Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 61 страниц)

Глава 18

Будильник сработал ровно в семь.

Мультиварка пискнула из кухни – рисовая каша подошла. Я открыл глаза, полежал пару секунд, глядя на знакомый потолок с пятном от протечки у левого угла. Потом медленно сел на диване.

За окном Серпухов начинал свой очередной серый день. Где‑то во дворе заводилась машина, кашляя стартером на морозе.

Кухня встретила меня привычной утренней тишиной. Я сидел за столом в растянутой футболке, босыми ногами касаясь прохладного линолеума, и смотрел на раскрытый Moleskine передо мной.

Десять слов четких. Ровные и аккуратные, выведенные моей же рукой в той, прошлой жизни. Перьевой, мать её, ручкой Parker. Одно слегка размытое. Но читаемое. А двенадцатое – синее расплывшееся пятно, клякса, под которой покоились три с половиной миллиона долларов.

Миллионы, скрытые за слоем впитавшейся в бумагу влаги. Ирония такая, что даже смеяться не хочется.

Я подвинул поближе настольную лампу на гибкой ножке, купленную неделю назад в «Светофоре» за триста рублей. Лупа лежала рядом – канцелярская, в пластиковой оправе, с чёрной ручкой. Подсунул её к пятну под углом, крутанул лампу, поймал боковой свет.

На краю кляксы проступили тени. Тонкие вертикальные штрихи, едва различимые, как следы птичьих лапок на мокром песке. Вторая буква – возможно, «r», а может, «n», их хвостики в этом ракурсе сливались в один дрожащий контур. Предпоследняя – «o» или «a», круглая, но размытая настолько, что точно определить было невозможно.

Я задумался. За последнюю неделю я перебрал семьдесят четыре варианта из списка BIP‑39 – сухой технический словарь из двух тысяч сорока восьми слов, которые криптография выбрала быть ключами от всех цифровых сейфов мира. Каждая попытка – тикающая бомба. Кошелёк не предупреждает, когда у тебя заканчиваются шансы. Просто в какой‑то момент ты введёшь неверную комбинацию, и система решит, что это атака, а не забывчивость.

Хотя, если быть честным, какая разница системе, забыл ты или ломаешь. Результат один.

Я достал из ящика стола лист в клетку и начал записывать по памяти ту цепочку ассоциаций, по которой выбирал слова. Каждое слово висело на крючке воспоминания. И только двенадцатое, последнее, я выбирал в каком‑то тумане усталости, уже после трёх часов ночи, когда глаза слипались, а пальцы путались в клавишах.

Я помнил только ощущение. Что слово было про силу. Про что‑то мощное и древнее. Про то, что я хотел бы ассоциировать с этими деньгами – как с собственной, ещё не проигранной империей.

Шесть букв. Или пять. Или семь. Память Макса, моя главная гордость и основной инструмент, в этой конкретной точке давала сбой, как старый жёсткий диск с повреждённым сектором.

Я снова наклонился над блокнотом. Вдруг пришла мысль – дурацкая, детская, но я ухватился за неё обеими руками. Когда мне было лет семь, мы с мальчишками во дворе переводили на бумагу контуры монет. Клали рублёвую монету под лист, штриховали мягким карандашом, и металлический профиль Ленина проступал сквозь графит, как призрак.

Я перевернул страницу блокнота, чтобы взглянуть на обратную сторону предыдущего листа. Любая ручка оставляет след – микроскопическое углубление в волокнах бумаги, которое можно поймать правильным освещением или карандашной штриховкой.

В кухонном ящике нашёлся простой карандаш, обломанный на конце. Я заточил его ножом, стараясь не задевать самый кончик – нужен был плоский угол грифеля, чтобы штриховать широко и ровно. Прикрыл страницу чистым листом, прижал левой ладонью и начал водить карандашом – аккуратно, короткими движениями, слева направо, как учили в начальной школе на уроках рисования.

Минут десять я штриховал. Потом остановился, поднял лист и поднёс его к лампе.

Пусто.

Ровный серый фон, без единой вмятины, без намёка на контуры букв. Перьевая ручка – это плавное скольжение чернил по поверхности, без нажима. Бумага осталась гладкой.

Ну, конечно. Было бы слишком просто.

Я швырнул карандаш на стол, сложил ладони домиком, прижал кончики пальцев к переносице. Думай, Викторов. Думай как человек, который в первой жизни поднимал холдинги из ничего.

Чернила – это химия. Красители, растворители и связующие. Бумага – волокно. Если чернила впитались, значит, они никуда не делись физически. Они там, внутри. Просто размыты. Как акварель, которую залили водой, но пигмент остался в листе.

Я взял телефон.

Поиск на «Авито» в разделе репетиторства.

Первая же вкладка выдала мне десятка полтора профилей. Я пролистывал их, цепляясь взглядом за детали. Я искал не лучшего. Мне нужен был голодный.

