Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 61 страниц)

Таксист из Forbes 1

Глава 1

Двадцать три метра.

Здесь, внизу, мир превращается в 4К-картинку с выкрученной на максимум насыщенностью. Бирюза перетекает в ультрамарин, а солнечные лучи пробивают толщу воды, играя на песке золотыми зайчиками. Я завис в невесомости, раскинув руки, как хозяин, осматривающий свои самые экзотические владения. Вокруг атолла Баа тихо. Только успокаивающий ритмичный шум регулятора: вдох-выдох. Самый дорогой звук в мире после звона банковского уведомления о поступлении дивидендов.

Впрочем, дивиденды сейчас где-то там, наверху. Вместе с проблемами, налоговой, конкурентами и вечными просьбами «дай, помоги, реши».

Я посмотрел на свой запястный компьютер. Глубина двадцать три, время на дне – тридцать минут. Идеально.

Внутренний голос, сытый и вальяжный, мурлыкал не хуже довольного кота. Макс Викторов, сорок два года. Четыре миллиарда в активах, распиханных по таким офшорам, где даже чайки говорят на языке банковской тайны. Моя красавица-яхта «Афродита» качается на рейде, сверкая белым боком. На палубе загорает Марго – молодая спутница с ногами от ушей и аппетитами бюджетной авиакомпании. И, что самое приятное, на сотни миль вокруг нет ни единой души, способной позвонить мне с воплем: «Максим Петрович, у нас жопа!».

Я заплатил целое состояние, чтобы эти «жопы» затыкались без моего участия.

Справа мелькнула тень. Я плавно повернул голову. Манта. Гигантский морской дьявол скользил над коралловым плато с грацией инопланетного корабля. Размах крыльев метра три, не меньше. Она двигалась лениво, словно зная, кто тут платит за банкет.

– Красиво, – подумал я, провожая взглядом её черно-белое брюхо. – И это тоже моё.

В каком-то философском смысле. Я купил время, чтобы смотреть на неё. Я купил оборудование, чтобы висеть здесь. Я купил право не думать о котировках никеля ближайшие две недели. Жизнь удалась. Можно ставить жирную, золотую галку в графе «Счастье».

Я сделал глубокий, жадный вдох, собираясь опуститься чуть ниже, к гроту, где прятались мурены.

И мир споткнулся.

Воздух не пошел.

Это было странное, противоестественное ощущение, словно невидимая рука пережала горло. Вместо щедрой порции сжатой смеси я получил лишь жалкий плевок, застрявший где-то в загубнике. Регулятор сопротивлялся, как капризный ребенок.

Паники не было. Откуда ей взяться? За моими плечами сотня дайвов, сертификаты от PADI до самых хардкорных курсов. Мозг, привыкший просчитывать риски слияний и поглощений, сработал кристально чисто, без истерик.

«Клапан? Забился солью? Или песок попал? Бывает. Ерунда».

Рука сама, на мышечной памяти, потянулась к октопусу – запасному желтому регулятору, болтающемуся на груди. Движения плавные и экономные. Никакой суеты. У меня всегда есть план Б. Это мое кредо. В бизнесе, в постели или под водой. Если основной канал перекрыт, открываем резервный.

Я выплюнул основной загубник, чувствуя вкус соленой воды на губах, и вставил октопус. Продул резким выдохом остатки воды из камеры. Теперь вдох.

Первый вдох прошел на «ура». Вкусный, сухой воздух наполнил легкие. Я даже мысленно усмехнулся. Надо будет выдрать инструктора за плохое обслуживание снаряги. Лишу чаевых, будет уроком.

Второй вдох дался с усилием. Будто я тянул коктейль через очень тонкую трубочку, в которой застряла вишенка.

На третьем вдохе раздался сиплый хрип – и всё. Пустота.

Вакуум.

Вместо спасительного кислорода мои легкие попытались втянуть вакуум, и грудная клетка болезненно сжалась. Стеклянный купол спокойствия пошел трещинами.

Какого хрена⁈

Манометр! Я дернул консоль к лицу. Стрелка показывала сто пятьдесят бар. Полный баллон! Воздух есть, но он не идет ко мне. Вентиль открыт, шланги целы. Это невозможно технически, если только…

Легкие начали гореть. Организм, лишенный привычной дозы окислителя, мгновенно сменил режим с «хозяин жизни» на «испуганное животное». Но я задавил этот импульс. Я, сука, Макс Викторов! Я выживал в девяностые, я тонул в долгах в нулевые и выплыл на «Forbes».

