Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 61 страниц)

– Пошли, бандит, погуляем.

На улице он сразу потащил меня к своему любимому сугробу у трансформаторной будки – там у него какая‑то особая собачья почта, он каждый раз её обнюхивает минут пять, не меньше. Я стоял рядом, держал поводок и смотрел на его золотистую спину.

И вот тут случилось то, ради чего я, собственно, и поплёлся гулять. Интерфейс взял и заткнулся. Не «приглушился», не «отошёл на второй план» – именно вот заткнулся, как будто кто‑то рукой переключатель щёлкнул. Внутри стало пусто и тихо, как в боксе после закрытия, когда ворота опустили и свет выключили. Я присел на корточки, стянул перчатку, положил ладонь ему на лоб, между ушами, где шерсть короткая и тёплая. Он повернул морду и затих, стоял и дышал – ровно, по‑собачьи, без претензий ко мне, к жизни, к погоде, к тому, что хозяйка опять на смене. Лоб у него был тёплый. Не горячий – именно тёплый, как кружка чая, которую полчаса назад заварил и забыл на столе. И через эту тёплую ладонь в меня шло что‑то такое простое, что и слова не подберёшь – не любовь, не жалость, ничего из этих красивых словарей. Просто «ты тут, и я тут, и нам обоим, в общем‑то, нормально». Заземление, как штырь в землю в грозу – весь разряд уходит туда, мимо тебя, а ты живой остаёшься.

– Геночка!

Поднял голову. Тамара Ильинична свесилась с балкона в халате поверх пуховика, седой пучок растрёпан, очки на кончике носа. Она, оказывается, уже домой пришла.

– Геночка, ты не голодный? У меня борщ! Поднимайся, налью!

– Спасибо, Тамара Ильинична. Только пообедал.

– Точно?

– Точно. В «Перекрёсток» заскочил по дороге, наелся.

Соврал. Не был я ни в каком «Перекрёстке», у меня в животе с утра одна овсянка с бананом, и больше ровным счётом ничего. Но если бы я сейчас поднялся к ней на борщ, она бы посмотрела на меня своими внимательными глазами один раз – и всё, поплыл бы я. Сидел бы у неё на кухне с тарелкой и рассказывал про звонок в восемь утра, про санаторий «Сосновый бор» под Калугой, про жёлтую клеёнку в мелкий ромбик и про мамину спину у окна. А я этого пока не хотел, я ещё сам не разобрался, чего у меня там.

– Ну смотри. Если что – заходи, борща много, на трёх Геночек хватит.

– Зайду, Тамара Ильинична. Спасибо.

Она кивнула и ушла с балкона. Погуляли мы с Бароном ещё минут двадцать. Я шёл за ним и молчал, и впервые за день в голове было пусто – не «опустошённо», а именно по‑хорошему пусто, как бывает, когда долго болело и вдруг отпустило.

– Спасибо, бандит.

* * *

Поднимался к себе, и почти у двери телефон в кармане завибрировал. Серёга.

– Ген.

– Слушаю.

– Романов твой чистый, как спирт. – Голос у Серёги опять рабочий, без интонаций, как протокол. – С Дроздовым по идее не пересекался – ни по контрагентам, ни по родне, ни по адресам, я везде пробежал.

– Дальше давай.

– «РомТех», ООО. Промышленные фильтры для систем вентиляции, для производств всяких. Гендиректор и единственный учредитель – он сам. Оборот за прошлый год сто восемьдесят миллионов. Не олигарх, ну и не побирушка тоже. Налоги платит, в арбитражах был два раза – оба хозяйственные споры с поставщиками, и тот выиграл, и этот.

– Семья.

– Разведён еще в девяносто первом. Детей по базам нет ни одного. Прописан в Москве, Профсоюзная. Машина – «Тойота Камри», семнадцатого года, белая. Судимостей нет, в розыске не значится, по приставам пусто. Сестра в Воронеже – Романова Тамара Андреевна, шестьдесят восьмого года, работает в библиотеке, господи прости.

– Спасибо, Серёг. Выручил, как всегда.

– Да не за что. – Пауза. – Ген.

– А?

– Если что – звони.

– Угу.

