и уходил в небытие старый, забитый Гена Петров.

Я прислонился спиной к холодной стене и прикрыл глаза.

И тут меня накрыло.

Это были не мои воспоминания. Это взбунтовалась клеточная память чужого тела.

Руки Гены помнили, как дрожали, подписывая документы на развод в загсе. Как трясся подбородок, когда он увидел пустые полки. Как внутри все обрывалось, когда Марина с деловитым видом выносила из кухни кофемашину – единственную дорогую вещь, которую Гена купил после удачного клиента, его маленькую гордость.

Меня затрясло. Дыхание перехватило спазмом. Фантомная боль от потери, которую я не переживал, ударила под дых. Тело скулило, как брошенный пес.

– Отставить, – прорычал я в пустоту коридора.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Макс Викторов внутри меня включил аварийные протоколы.

– Она забрала кофемашину, – жестко сказал я самому себе, перемалывая чужие эмоции в труху. – Каспарян забрал у тебя империю, миллиарды и имя. Масштаб разный, суть одна. Тебя обокрали, вышвырнули и забыли. Но ты пережил потерю четырех миллиардов долларов. Ты, черт возьми, умер и воскрес! Неужели ты позволишь какой‑то бабе и ее кофеварке сломать тебя сейчас?

Дрожь начала отступать. Ледяной холод рассудка действовал лучше любого успокоительного.

Я отлепился от стены. Сделал глубокий вдох. Воздух в квартире, казалось, стал чище. Меньше душных духов, меньше страха.

Прошел на кухню.

Нажал кнопку чайника. Руки не дрожали. Я вытянул правую руку перед собой, растопырил пальцы. Камень. Ни единого лишнего движения.

Утренняя встряска, как ни парадоксально, пошла на пользу. После столкновения с реальным, осязаемым врагом в виде бывшей жены, потеря двенадцатого слова в криптокошельке уже не казалась концом света.

В жизни Гены Петрова катастроф хватало и без крипты. Он умел жить в руинах. А я умел на этих руинах строить небоскребы.

Чайник зашумел, набирая градус. Жизнь продолжалась. И она, черт возьми, становилась интересной.

* * *

Чай в кружке давно остыл, покрывшись той самой противной радужной пленкой, которую я так ненавидел в прошлой жизни и перестал замечать в этой.

Бабушка.

Она была единственной, кто не мог за себя постоять. Ахиллесова пята размером с бревенчатый дом в деревне Дубки. Она там одна. Среди снегов, с котом Маркизом и гипертонией. Без охраны, без спецсвязи. И если Каспарян или, того хуже, кто‑то из его «чистильщиков» решит утолить свою параною через неё… Они быстро выяснят, что кроме старой женщины в богом забытой глуши больше никого нет.

Память подкинула картинку недельной давности. Я приезжал в Дубки. Видел ее фигурку у поленницы, согнутую, в старом пуховике.

Почему я тогда не подошел?

Струсил.

Банально испугался посмотреть ей в глаза и не увидеть там узнавания. Испугался, что мое появление в теле чужого мужика ее убьет. Тогда я просто убедился, что труба дымит, а во дворе стоит машина соседки, значит, она не одна. И уехал.

Сейчас этого мало. Наблюдение – это не защита. Мне нужен прямой контакт. Мне нужно войти в ее дом, проверить замки, аптечку, оставить денег, в конце концов, просто убедиться, что она дышит ровно.

Но как?

'Здрасьте, я ваш внук Максимка, только меня немножко утопили и переселили в тело таксиста?

Звонок в «03» будет гарантирован.

Мне нужна легенда. Крепкая, как швейцарский сейф, и простая, как табуретка.

Я постучал колпачком ручки по зубам.

Помощник.

Конечно. Доверенное лицо. Человек, который решает щекотливые вопросы, когда босс занят.

– Зинаида Павловна? Я от Максима Александровича. Он в длительной командировке, связь там плохая, секретность, сами понимаете. Поручал заезжать, проверять, как вы тут, да гостинцев привозить.

Вроде гладко. Но есть одно «но».

Новости.

Если у нее работает телевизор – а он у нее работает, она любила сериалы по «России‑1», – то она могла видеть сюжеты. «Миллиардер пропал без вести». «Трагедия на Мальдивах».

Если она знает…

Сердце кольнуло. Если она знает, то мой визит будет выглядеть как издевательство или мошенничество.

Надо быть готовым. Если спросит в лоб – врать. Врать вдохновенно. Сказать, что «пропал» – это утка для прессы. Спецоперация для конкурентов. Что он жив, здоров, прячется на островах и скоро выйдет на связь. Старики хотят верить в лучшее. Надежда – самый продаваемый товар, а я в продажах всегда был гением.