«Последний вздох». Аварийный пони-баллон на поясе. Маленькая капсула спасения, рассчитанная ровно на то, чтобы пулей вылететь на поверхность, плюнув на декомпрессию. Кессонка лучше, чем смерть.

Дрожащими пальцами я нащупал кольцо активации. Рванул баллончик ко рту, с силой вдавил кнопку принудительной подачи. Сейчас ударит струя, сейчас…

Тш-ш-ш…

Тихий, издевательский шепот.

Пшик.

Шипение абсолютного нуля. В аварийном баллоне не было ничего. Совсем.

Вот теперь пришел страх. Настоящий, пробирающий холодом сквозь неопрен гидрокостюма. Я висел в двадцати метрах под зеркалом воды, а за спиной у меня висели бесполезные железки, которые должны были дарить жизнь, но превратились в грузила.

Я задрыгался, инстинктивно пытаясь грести вверх, но разум, угасая от гипоксии, вдруг начал подкидывать картинки. Не хаотично, а страшной, логической цепочкой.

Картинка первая: Утро. Дайв-дек. Ритка лично проверяет мое снаряжение. Крутит вентили, улыбается той своей ослепительной улыбкой, за которую я купил ей квартиру в центре Лондона.

– Я сегодня не пойду, котик, – говорит она, поглаживая баллон. – Голова болит. Посижу на сан-деке с коктейлем, подожду тебя. Ты же сам нырнешь?

Именно она настояла на этом дайв-центре. «Макс, там лучшие гиды, эксклюзив!».

Картинка вторая: Артур Каспарян. Мой партнер, моя «правая рука», человек, которому я доверял ключи от сейфа. Последний ужин в ресторане перед вылетом. Он жал мне руку. Долго. Слишком долго и тепло, заглядывая в глаза с каким-то странным выражением. Словно прощался. Словно запоминал, как я выгляжу живым.

Картинка третья: Зеркало в каюте три дня назад. Я вхожу, а они стоят рядом. Ритка и Артур. Резко отшатываются друг от друга. Тогда я списал это на паранойю уставшего бизнесмена. Ритка что-то щебетала про сюрприз к моему дню рождения, Артур шутил…

Воздух! Мне нужно вдохнуть!

Я дернул пряжку на грузовом поясе, сбрасывая его и рванул вверх, работая ластами как бешеный, но в глазах уже темнело. Картинки становились всё ярче. Блокированный вентиль. Пустой аварийный баллон. Это не случайность. Это не халатность местного туземца.

Это казнь.

Грудь разрывало огнем. Я видел, как поверхность воды сияет серебром, так близко и так бесконечно далеко. Манты уже не было. Риф равнодушно наблюдал, как четыре миллиарда долларов превращаются в труп.

Как же глупо. Я думал, что купил всё. А они просто подождали момента, когда купить будет нечего и не у кого.

Тьма накатила мягко, обнимая за плечи. Последней мыслью, уже затухающей искоркой в гаснущем мозгу, было лицо Риты. Красивое и родное. И продажное, как дешёвая акция перед дефолтом.

Сука…

Вода хлынула в горло.

Вода имеет вкус.

Она безвкусная, пресная, но сейчас это была соль. Жгучая, концентрированная соль, разъедающую горло, словно кислота.

Организм сдался. Гортань, державшая оборону до последнего, разжалась в предательском спазме, и океан рванулся внутрь. Меня дернуло, выгнуло дугой, точно перерезанный кабель под напряжением. Легкие, жаждавшие воздуха, получили литры соленой смерти.

Боли не было. Было только чудовищное удивление. Как же так? Я, Максим Викторов, и вдруг – всё? Вот так просто? Без финального аккорда, без адвоката, зачитывающего завещание?

Сознание начало моргать. Как старая лампочка в подъезде во время грозы. Вкл. Выкл.

Вспышка.

Бабушка. Старенькая, в цветастом платке, замешивает тесто. Её руки в муке, она улыбается беззубым ртом и что-то говорит, но звука нет. Только тепло. Невероятное, забытое тепло деревенской печи.

Темнота.

Вспышка.

Экран терминала Bloomberg. Красные и зеленые графики пляшут перед глазами. Котировки никеля ползут вверх. Я ору в трубку, срывая голос, проклиная какого-то брокера в Гонконге. Я чувствую этот азарт, этот наркотический приход от сделанного миллиона за пять минут.