Положил трубку. Сел в прихожей на табурет, прямо в куртке, в ботинках, как пришёл. И тут до меня дошло, что решение‑то у меня уже принято.

Глава 7

Зайдя домой, быстро разделся и прошёл на кухню, поставив чайник – чисто на автомате. Сел за стол, положил перед собой телефон. Ну, думаем, Петров.

Место. Не дома – это сразу нет, никаких «приезжайте ко мне», никаких «давайте я к вам». Только публичное, нейтральное и со свидетелями. Кафе «Берёзка» на Володарского подходит: окна на улицу, столиков всего штук восемь, там обычно сидят две‑три бабульки с пирожными «корзиночка» и кассирша Ленка, которая меня знает в лицо, я туда раз в неделю заезжаю за кофе. Если что – Ленка увидит, запомнит, она ещё и вспомнит, во что тот одет был. Пусть будет «Берёзка», в общем.

Время. Не вечер, ни в коем случае. Вечер – это эмоции, это «а давайте по сто грамм за встречу», это «давайте посидим ещё». Мне «ещё» не надо, мне надо коротко, по делу, при дневном свете. Четверг, середина недели, четыре часа дня – до четверга два дня, чтобы у меня успело остыть, и чтобы у него не успело перегореть.

ДНК‑тест. Лабораторию выбираю я, и прямо там, на месте, чтобы он не успел никому позвонить, договориться, подсунуть «своего человечка», мало ли. Я знаю две конторы в Москве, но зачем туда тащиться, если и тут, в Серпухове, в инвитро могу сделать, все равно материал отправляют в Москву. Заплачу сам, не из принципа – чтоб мне потом не быть ему обязанным даже на эту копейку. План звучит просто, а простые планы – это, в общем‑то, хорошо.

Поднял телефон, нашёл в журнале «+7 (495)… входящий, 07:42». Палец завис над зелёной кнопкой на пару секунд. Нажал.

Один гудок – соединение. Ровно один.

– Геннадий Дмитриевич.

Сидел, ждал. Так я и думал – пять часов сидел у телефона, как старый кот у пустой миски.

– Дмитрий Андреевич, это я. Готов встретиться.

Молчание на той стороне. Не пауза переговорщика, нет, другое – так молчат, когда у человека что‑то внутри отпустило, и ему секунда нужна, чтоб на это среагировать по‑человечески.

– Хорошо, – выдал он наконец. Ровно сказал, уважаю.

– В четверг. Четыре часа дня. Серпухов, кафе «Берёзка», улица Володарского. Найдёте по навигатору, там оно одно такое.

– Найду.

– И ещё. После кафе мы с вами поедем в лабораторию. Я сам выберу, как договаривались. Согласны?

– Согласен.

– Хорошо.

– До четверга. Геннадий Дмитриевич?

– Да.

– Спасибо.

– До встречи.

* * *

Часов в десять телефон вздрогнул на столе. «Валерия». Сообщение, не звонок, и за это ей отдельный поклон.

«Как ты?»

Смотрел на эти два слова и думал. Раньше я бы написал «нормально» и поставил какой‑нибудь смайлик с кофейком – «нормально» это вообще универсальная отмазка. Сегодня не хотелось врать ей даже в смайлике. Набрал: «Потом расскажу, Лер. Не сейчас. Прости». Отправил, не перечитывая, а то начну ковыряться, переписывать – и буду до утра выбирать между «прости» и «извини», я себя знаю.

Ответ пришёл через минуту. Одно сердечко. Красное.

Без «что случилось», без «ты меня пугаешь», без «я волнуюсь, позвони». Просто сердечко. Я поставил телефон на зарядку экраном вниз и мысленно поставил Валерии памятник – прямо тут, на кухне, между микроволновкой и сушилкой для посуды. В полный рост, с табличкой «За то, что не спросила».

Лег в одиннадцать. Думал, буду ворочаться, прокручивать в голове предстоящие события в четверг, подбирать слова, репетировать первую фразу для «Берёзки». Ни капельки. Провалился сразу, как с моста в воду – буль, и нет меня.