Я глянул на часы. Десять утра.

Логистика. Ехать в Дубки порожняком – непозволительная роскошь. Бензин нынче дорог, а мой бюджет трещит по швам.

Открыл приложение агрегатора. Палец привычно смахнул карту на южное направление.

Серпухов – Тула.

Есть заказ. Выезд через два часа. Тариф «Комфорт». Пассажир с рейтингом 5.0. Ценник – три тысячи восемьсот рублей.

Идеально. В Дубки от тулы час, какое‑то время там и потом обратно. К вечеру буду дома и при деньгах.

Я нажал «Принять».

У меня было полтора часа на сборы.

* * *

«Магнит» встретил меня безразличным взглядом уставшей кассирши.

Я катил тележку между рядами, чувствуя себя странно. Раньше подарки для бабушки выбирали мои помощники. Артем или Леночка заказывали корзины с деликатесами из «Глобус Гурмэ», элитный шоколад, французские сыры. Я только подписывал открытку или когда был не в городе, то они ставили факсимиле.

Теперь я сам стоял перед полкой с крупами.

Гречка, макароны, рис, овсянка, сахар. Пять пачек.

Тушенка. Я взял беларускую, в жестяных банках с головой коровы. Помню, она всегда говорила, что в ней мяса больше, чем в магазинной вырезке.

Масло подсолнечное и сливочное.

Подошел к полке с чаем. Пачки «Принцессы Нури» и «Майского» я проигнорировал с классовой ненавистью. Взял «Greenfield», большую упаковку.

И главное.

Кондитерский отдел.

Я шел на запах.

Конфеты «Коровка». Те самые, в желтых фантиках с нарисованной буренкой.

Когда я был маленьким, и родители отправляли меня в деревню на все лето, бабушка всегда держала их в вазочке на серванте. Они были свежие, мягкие, с тягучей начинкой, которая пахла топленым молоком и беззаботным детством. Максимка Викторов вырос, стал пить виски двенадцатилетней выдержки и есть трюфели, но запах этой «Коровки» остался где‑то в подкорке, как код доступа к файлу «Счастье».

Я нагреб целый пакет. Килограмма два, не меньше.

В аптеку заходить не стал. Сначала дернулся было за тонометром – вдруг у старого манжета прохудилась? – но вспомнил, что дарил ей навороченный Omron полгода назад. Тот самый, что сам меряет и в облако данные шлет. Работает ли облако без моего аккаунта – вопрос, но давление он мерить должен. На месте разберусь. Если сломался – привезу в следующий раз или сгоняю в город.

На кассе я выложил гору продуктов на ленту.

Пакет получился увесистым. Ручки врезались в ладонь.

Заскочил на рынок, взял пару килограмм мяса, курицы, фруктов.

Я шел к машине, и меня накрыло странное дежавю.

Сейчас я чувствовал тяжесть заботы. Но она была приятной. Она, оказывается, весит одинаково, что в долларовом эквиваленте, что в рублевом.

* * *

Во дворе было тихо. Серое небо давило на крыши панелек, обещая очередной снегопад.

Я переложил пакеты в багажник и огляделся по привычке. Проверка периметра – теперь это мой безусловный рефлекс, как поворотник перед перестроением.

Черного «Туарега» не было. Место у мусорных баков пустовало.

Только у первого подъезда сидел Валерьич в своей инвалидной коляске. Он курил какую‑то вонючую дрянь, выпуская сизый дым в морозный воздух, и щурился на ворону, долбившую корку хлеба на люке теплотрассы.

Я кивнул ему. Он лениво поднял руку в ответ.

Сев за руль, я положил руки на «баранку».

– Поехали, Петров, – сказал я вслух, заводя машину. – Нас ждут великие дела и город‑герой Тула.

Глава 7

Пассажир ждал у подъезда типичной панельной девятиэтажки на проезде Мишина. Серый унылый двор, забитый машинами, как банка со шпротами.

Мужчине было около сорока пяти. Потёртое драповое пальто, которое, вероятно, видело времена и получше, портфель из кожзаменителя в руке – типичный набор интеллигента средней руки, попавшего в жернова экономической турбулентности.

Я подкатился ближе, и «Интерфейс» тут же ожил, набрасывая на реальность свои фильтры.

Фон пассажира был плотным, сине‑серым. Цвет осеннего моря перед штормом. Но это была не депрессия. Сквозь эту свинцовую толщу пробивались тонкие, вибрирующие прожилки тревоги. Человек находился на грани. Не катастрофы, когда хочется выйти в окно, а затяжного, изматывающего кризиса, который высасывает силы по капле, как неисправный кран.