Темнота.

Вспышка.

Запах. Не моря, не офиса. Запах дрожжевого теста и яблок. Мама достает противень из духовки. Мне двенадцать. На коленке ссадина, а в дневнике «двойка» за поведение. Мама жива. Она смеется, вытирая руки о передник.

Темнота.

На этот раз окончательная. Плотная, густая, как мазут. Без надежды на пробуждение. Я перестал чувствовать холод, перестал чувствовать раздувающиеся легкие. Я просто исчез.

А потом меня потащило.

Это не было похоже на «свет в конце тоннеля», о котором так любят трепаться в бульварных романах. Никаких ангелов с арфами, никаких чертей с вилами. Только поток. Мощный, ледяной сквозняк мироздания, который подхватил то, что раньше называлось моим «Я», и швырнул куда-то в сторону.

Я не сопротивлялся. Чем сопротивляться, если у тебя нет ни рук, ни ног, ни даже хоть какого-то желания?

Но в этом потоке, в этом бесконечном мгновении падения, я вдруг почувствовал чужое. Будто кто-то насильно открыл дверь в прокуренную, тесную комнату и втолкнул меня внутрь.

Чужая жизнь ударила по нервам.

Обкусанные ногти. Боль в пояснице от долгого сидения. Вкус дешевого растворимого кофе «три в одном» на языке – приторно-сладкого и мерзкого. Запах пропотевшей синтетики, старого пластика и дешевого ванильного ароматизатора, болтающегося под зеркалом. Чужие воспоминания – какие-то обрывки драк, пьяные разговоры на кухне, лицо какой-то женщины, которая кричит: «Да ты неудачник, Гена! Всю жизнь будешь баранку крутишь!».

Гена? Кто такой Гена?

И тут реальность взорвалась.

– БИ-И-ИП!

Звук был таким, словно мне в ухо засунули корабельный ревун. Оглушающий, физически плотный удар по перепонкам.

Глаза распахнулись сами собой.

Вместо лазурной воды и кораллов я увидел грязное лобовое стекло. А за ним – стену. Серую, забрызганную слякотью стену металла, которая летела прямо мне в лицо. Огромная решетка радиатора, фары размером с мою бывшую яхту, и надпись на красном борту: «Магнит».

Фура. Она была в метре. Мозг еще не успел понять, что происходит, он всё еще плавал где-то на дне Индийского океана, но тело…

Тело знало, что делать.

Руки – чужие, грубые, с мозолями на ладонях – сами рванули руль вправо. Резко, до упора, так, что захрустели суставы.

Правая нога – в потрепанном кроссовке, а не в ласте – вдавила педаль тормоза в пол.

Визг резины перекрыл даже рев клаксона. Мир накренился. Машину закрутило. Меня швырнуло на дверь, ремень безопасности врезался в ключицу, выбивая воздух.

Удар.

Подвеска с лязгом встретилась с чем-то твердым. Камень? Бордюр? Машина подпрыгнула, как лягушка, проскрежетала дном по гравию и замерла.

В полуметре от металлического отбойника.

Тишина.

Она навалилась так же внезапно, как и шум секунду назад. Только сердце колотилось где-то в горле, пытаясь проломить грудную клетку изнутри. Тук-тук-тук. Бешено, испуганно.

Я сидел, вцепившись в руль. Дыхание вырывалось из груди хриплыми, рваными кусками.

В зеркале заднего вида я увидел удаляющуюся корму фуры. Водитель даже не нажал на стоп-сигналы. Просто уехал, оставив за собой облако сизой солярной гари.

Я медленно разжал пальцы. Руки тряслись мелкой, противной дрожью.

Какого хрена происходит⁈

Осмотрелся.

Это была не «Афродита». И даже не мой «Майбах».

Дешевый серый пластик приборной панели. Потертый руль с эмблемой крылатой стрелы. «Шкода». Салон прокурен так, что хоть топор вешай. На пассажирском сиденье валяется пустая пачка сигарет и какие-то чеки.

Я перевел взгляд на спидометр. Стрелка лежала на нуле. Рядом, в дешевом китайском держателе на присоске, висел смартфон с трещиной через весь экран.

На дисплее светился «Яндекс.Навигатор». Синяя линия маршрута: «Серпухов – Домодедово».