И снилось мне море. Не Мальдивы, нет, другое какое‑то – серое, северное, с ветром, с этим чайкиным криком вдалеке. Генина мама, еще молодая, лет двадцати, стояла у самой кромки, в ситцевом платье, прямой пробор – точно как на той карточке из серванта, что в большой комнате стояла. Волосы трепало ветром, она их придерживала рукой. Смотрела не на меня. Смотрела куда‑то мимо, за моё плечо, и махала кому‑то – медленно, без улыбки, без печали, просто махала, и ладонь у неё была маленькая такая и загорелая. Я обернулся – посмотреть, кому она там машет.

И проснулся.

* * *

Дни прошли как в тумана и в четверг утром я, как обычно, заехал в «Диагност». Толян возился под капотом «Кайрона», Серёга крутил что‑то у верстака. Я сел на ящик, отхлебнул чая из своей кружки, посидел минуту, погрелся об неё ладонями.

– Толь.

– Да, Ген?

– Я после обеда отъеду. Вы тут сами, но если что – звони.

Он выпрямился, вытер пальцы о тряпку, глянул на меня коротко, без лишних вопросов.

– Понял. Надолго?

– До вечера, наверное. Если не поздно – еще заскочу.

– Лады.

Серёга у верстака даже головы не поднял, вот вообще, и тут я его понимаю – он после позавчерашнего разговора про «Садовод» и Люду, по ходу, решил быть тише воды и ниже травы. Переживает.

Я допил чай, сполоснул кружку под краном в углу, поставил на полочку донышком вверх, как бабушка приучила ещё в той, далёкой жизни. Постоял минуту у ворот, глядя, как Толян снова нырнул под капот «Кайрона», только зад в синей спецовке торчит. Все – поехал.

* * *

В «Березку» приехал в пятнадцать сорок. На двадцать минут раньше – и это было моё сознательное решение, не от нервов, я себе так сказал, по крайней мере. Сесть первым, выбрать угол, видеть дверь. Старая школа, ничего нового, в общем‑то. В той жизни я так на переговоры заходил всегда, когда чувствовал, что собеседник может оказаться чуть жёстче, чем я рассчитывал. Сегодня, правда, переговоры были, мягко говоря, нестандартные.

Машину поставил с той стороны парковки, чтобы из окна кафе видеть капот «Киа». Зашел, колокольчик над дверью брякнул, осмотрелся, зал был почти пустой. У окна сидела бабушка с «корзиночкой» и стаканом чая, ковыряла крем чайной ложкой так задумчиво, будто там у неё в этом креме все ответы на её жизнь. У стены сидели двое мужиков в спецовках, доедали солянку молча, по графику.

Лены на раздаче не было.

Вместо неё стояла какая‑то девчонка лет двадцати. Тонкая, в фартуке поверх вязаной кофты, волосы в хвост, прядка выбилась на висок и она её то и дело ловила, и заправляла обратно. Интерфейс у неё выдал лёгкий золотистый ореол, ровный, тёплый, как абажур на кухне у бабушки в Дубках. Без вспышек, без скачков – просто свет, и всё. На языке у меня тут же выступило чуть‑чуть карамели и какая‑то лёгкая газировочная нотка, будто пузырьки от лимонада «Буратино» из детства. Влюблена девка, и не страдает там, не ждёт чего‑то – просто живёт в этом, и ей хорошо, и слава богу.

Я подошёл к стойке.

– Здравствуйте. Кофе с молоком, без сахара, пожалуйста.

– Сейчас сделаю.

Голос у неё был такой же, как и аура, ровный и довольный. Она повернулась к кофемашине, и я заметил, что её пальцы на ручке портафильтра не просто крутят, а немножко в такт чему‑то внутреннему. Музыка у неё в голове, по ходу, своя личная, и под эту музыку у неё кофе варится. Хорошо ей, в общем. Я улыбнулся, коротко, уголком, и не для неё даже, а скорее для себя самого. Эта её спокойная радость на секундочку накрыла меня сверху, как одеяло, чужое, не моё, но все равно грело. А внутри у меня с самого утра ходил такой сквозняк, что любая чужая тёплая эмоция была как нельзя кстати.

– Триста двадцать.

Расплатился, взял кружку, сел у окна, лицом к двери. Кружку поставил справа, чтобы рукой случайно не зацепить, когда буду показывать на стул напротив.