Он сел на переднее сиденье, аккуратно пристроив портфель в ногах.

– В Тулу, пожалуйста. На Красноармейский проспект, – сказал он.

Голос у него был ровный, но с характерной хрипотцой. Так говорят люди, которые годами спали по четыре часа и курили по две пачки в день. Но запаха табака в салоне не появилось. Значит, бросил. И бросил недавно, на одной лишь силе воли, что уже говорило о характере.

– Понял, поехали.

Мы выбрались из дворов и покатили в сторону трассы.

Первые двадцать минут в салоне висела тишина. Я её не нарушал. За время работы в шкуре Гены я научился различать оттенки молчания. Бывает вакуумная пустота, когда сказать нечего. Бывает напряжённая тишина перед скандалом. А бывает рабочее молчание. Этот мужик сейчас не просто смотрел на мелькающие за окном заснеженные поля. В его голове крутились шестерёнки. Он проговаривал какой‑то внутренний монолог, репетировал и взвешивал аргументы.

Мешать такому процессу – всё равно что лезть под руку хирургу.

На выезде из Серпухова дорога стала ровнее. Шины шуршали по асфальту, гипнотизируя монотонным ритмом. Пассажир вдруг шевельнулся, будто очнувшись от своих мыслей.

– Вы давно таксуете? – спросил он.

Вопрос прозвучал без привычной снисходительности, с которой обычно обращаются к водителям такси. В его голосе сквозило настоящее, живое любопытство.

Я на секунду задумался.

– Недавно.

И это была чистая правда. Гена крутил баранку годами, а я, Макс Викторов, осваивал эту профессию без году неделю. Ответ удовлетворил обоих жителей моего тела.

Мужчина кивнул, глядя на приборную панель, словно там высвечивались не обороты двигателя, а график его уходящей молодости.

– Я вот тоже думаю… может, таксовать начать, если с работой не выгорит.

В этой фразе не было горечи или жалобы. Это звучало страшнее – как сухой, безжизненный расчет. Усталый прагматизм конструктора, который всю жизнь закладывал запас прочности в узлы механизмов, а теперь, когда его собственный несущий каркас дал трещину, просто просчитывал работу аварийных систем.

– А что с работой? – спросил я, не отрывая взгляда от трассы.

– Сокращение, – он усмехнулся, но глаза остались мертвыми. – Я ведущим конструктором был на оборонном заводе, тут, в Серпухове. Двенадцать лет. А потом пришли эффективные менеджеры. Сказали: «Оптимизация штата». Мой отдел расформировали за один день. Выставили коробку на проходную – и свободен. Сказали или уходи с выплатами или уволим. Найдем за что. Никакого сокращения с содержанием. Теперь вот еду в Тулу. Частная лавочка, фильтры какие‑то промышленные лепят. Должность ниже, зарплата – слезы, но… ипотека сама себя не закроет. Выбирать не приходится.

«Интерфейс» тут же полыхнул, реагируя на его слова. Картина была сложной и многослойной.

Основной фон был густо‑синим – цвет глубокой воды, где тонут корабли. Это было принятие. Смирение человека, которого система перемолола и выплюнула. Но под этой толщей воды, на самом дне, я увидел горячее, пульсирующее ядро насыщенного оранжевого цвета. Профессиональная гордость. То самое чувство, когда ты знаешь, что ты – мастер, что твои руки и голова стоят дорого, даже если мир вокруг пытается убедить тебя в обратном. И совсем тоненькой, едва заметной ниточкой пробивался зеленый росток – надежда. Он боялся на неё дышать, чтобы не сглазить.

– Фильтры? – переспросил я, цепляясь за это слово.

Внутри меня мгновенно проснулся инвестор. Макс Викторов почуял запах денег. Рынок водоочистки сейчас – это не просто бизнес, это поле боя. Санкции. Западные гиганты ушли, оставив после себя выжженную землю и панику. Экологические нормы душат, оборудование изнашивается. Тот, кто сейчас предложит решение, станет королем горы.

– Промышленные? – уточнил я, чуть сбавив ход. – Мембранные или старая добрая механика?

Мужчина медленно повернул голову. Взгляд его изменился – из расфокусированного стал цепким и оценивающим.

– Мембранные. Нанофильтрация, обратный осмос.

– И какая там себестоимость единицы выходит? – я включил поворотник, обгоняя длинномер. – Китайская пленка или своё полотно? Ресурс какой?

Пассажир смотрел на меня так, словно «Шкода» вдруг заговорила на латыни.