А внизу, издевательски мигая, висела плашка таксометра:

«Поиск заказа… Ожидайте».

Я поднял руку и коснулся своего лица. Щетина. Грубая, трехдневная щетина. У меня такой не было никогда. Мой барбер брал двести долларов за то, чтобы мое лицо было гладким, как задница младенца.

– Охренеть… – прохрипел я чужим, прокуренным голосом.

Вместо океана – трасса М-4 «Дон». Вместо миллиардов – «Шкода Октавия» с пробегом под триста тысяч. Вместо Макса Викторова – какой-то, мать его, таксист.

Ну здравствуй, новая жизнь. Тариф «Эконом».

Я опустил козырек, пытаясь поймать свое отражение в мутном зеркальце. Сначала показалось, что стекло просто грязное, засиженное мухами, но нет. Это был я. Вернее, то, во что меня запихнула вселенная.

На меня смотрел мужик лет тридцати семи. Не старик, но изношенный, как тормозные колодки после ста тысяч пробега. Темно русые волосы, глаза серо-голубые, вроде бы обычные, но с желтоватым отливом в белках – привет печени или хроническому недосыпу. Нос с небольшой горбинкой и почти не заметным смещением влево. Старый перелом. Драка? Или монтировкой прилетело?

Под глазами залегли темные, почти фиолетовые тени. Лицо не то чтобы уродливое – обычная славянская ряха, каких миллионы в метро в час пик. Но на нем лежала печать какой-то бесконечной, беспросветной усталости. Так выглядят люди, которые давно перешли в режим энергосбережения и живут на автопилоте.

– Ну привет, красавец, – прошептал я.

Губы были сухими, обветренными. Я провел языком по зубам. Вроде свои, и даже не шатаются. Уже хорошо.

Захотелось курить. Так, что эти самые зубы свело. Я мотнул головой – это не моё желание! Это желание этого тела, в котором я оказался! Да фиг ты угадал! Я не курю!

Так, инвентаризация. Что нам досталось в наследство от этого… Гены?

Я поднял руки и внимательно их осмотрел. Ладони широкие, лопатообразные. Кожа на них задубела, превратившись в наждак. Костяшки сбиты, на правой кисти свежая царапина, замазанная зеленкой. Но главное – под ногтями въелась черная, неистребимая кайма мазута и машинного масла. Такую не отмоешь ни одним дорогим мылом, она врастает в структуру кожи, становится частью ДНК. Руки работяги. Руки того, кто крутит гайки, меняет колеса и матерится, когда срывает резьбу.

Я опустил взгляд ниже. Дряблый живот нависал над ремнем. Не пивное пузо, а какая-то рыхлая, неприятная субстанция. Этот Гена когда-то был крепким мужиком, но, видимо, забил на спортзал лет десять назад, заменив его пельменями и диваном.

Одежда… Господи, какой позор. Джинсы явно из секонд-хенда, вытертые на коленях до белизны. Серая футболка без рисунка, растянутая так, что горловина открывала ключицы. На ногах – кроссовки «Демикс», купленные, наверное, на распродаже в «Спортмастере» за семьсот рублей.

Но добило меня не это.

На левом запястье, там, где у Макса Викторова обычно сидел тяжелый, благородный груз швейцарской механики, болтались пластиковые часы. Черные, маленькие, убогие. Casio F-91W. Легенда, мать её. Триста рублей в базарный день. Я помню этот писк кнопок еще со школы.

Двенадцать миллионов рублей за Patek Philippe Nautilus против трехста рублей за кусок китайского пластика. Вот он, курс обмена моей жизни.

Внезапно голову прострелило болью. Не физической, а информационной. Словно кто-то взял жесткий диск с чужими файлами и без спроса воткнул мне прямо в кору головного мозга.

Серпухов. Промзона за вокзалом. Гаражный бокс из красного кирпича. Вывеска, нарисованная от руки красной краской: «Гена-Сервис». Запах горелой резины и сигарет «Ява»…

Я зажмурился, хватаясь за виски.

Имя: Геннадий Дмитриевич Петров.

Статус: таксист. Бывший владелец того самого сервиса.

Семья: Разведен. Бывшая – Марина. Высокая, с крашеными в блонд волосами и вечно недовольным выражением. Полтора года назад она собрала чемоданы и заявила: «Мне надоело считать копейки, Гена. Андрей зовет меня в Подольск, у него свой магазин стройматериалов».