Кофе обжёг язык. Я обхватил кружку ладонями. За окном проехала «Газель» с надписью «Пятёрочка», потом серый «Поло», потом мужик на велике в пуховике – по февралю на велике, ну и ладно, его дело, может, у него режим такой. Я смотрел на улицу и считал, не специально, само считалось. «Газель», «Поло», велик. Часы на стене над кассой шли громко, тик‑так‑тик‑так, раньше я этих часов вообще не замечал, а сегодня они мне отдавались куда‑то под висок, как метроном.

Пятнадцать пятьдесят. Пятнадцать пятьдесят пять. Пятнадцать пятьдесят восемь.

К крыльцу подкатил чёрный «Камри». Последний рестайл, вот тот кузов, который у нас в боксе мужики хвалят за то, что «всё ещё машина, а не планшет на колёсах». Чистая, не вылизанная до блеска, как у владельцев, для которых мойка – отдельная религия, а просто аккуратно вымытая. Видно, что зимняя резина нормальная, не «пятый сезон на одном комплекте».

Дверь со стороны водителя открылась.

Из машины вышел высокий мужчина, выше меня сантиметров на пять, я навскидку прикинул. Короткие седые волосы, аккуратная стрижка у нормального парикмахера, не за двести рублей в подвале. Пальто длинное, тёмно‑серое, без изысков, из тех пальто, которые носят лет десять и которые не стареют. Шарф простой, тёмно‑синий, шерстяной, концом заправлен в пальто, не намотан в три оборота, как у пижонов. Ботинки кожаные, нормальные, не из «Спецодежды», но и не Berluti какие‑нибудь, я в той жизни в этом разбирался прилично.

Без перчаток. Запер машину – брелок пиликнул через стекло. Постоял секунду у крыльца, поправил шарф, повернул голову, и я его увидел в профиль.

И вот тут у меня внутри стукнуло. Не ёкнуло, а именно глухо стукнуло, в район левой ключицы. Нос. Нос с этой самой горбинкой и лёгким смещением, которое я каждое утро в зеркале вижу. А я то думал, что это у Гены от старой травмы какой‑то. Но я к этому носу привык, считал его особой приметой, по крайней мере в этой жизни. А он, оказывается, вон где. Гулял всё это время по Москве, фильтры свои производил для систем вентиляции, и горбинка у него точно такая же, миллиметр в миллиметр.

Подбородок похож. Линия челюсти. И что‑то в посадке головы, чуть набок, как будто он всё время к чему‑то прислушивается.

Ну что ж, Петров, поздравляю.

Колокольчик звякнул второй раз – он зашёл. Не оглянулся по сторонам, не задержался в дверях, не стал высматривать никого. Прошёл через зал ровным шагом, между столиками, и шёл как человек, который точно знает, к какому столу. Бабушка с «корзиночкой» подняла на него глаза, проводила взглядом и вернулась к своему крему, мужики в спецовках даже головы не повернули.

Он остановился напротив меня. Не сел сразу, встал и кивнул, коротко, уважительно, без всякого театра.

– Здравствуйте, Геннадий.

Голос тот же, что и в трубке вчерашней, только чуть ниже и плотнее, по телефону он, оказывается, тише. И ни «сынок», ни «Гена», ни «Геннадий Дмитриевич». «Геннадий». Ровно. Так у меня в той жизни говорили заказчики, с которыми я первый раз пожимал руку перед подписанием договора, уважительно, но без фамильярности. Дистанция, и не от высокомерия, а от такта. Я это сразу почувствовал, на уровне кожи прямо.

Я встал, протянул руку.

– Здравствуйте. Присаживайтесь, пожалуйста.

И в этот самый момент рукопожатия включился интерфейс. На полную, на всю катушку, но именно этого я и хотел.

До этой секунды он молчал, то ли я сам его держал, не давая раскрыться, то ли расстояние было для него большое, черт его знает. А сейчас, при рукопожатии он ударил так, что я как‑то сам по себе побыстрее уселся обратно на стул.

Сапфир. Глубокий, плотный, пробирающий до самого позвоночника тёмно‑синий, как океанская толща в каком‑нибудь документальном фильме на канале Discovery, про Марианскую впадину. Не «грусть», не «тоска», что‑то старше и тише, чему у меня и слов‑то подходящих нет. Сапфир был основным фоном, ровный, без дрожи, без пятен, как будто человек тридцать с лишним лет жил с этой штукой внутри и научился её носить, не расплёскивая по дороге.