– Своё… – произнес он, и голос его дрогнул, наливаясь силой. – Мы на заводе прототип делали, в инициативном порядке. Полиамидное волокно с особой структурой пор. Я лично матрицу рассчитывал. Оно по ресурсу немецкие аналоги кроет процентов на тридцать, а по цене – в два раза ниже. Но финансирование зарезали, тему закрыли, а чертежи в архив. А эти частники… они, похоже, пронюхали. Хотят технологию поднять.

Он ожил. Синяя тоска отступила, сожженная ярким, яростным оранжевым пламенем компетентности. Он заговорил о селективности мембран, о рабочем давлении, о том, как однажды три ночи не спал, пересчитывая гидродинамику потока. Я слушал, вставляя лишь короткие наводящие реплики, и понимал: передо мной сидит не безработный неудачник. Передо мной – золотая жила. Носитель уникальной компетенции, которая в правильных руках стоит миллионы долларов.

Мы въехали в Тулу. Красноармейский проспект встретил нас суетой областного центра. Я притормозил у безликого офисного куба, обшитого дешевым сайдингом.

– Приехали, – сказал я.

Он потянулся к ручке двери, снова сутулясь и превращаясь в просителя.

– Погодите, – я не разблокировал замки. Повернулся к нему всем корпусом, глядя прямо в глаза. – Послушайте меня внимательно.

Он замер.

– Не смейте там просить. И не смейте продаваться дешево.

Мужчина нахмурился, не понимая.

– Вы сейчас идете туда с мыслью «лишь бы взяли». Это ошибка. Вы не инженер, которого вышвырнули за ворота. Вы – носитель технологии. У них есть офис, секретарша и амбиции, но без вашей головы они будут гнать китайский брак и прогорят через год. Запад ушел, ниша пустая. Они это понимают. Они в панике ищут того, кто спасет их бизнес. Вы – их лекарство.

Я видел, как мои слова попадают в цель. Зеленая нить надежды в его ауре налилась светом, стала толщиной с канат.

– Заходите в кабинет не как на расстрел, а как партнер. Спину ровно. Смотрите в глаза. Когда они назовут зарплату – не соглашайтесь сразу. Сделайте паузу. Посчитайте про себя до пяти. Пусть они понервничают. Тишина сейчас стоит дороже золота.

– До пяти… – повторил он, словно запоминая шифр.

– Именно. А потом скажите: «Это база. Но я хочу на двадцать процентов больше. И процент с продаж, если внедрите мою технологию в серию».

– Процент? – он криво и недоверчиво усмехнулся. – Да кто ж мне даст… Я же никто.

– Дадут. Если поймут, что без вас они потеряют рынок. Спросите их: «Сколько вы теряете каждый месяц простоя?» Это отрезвляет. А если откажут – вставайте и уходите. Без сожалений. Значит, им нужен не специалист, а обезьяна с гаечным ключом. Вам там делать нечего. Вы сгниете на такой работе за полгода, и тогда точно придется идти в таксисты.

В салоне повисла тишина. Он смотрел на меня, и я видел, как в его глазах меняется выражение. Уходил страх. Уходила униженность человека, которого вычеркнули из списков живых. Появлялась злая и веселая искра.

– Вы точно таксист? – спросил он тихо.

– Точно, – кивнул я, щелкая разблокировкой дверей. – Просто много слушаю людей, которые умнее меня. Иногда запоминается.

Он вышел из машины. Расправил плечи. Одернул пальто. Это было то же самое старое пальто, но теперь оно сидело на нем иначе.

Он наклонился к открытому окну и протянул руку. Рукопожатие было крепким и жестким. Мужским.

– Спасибо, – сказал он. И добавил с какой‑то новой, незнакомой раньше уверенностью: – Я их сделаю.

Я смотрел, как он поднимается по ступеням крыльца. Он не шел просить милостыню. Он шел забирать своё.

И от этого зрелища внутри меня разлилось тепло: чистое и мощное, как глоток лучшего виски. Я только что, парой фраз, превратил жертву в охотника.

Я смотрел ему вслед. В его походке исчезла та сутулая заторможенность, с которой он садился в машину в Серпухове. Спина выпрямилась, шаг стал пружинистым.

«Интерфейс» на прощание полыхнул ровным, насыщенным оранжевым светом, в котором плясали золотистые искры азарта.

Внезапно он остановился и сбежал по ступенькам обратно.

– Скажите, а вы в Серпухов поедете обратно? Если да, то когда?

Я задумался. Вариант не искать пассажира – очень был кстати.