Андрей. Толстый, лысый ублюдок на черном «Прадо».

Воспоминания шли волной, не давая отдышаться.

Пожар.

Ночь, вой сирены. Я стою в трусах и куртке, глядя, как огонь пожирает дело всей моей жизни. Проводка? Поджог? Менты сказали – «короткое замыкание», и дело закрыли. Страховки не было. Сгорело всё: подъемники, инструменты, клиентская «Тойота».

Но самое страшное – там остался Лёха. Лёшка Курочкин, мой единственный мастер, пацан совсем, двадцать пять лет. Он ночевал в подсобке, поругавшись с женой. Угорел.

Картинка сменилась. Кладбище. Грязь под ногами. Ольга, вдова Лёши, в черном платке, и маленький Тёма, который держит её за руку и смотрит на меня волчонком. Я обещал ей помогать. Я отдаю ей часть заработка с такси каждый месяц, хотя она и не просит.

Виталик. Сосед сверху. Любитель перфоратора в семь утра и караоке в два ночи.

Барон. Собака бабки из третьей квартиры. Воет по ночам так, что хочется повеситься.

– Твою же мать… – выдохнул я.

Голос был чужим. Хриплый баритон, прокуренный до основания, совсем не похожий на мой уверенный, поставленный тенор, которым я отчитывал советы директоров.

Я посмотрел на поток машин, несущийся по МКАДу. Серый ноябрьский день, грязь летит из-под колес, небо цвета мокрого асфальта. Никаких пальм, никакого океана.

– Ну хоть не урод, – снова произнес я, обращаясь к отражению в зеркале заднего вида. – Могло быть хуже. Мог очнуться бомжом в переходе.

В салоне повисла тишина, разбавляемая только шумом покрышек по мокрому шоссе. Телефон в держателе снова мелко завибрировал, возвращая меня в эту убогую реальность.

– Ну, что ж, Гена, – сказал я вслух, пробуя имя на вкус. – Теперь, походу, я – это ты. Или ты – это я.

На треснутом экране дешевого «Самсунга» высветилось уведомление. Желтая плашка «Яндекс.Такси» требовательно мигала, отсчитывая секунды на раздумья.

«Новый заказ. Комфорт. Тариф +150 ₽»

Точка А: Домодедово, терминал B.

Точка Б: Гостиница N.

Пассажир ожидает.

Стоимость: 4400 ₽

Четыре тысячи четыреста. Раньше я оставлял столько чаевых гардеробщику в ресторане «Турандот», если у меня было хорошее настроение. Теперь это был мой заработок за полтора часа баранки. А еще надо отдать за бензин, за аренду этой колымаги парку, процент агрегатору…

Я посмотрел на свои новые руки. Они дрожали. Остаточный стресс от переноса или у Гены проблемы с нервами?

В голове царил хаос. Четыре миллиарда долларов активов остались в другом мире. Там сейчас будут искать мое тело, делить наследство, рвать на части мою империю. Маргоша, наверное, даже слезу пустит для прессы, прежде чем прыгнуть в койку к Артуру.

А здесь… Здесь есть Тёма, которому нужны зимние ботинки. Есть кредит за сгоревший сервис, который висит на мне мертвым грузом. Есть пустой холодильник в съемной однушке в Серпухове. (Двушку забрала при разводе Марина, хотя, Гена и не протестовал).

Палец завис над экраном.

Отказ? Можно послать все к чертям, выйти из машины и пойти пешком, пытаясь найти способ вернуться. Но куда идти? В психушку? Если я начну рассказывать про яхту и офшоры, меня закроют в палату с Наполеонами через час.

Нужно время. Нужно понять правила игры. А пока… пока нужно жрать. И этот Гена, чье тело я занял, явно давно не ел ничего нормального.

Любая, даже самая дерьмовая ситуация – это ресурс. Сейчас мой ресурс – эта «Шкода» и заказ из аэропорта.

Я выдохнул, чувствуя, как сжимается сердце. Не от страха. От злости, которая всегда помогала мне вылезать из самых глубоких ям.

– Принять, – резко сказал я и ткнул пальцем в экран.

Приложение пискнуло, подтверждая заказ. Маршрут перестроился.

Я включил поворотник, выкрутил руль и вдавил газ. Старенькая «Октавия» натужно взревела, вливаясь в бесконечный, равнодушный поток МКАДа. Миллиардер умер. Да здравствует таксист.