Сверху – тонкая дрожащая серебряная плёночка. Решимость. Уже видел такую у пацана с синяком в моей машине, и у Олиной матери на пороге тогда. Холодная и острая. У него она была не острая, а собранная, как будто он эту решимость готовил долго, по чуть‑чуть, годами, как старик копит на что‑то одно конкретное, на памятник жене, например. И ни единой жёлтой ряби. Вот ни одной, понимаете. Не врал.

На языке у меня выступило сразу несколько вкусов, так раньше не бывало, я на секунду растерялся, какой ловить первым. Соль – не морская, простая, будто сделал глоток рафа с соленой карамелью. Дальше – тёплый запах, не вкус даже, а запах, который мозг почему‑то прочитал через язык. Старая бумага, книжная пыль, та самая, библиотечная, которая в районных книжных хранилищах, в школьных – запах, который не спутаешь ни с чем, если ты в детстве хоть раз в библиотеку ходил.

И где‑то на самом дне, еле‑еле, почти на грани была тонкая горечь. Не его горечь, не ко мне. Дальше, глубже, к себе самому. Как человек, который что‑то себе не простил и ему тяжело с этим жить.

Я тихо выдохнул. Он сел напротив, аккуратно расстегнул пальто, снимать не стал. Положил руки на стол, ладонями вниз, без сцепленных пальцев, без барабанной дроби по столешнице. На правой – тонкое серебряное кольцо, простое, без камня. Не обручальное, я в этом уже разбираюсь. Просто кольцо.

Никакого Patek Philippe, никаких швейцарских игрушек. Часы на левом запястье – «Восток‑Командирские», советские, с потёртым кожаным ремешком.

Возрастные пятна на тыльной стороне ладони, не много, штуки три. Глубокие морщины у глаз, слегка веером, такие бывают у людей, которые много щурились на свету, или от смеха. Глаза светлые серо‑голубые.

– Кофе будете? – выдавил я, и голос вышел нормальный, к моему собственному удивлению, чуть ниже обычного, но ровный. – Тут неплохой, в принципе. По провинциальным меркам конечно же, скажем так.

– Чёрный с молоком, – коротко уронил он. – Без сахара.

Я улыбнулся краешком губ и поднялся, пошёл к стойке. Девчонка подняла голову, её золотистый ореол был всё там же, ровный. Хорошо ей, по‑доброму завидую.

– Ещё один такой же. Чёрный, большой, с молоком и без сахара.

– Сейчас сделаю.

Постоял у стойки, пока шумела кофемашина, боком чувствовал, как он сидит за столиком не оборачиваясь, не наблюдая, просто сидит и ждёт. Аура у него за эти полминуты не изменилась ни на тон, ни нервного бурого, ни жёлтой ряби «а вдруг сейчас что‑то пойдёт не так», ничего. Сапфир и серебро, как в музее минералогии.

Надо же, Петров. Тебе попался самый ровный собеседник за последние время.

Я взял кофе, вернулся и поставил перед ним, сам сел. на свой стул.

– Спасибо, – негромко произнёс он.

Он отхлебнул, поставил кружку ровно посередине между нами, как будто это была какая‑то нейтральная полоса, через которую мы оба договорились не лезть. И начал говорить.

Без подводок, без «ну, с чего бы начать». Будто заранее у себя в голове разложил по порядку и сейчас просто доставал по одной карточке.

– Санаторий «Сосновый бор», – уронил он негромко. – Калужская область. Я туда поехал по путёвке от завода, профсоюз дал, лето восемьдесят шестого, вторая и третья смены. Больше месяца получилось. Дождь шёл почти каждый день. Сейчас вспоминаю – ну какой санаторий, грязь под кедами и одеяло сырое. А тогда казалось – отпуск, море впечатлений.

Я слушал и сидел тихо.