– Не знаю, – честно ответил я, прикидывая, что на дорогу в Дубки понадобится два часа туда и обратно и неизвестно сколько пробуду там. – Часа через три‑четыре, не меньше.

– Отлично, – обрадовался мужчина. Он протянул мне визитку. – Вот, старая, еще с прошлой работы, но сотовый там верный. Наберите, как со своими делами справитесь и поедем домой.

– По рукам, – сказал я.

Я нажал на газ, выруливая в поток. На душе было странно легко. Макс Викторов потерял свои капиталы, но, кажется, только что помог кому‑то не потерять свой главный актив – самого себя. А как оно будет на самом деле – узнаю на обратной дороге.

* * *

Навигатор упорно рисовал мне серую ленту, убегающую вдаль, и время прибытия, которое таяло слишком медленно. От Тулы до Дубков – час пути, если не гнать, убивая подвеску на региональных колдобинах. Сначала дорога петляла через частный сектор, где дворцы из красного кирпича соседствовали с покосившимися сараями, потом нырнула в густой ельник, засыпанный снегом по самые верхушки, словно в сказке Роу, а затем выплюнула машину на широкую, продуваемую всеми ветрами равнину.

Деревни здесь стояли редко. То тут, то там мелькали крыши, как гнилые зубы во рту старика, разъеденные временем и запустением.

Я ехал один, и это было странное чувство. Впервые за несколько дней мой «Интерфейс» молчал. Абсолютно и полностью.

Вокруг – ни души на километры. Ни встречных машин, ни пешеходов, бредущих по обочине, ни даже трактора в поле. Вакуум.

Я опустил стекло, впуская в салон морозный воздух, и жадно вдохнул. Эта ментальная тишина ощущалась как ледяной бальзам на содранную кожу. Голова, привыкшая гудеть от чужих страхов, надежд и раздражения, вдруг стала легкой и звонкой. Оказывается, слышать только шум мотора и шуршание шин – это привилегия, доступная не всем. Я наслаждался ею, как алкоголик стопкой водки после недельной завязки.

Но тишина снаружи не означала тишины внутри. Там, в черепной коробке, шла напряженная работа. Я перебирал варианты.

Легенда. Мне нужна была железобетонная легенда для бабушки.

Проблема любой лжи в том, что она требует фундамента из правды. Чем больше кружев ты наплетешь, тем быстрее запутаешься в деталях. Стоит один раз ошибиться в датах, именах или обстоятельствах – и всё рухнет. Старики чувствуют фальшь лучше, чем полиграф.

Поэтому конструкция должна быть примитивной, как автомат Калашникова.

– Зинаида Павловна, я Гена. Работал с Максимом Александровичем помощником. По особым поручениям.

Гладко. Помощник – это понятно. Это не топ‑менеджер, не партнер. Человек функции.

– Максим сейчас в командировке. Срочной. Там связи нет, секретность, сами понимаете, времена сейчас такие… Просил заезжать, помогать, пока он не вернется.

Времена сейчас и правда такие, что в секретность веришь охотнее, чем в прогноз погоды.

Но оставался главный вопрос. Слон в комнате. Новости.

У нее есть телевизор. Она смотрит новости. Она не могла не видеть.

Если она спросит – а она спросит, глядя мне прямо в глаза своим цепким взглядом, – я не смогу просто отмахнуться.

– Я тоже видел, – скажу я ей. Спокойно и без суеты. – По телевизору много чего болтают, Зинаида Павловна. Работа у них такая – рейтинг делать. Но я знаю Максима. Он всегда находил выход. Из любой ситуации. Это просто маневр. Поверьте, с ним все хорошо.

Это не ложь. Это интерпретация фактов. Грань между ними тоньше волоса, но я всю жизнь ходил по таким граням. Я действительно знаю Максима. Он здесь, в этой машине, в теле сорокалетнего мужика с мозолистыми руками. И он чертовски хорошо умеет выживать. Значит, я не совру ей. Я просто дам ей надежду, упакованную в правдоподобную обертку.

Указатель «Дубки» вынырнул из сугроба внезапно, словно партизан. Я сбавил скорость и свернул на нечищеную колею.

Десяток домов, выстроившихся вдоль единственной улицы. Навигатор бодро сообщил: «Улица Центральная». Звучало это здесь, среди покосившихся заборов и сугробов по пояс, как изощренная насмешка.

Я медленно подъехал к дому бабушки, остановил машину, но глушить двигатель не спешил.

Бревенчатый сруб, потемневший от времени, как старое серебро. Зеленые резные наличники, забор из аккуратного штакетника. За ним угадывались голые, скрюченные ветви яблонь и присыпанный снегом скелет теплицы.