Поехали. Работать надо.

Глава 2

Тело Гены сделало всё само. Левая нога привычно выжала сцепление, права рука дернула рычаг коробки передач – вторая, третья, чётвёртая. «Шкода» недовольно урчала, набирая скорость, но слушалась. Мои миллиардерские руки привыкли к лепесткам переключения передач на руле, а эти грабли, знали механику на уровне рефлексов.

За окном мелькали грязные отбойники и серые коробки складов. В салоне воняло дешёвым табаком и старой пылью, но я дышал жадно, словно этот смрад был амброзией.

В голове крутилась карусель бреда.

Кома?

Я скосил глаза на свои руки, сжимающие потертый руль. Если это галлюцинация умирающего мозга, то почему она такая детализированная? Почему у меня ноет поясница? Вот прямо сейчас, тупая, тянущая боль где-то в районе крестца. Грыжа? Остеохондроз? Вряд ли мозг, отключаясь от нехватки кислорода, станет генерировать такие скучные подробности, как радикулит таксиста. В коме должны быть тоннели, свет, умершие родственники, а не боль в спине и уведомление от «Яндекс.Такси».

Квантовый скачок в параллельную вселенную? Переселение душ?

Я хмыкнул. Звук вышел каркающим.

– Какая разница, – буркнул я себе под нос. – Хоть матрица, хоть ад. Да хоть белая горячка.

В бизнесе есть золотое правило: не трать время на выяснение причин кризиса, пока ты в нём тонешь. Сначала выгреби, потом проводи аудит. Сейчас я в теле неудачника, у меня долги, обязательства и заказ до аэропорта.

– Работаем с тем, что есть, – утвердил я новую стратегию. – Сначала бабки, потом экзистенциальные вопросы.

Машина шла уверенно. Тело Гены, при всей его запущенности, водить умело. Я расслабился, позволив рефлексам делать грязную работу, а сам жадно впитывал информацию. Дорожные знаки, цены на стелах заправок (офигеть, девяносто пятый уже по шетьдесят пять?), реклама новостроек. Мир был до боли знакомым и реальным.

Навигатор пискнул: «Через два километра держитесь правее».

Аэропорт Домодедово встретил привычной суетой. Шлагбаумы, таксисты, нервные люди с чемоданами, курящие у входов так, словно это их последняя сигарета перед расстрелом.

Я подрулил к зоне прилёта, сверился с номером столба в приложении.

Пассажир уже ждал.

Типичный «пиджак» средней руки. Под распахнутой ветровкой был виден нормальный костюм, но уже помятый – скорее всего, летел экономом и долго сидел, скрючившись. Лоб блестит от пота, галстук ослаблен, в одной руке пухлый портфель, другой прижимает к уху телефон.

– Да, Ленусь, всё отлично! – кричал он в трубку, перекрывая гул турбин взлетающего самолета. – Мягко сели. Да, устал жутко. Презентация прошла на ура, шеф доволен… Конечно, сразу домой. Люблю.

Врёт.

Эта мысль пришла мгновенно, но не как логический вывод. Я просто знал.

Я вышел из машины, чтобы открыть багажник (спасибо памяти Гены).

– Добрый день, – кивнул я, стараясь изобразить приветливость, хотя лицо Гены явно не было создано для сервиса класса «люкс».

Пассажир дернулся, кивнул мне в ответ, продолжая слушать жену (или не жену?) в трубке, и потянулся к ручке чемодана.

И в этот момент мы соприкоснулись. Наши руки встретились на пластиковой ручке багажа.

Бах.

Меня словно током ударило. Но не электрическим. Это была волна. Густая, липкая и обжигающе горячая.

Раздражение. Острое, как игла. Ему хотелось, чтобы «Ленуся» заткнулась. Он устал, он хотел пить, и он ненавидел этот звонок.

Но под раздражением лежало что-то еще. Стыд.

Это ощущалось физически. Словно я сунул руку в ведро с горячим песком. Шершавое, обжигающее чувство вины. Оно давило ему на диафрагму, мешало дышать, заставляло потеть еще сильнее.

Я отдернул руку, словно от раскаленной сковородки. Пассажир удивленно посмотрел на меня своими водянистыми глазами.

– Всё в порядке? – буркнул он, убирая телефон в карман.