– Светлане было двадцать три. – Он не сказал «вашей маме», сказал «Светлане», и в этом «Светлане» у меня внутри опять что‑то слабо отозвалось. – Она работала в библиотеке санатория. По распределению, после техникума, второй год. Тихая. С такой… осанкой человека, который привык не занимать много места. Я её первый раз увидел на скамейке у второго корпуса. Дождь только закончился, асфальт мокрый, она сидела с книжкой. Цветаева. Потёртый такой томик, с закладкой из автобусного билета.

Изменений в Интерфейсе не было. Сапфир, сверху серебро. Ни одной жёлтой искры, ни одной ряби.

– У нас тогда все закрутилось, даже не знаю как так получилось – взрыв эмоций, наверное. У меня тогда дома было… – он на секунду подыскал слово, – нехорошо. С женой. Мы прожили к тому моменту уже лет восемь, и она ребёнка не хотела категорически. Категорически – это даже я мягко выражаюсь. Был разговор, ультиматум: ещё раз заведёшь эту тему – собирай чемодан. А я был мальчик из приличной семьи, для меня развод тогда был… – он усмехнулся без веселья, – ну, как сейчас вот для кого‑то банкротство, наверное. Конец биографии.

Я кивнул. Не потому что соглашался. Просто чтобы он видел – слышу.

– Мы со Светланой созванивались. После санатория. Не часто, раз в неделю где‑то, она звонила с почты, на переговорный пункт. Я ей – на тот же номер, в назначенный день и час. Это шло месяца три. – Он помолчал, провёл пальцем по краю кружки. – А потом был звонок. Один. Короткий. Я, помню, в коридоре у телефонного столика стоял, в тапках. Она сказала: «Я беременна. Помощь не нужна, больше не звони». И всё. Гудки.

Он сглотнул.

– Я через пару дней поехал в Алексин. Нашёл адрес – это, в общем, было несложно по тем временам, я про неё знал, где живёт, на какой улице. Стоял у подъезда минут сорок. Курил. Всё пытался себе представить, как я поднимусь на второй этаж, нажму на звонок, и что я ей скажу. И что она мне скажет. И что я буду делать после этого – со Светланой, с женой, с собой. – Он поднял на меня глаза. Светло‑серые, без тумана. – Не поднялся, Гена. Развернулся, дошёл до автобусной остановки и уехал на вокзал.

Сапфир стал плотнее. Серебро по краю – тоже. Ни намёка на лимонную рябь. Ни на одной фразе, ни на одном слове. Я отслеживал, я честно отслеживал – у меня привычка такая теперь, профессиональная почти.

– Я был трус, Гена. – Сказал он это просто. Без надрыва, без театра, как факт из анкеты. – Я себе тогда придумал удобную формулу. Финансово помогу – а морально не имею права. Я ведь женат. Какое право я имею прийти и сказать «здравствуй, Света, давай я тут буду иногда приходить». Она же сама сказала – не звони. Значит, всё, значит, уважаю выбор. Очень удобная, понимаешь, конструкция.

И тут у него в горле что‑то скрипнуло. Мелко так, по‑стариковски, как будто внутри у него что‑то сухое за что‑то зацепилось и не пускает воздух дальше. Он закрыл рот. Положил обе ладони на стол, ровно так, аккуратно. Смотрел в кружку.

Я не лез. Сидел, держал свой кофе, и впервые за весь разговор поймал себя на том, что у меня самого в горле тоже что‑то стоит. Не ком даже – так, шершавый комок какой‑то.

За окном снова проехала «Газель» с надписью «Пятёрочка» – не та, утренняя, другая, я по номеру понял. Бабушка с «корзиночкой» в углу зала допила свой чай, поднялась, пошла к выходу мелкими шажками. Колокольчик над дверью брякнул, ушла. Девчонка за стойкой что‑то тихонько напевала под нос, протирая молочник. Часы тикали. Жизнь шла.

Романов молчал. Долго. Я на часы над кассой – секундная стрелка успела пройти полный круг и зайти на второй заход. Полторы минуты. По меркам обычного разговора – катастрофа, в такие паузы люди суют что попало, лишь бы занять эту самую паузу. А тут было нормально. Тут это было единственным честным, что он мог сейчас сделать.

Я отхлебнул свой остывший кофе. Глотнул через силу – глотать было трудно.

Ну что, Петров, можно сказать ему «Здравствуй, папа»?