– Статика, – соврал я первым, что пришло в голову. – Пробило.

Я захлопнул багажник, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Что это сейчас было?

Мы сели в машину. Я тыкнул в агрегатор, тронулся.

Сзади пассажир завозился, устраиваясь поудобнее. Я поглядывал в зеркало заднего вида. Он достал телефон, но не тот, по которому говорил с «Леной». Другой. Тонкий, черный, без чехла. Быстро набрал сообщение, улыбнулся какой-то гаденькой, предвкушающей улыбкой и тут же спрятал аппарат во внутренний карман пиджака. Огляделся по сторонам воровато.

И снова волна.

На этот раз дистанционно. Мне не нужно было его касаться. Стыд стал плотнее, гуще. Он наполнил салон, перебивая запах дешевого ароматизатора. Я ощущал его текстуру – как наждачка-нулевка, которая трет по коже, вызывая зуд.

«Любовница, – понял я. – Ждёт его в отеле, пока он вешает лапшу жене».

Это не язык тела. Я видел сотни лжецов на переговорах. Я умел читать микромимику, жесты и закрытые позы. Но сейчас я не смотрел на него. Я смотрел на дорогу. А ощущение шло потоком, фонило от него, как радиация от куска урана.

Макс Викторов умел «читать» людей, но это был анализ и холодный расчет. А Гена Петров, похоже, умел чувствовать их кожей.

«Интерфейс? – мелькнула шальная мысль. – Способность? Перк персонажа?»

Я вспомнил, как однокурсники сутки на пролет играли в РПГ игры. Там у героев были статы. Сила, ловкость, магия… Эмпатия?

Пассажир сзади вздохнул, и волна стыда сменилась предвкушением. Сладким и тягучим, как тёплая карамель.

Меня передернуло. Слишком интимно. Словно я подглядываю в замочную скважину, но не глазами, а всей нервной системой.

– Музыку можно? – голос пассажира вывел меня из транса.

– Конечно, – хрипнул я и ткнул кнопку магнитолы.

«Владимирский централ, ветер северный…» – захрипели динамики.

Пассажир поморщился, но промолчал. А я вцепился в руль, пытаясь переварить новый расклад. Я – ходячий детектор лжи? Или антенна для чужого дерьма?

Мы доехали молча. Я выгрузил его у гостиницы в центре (конечно, не домой к Лене). Получил свои четыре с половиной тысячи – наличкой! – и рванул прочь. Бумажки жгли карман и грели душу. Живые деньги. Первый заработок в новой жизни.

На обратном пути лампочка бензобака мигнула желтым глазом.

– Жрать хочет, – констатировал я. И машина, и я сам. В желудке урчало так, что перекрывало шум мотора.

Я свернул на первую попавшуюся заправку. Бренд незнакомый, цены чуть ниже, чем у гигантов. Сойдет.

Вставил пистолет, пошел к кассе.

Внутри пахло выпечкой. За стойкой стояла девушка. Бейджик на груди: «Аня. Стажер».

Совсем девчонка. Лет двадцать, может, двадцать два. Волосы собраны в строгий хвост, фирменная жилетка висит мешком. Лицо миловидное, светлое, россыпь веснушек на носу.

Она увидела меня и улыбнулась. Стандартная, заученная улыбка из корпоративного учебника.

– Добрый день! Девяносто второй? Кофе, выпечку желаете? – протараторила она. Голос звонкий, приятный.

Я подошел ближе, доставая помятые купюры.

И тут меня накрыло.

Удар был такой силы, что я пошатнулся и схватился рукой за холодную стойку.

Это был не стыд. И не раздражение.

Это был черный, вязкий ужас.

Он шел от неё волнами, как жар от открытой топки. Тревога билась в ней птицей в клетке, царапая изнутри ребра. И горечь. Дикая, беспросветная горечь обиды.

Я посмотрел ей в глаза. Ясные, голубые и… вежливые. Уголки губ приподняты.

«Хорошего дня!» – говорил её рот.

«Помогите, мне страшно, я не знаю, что делать», – кричало всё остальное.

Эта диссонанс между картинкой и ощущением сбил меня с ног. Это как видеть цветущий луг, а чувствовать запах гари и гниющего мяса.

– Мужчина? С вами всё хорошо? – её голос дрогнул, но улыбка осталась приклееной.

– Да, – выдохнул я, с трудом проталкивая воздух в легкие. Казалось, я вдохнул её страх, и он осел у меня на языке привкусом металла и лекарств. – Полный бак… Френч-Дог и кофе. Крепкий.

Она кивнула и отвернулась к кофемашине. Я видел её спину, худые плечи под жилеткой. И чувствовал этот липкий комок беды, который она носила в себе.

Что у неё случилось? Кредиторы? Парень бросил? Больна мама? Маньяк преследует?

Я не знал. Но я чувствовал вес этого камня. Он теперь лежал и в моем кармане.

Я забрал стаканчик, и перекус в бумажном пакете, стараясь не коснуться её пальцев – боялся, что меня снова коротнет.

– Спасибо, – буркнул я и поспешил к выходу.

Свежий воздух ударил в лицо, но облегчения не принес. Я сел в машину, хлопнул дверью и несколько секунд просто сидел, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида. Глаза Гены смотрели на меня с испугом.

– Ну ты и попал, Макс, – сказал я своему отражению. – Ты не просто попал. Ты встрял по полной.

Я сделал глоток обжигающего кофе. Дешевая робуста.

Вкус новой жизни.

Я завел мотор. Пора домой, в Серпухов. Нужно разобраться с этим «интерфейсом», пока он не свел меня с ума. И заодно выяснить, что там у Гены с кредитами.

Потому что если я теперь чувствую чужую боль, то свою я должен чувствовать вдвойне. А злость – это отличное топливо. Получше девяносто второго.

Поворот на Чехов мелькнул в свете фар унылым призраком.

В этот момент в голове щелкнуло, будто кто-то переключил слайд в старом диапроекторе.

Вспышка была яркой, до рези в глазах. Снег, слякоть, крыльцо ЗАГСа. Марина смеется, запрокинув голову. На ней дешёвая белая шубка из искусственного меха, который уже через месяц сваляется в колтуны, но сейчас она кажется себе королевой. Я – то есть Гена – держу бутылку «Советского» шампанского. Пластиковый стаканчик треснул в руке, вино льется на манжету пиджака, но нам плевать. Мы счастливы. Мы верим, что впереди – только светлое будущее, свой дом и куча детей.

«Дураки, – подумал я, возвращаясь в реальность мокрой трассы М2. – Какие же вы были клинические идиоты».

Воспоминание погасло, оставив после себя привкус кислого дешевого вина и какой-то тоскливой, щенячьей нежности. Этот Гена любил её. По-настоящему, без всяких брачных контрактов и проверок службой безопасности. И пролюбил он её так же искренне.

Стрелка спидометра дрожала на ста десяти. «Шкода» шла на пределе комфорта, подвеска гремела на стыках, жалуясь на жизнь.

Впереди показался пост ДПС. Обычная будка, скучающий инспектор с палочкой.

Щелк. Новый слайд.

Я стою у капота, дождь хлещет за шиворот. Инспектор – толстый мужик – лениво заполняет протокол. Превышение на сорок километров. Штраф. Гена в уме лихорадочно пересчитывает бюджет на месяц. Если заплатить сейчас, со скидкой, то не хватит на новые свечи зажигания. А если не менять свечи, машина будет жрать бензин как не в себя. Замкнутый круг нищеты. Он стоит, униженно кивает, мнёт в руках шапку и чувствует себя маленьким, ничтожным винтиком, который вот-вот сорвёт резьбу.

Я машинально сбросил скорость до разрешённых девяноста. Рефлексы тела работали быстрее, чем мой аналитический ум. Гена боялся власти. Любой. Даже вахтёра на шлагбауме. Я скрипнул зубами. Придётся выжигать из себя это холопство калёным железом. Макс Викторов открывал двери министерств ногой, а не кланялся каждому сержанту.

Километровые столбы мелькали за окном, как страницы чужого, плохо написанного дневника. Каждый поворот, каждая вывеска «Шаурма 24», каждая яма на асфальте отзывались внутри эхом чужой памяти. Здесь он пробил колесо. Тут подвозил пьяную компанию, которая не заплатила. Там, в лесополосе, жарил шашлыки с друзьями, когда ещё были друзья.

К городу я подъезжал уже выжатый, как лимон. Чужая жизнь давила на плечи бетонной плитой.

Серпухов встретил меня темнотой, разбавленной желтушным светом фонарей. Навигатор уверенно вёл к цели, хотя подсознание и так знало дорогу. Улица Ворошилова, дом 17.