Артём, 22 года, «Химия для школьников и абитуриентов, олимпиадный уровень, 800 рублей в час, возможен выезд». Фотография: парень в очках с толстой чёрной оправой, на заднем плане – стенд с периодической таблицей. Лицо открытое, без попытки казаться старше. Отзывы: «Объясняет доходчиво», «Помог сыну подготовиться к ЕГЭ». Обычный парень. Важнее другое – в колонке «активность» стояла отметка «был в сети минуту назад». В семь утра. Значит, не спит. Значит, ищет работу, нужны деньги.

Я написал коротко: «Здравствуйте, Артём. Есть разовая задача по вашему профилю. Химический анализ и восстановление. Оплата от пятнадцати тысяч. Можем встретиться сегодня, выберите удобное время и место».

Ответ пришёл через две минуты.

«Здравствуйте! Очень интересно. Могу в двенадцать в кафе „Шоколадница“ на Ворошилова. Устроит?»

Устроит. Мальчик не торгуется и не жеманится. Сразу конкретика. Правильный тип для моей задачи.

Я отпечатал «До встречи в двенадцать» и отложил телефон.

После завтрака я занялся приготовлением. Сфотографировал с разных ракурсов все слова. Целиком и по отдельности. После чего аккуратно, под линейку, разрезал каждое слово и сложил в файл‑лист, пронумеровав на всякий случай.

* * *

«Шоколадница» встретила меня негромкой музыкой из динамиков и ароматом молотого кофе. Я выбрал столик у окна, заказал травяной сбор, чтобы не мучать гастрит Гены. Достал из внутреннего кармана куртки плоский пластиковый файл. Внутри одна полоска бумаги из Moleskine с одним словом. Не тем, которое меня интересовало, а соседним, написанное тем же Parker, тем же почерком, но без следов влаги. Четкое и читаемое.

Артём появился в двенадцать ноль две. На нём была куртка, из‑под которой торчал край синего худи с нашивкой. Я не стал вчитываться, но заметил, что надпись была на английском и, судя по характерным очертаниям, крайне неполиткорректная. Рюкзак за спиной, очки и немного растерянный вид.

Он огляделся, нашёл меня по поднятой руке и подошёл к столу.

– Геннадий? – уточнил он, остановившись в метре.

– Он самый. Присаживайтесь, Артём. Что будете?

– Капучино, если можно.

Я кивнул официантке, та отметила заказ в блокноте и ушла. Артём стянул с себя куртку, повесил на спинку стула и сел. Его аура развернулась передо мной чистыми, неразбавленными тонами: жёлтое любопытство, густое и радостное, с тёплыми оранжевыми искрами вокруг краёв, и ровный серый фон внизу – не депрессия, а просто хроническое безденежье студента, который считает рубли до стипендии.

Никакой фальши и хитрости. Мальчик пришёл решать задачу, и он рад, что кто‑то готов заплатить за его знания.

– Вобщем, так, – начал я, понизив голос ровно настолько, чтобы нас не слышал сосед слева. – У меня есть лист бумаги. На нём написано слово перьевой ручкой. На лист попала вода, и чернила размылись. Мне нужно восстановить надпись. Хотя бы контуры букв. Знаю, задача нестандартная, но я читал, что химическим путём такое возможно. Йод, аммиак, может ещё что‑то – не силен в деталях.

Артём слушал, слегка наклонив голову набок. В его ауре жёлтое свечение стало плотнее. Я видел, как он уже прикидывает варианты в голове.

– Зависит от того, какие чернила, – ответил он после паузы. – Стандартные синие для перьевых ручек – это обычно водорастворимый краситель, чаще всего на основе метиленового синего или анилиновых производных. Если он размылся, значит, частично вымылся из волокон, но что‑то осталось внутри обязательно. Йодный раствор может дать реакцию, подсветить остатки пигмента контрастнее. Но гарантий я не дам. Всё зависит от степени вымывания.

– Сколько вам нужно времени?

– Три дня, – он ответил сразу, без раздумий. – Нужно купить реактивы, попробовать разные концентрации. У меня не то, что лаборатория, конечно, но для такой задачи хватит. Спиртовка есть, химию – докуплю.

Я достал файл с полоской, с отрезанным листиком и подвинул его к нему через стол.

– Это образец. Чернила те же. Попробуйте на нём. Если получится, возьмёмся за основной. Пятнадцать тысяч за результат. Три тысячи вперёд на реактивы.

Артём взял файл аккуратно, как если бы это была банкнота из музея. Вглядывался в полоску секунд десять. Потом поднял глаза.

– А что за слово в оригинале? – спросил он без напора, просто по‑студенчески любопытно. – Ну, то, которое нужно восстановить. Может хотя бы получится сузить перебор, если я смогу восстановить только часть букв.

Хороший вопрос. Умный мальчик. Но знать ему про BIP‑39 точно не нужно.

– Английское слово из шести букв, – я сказал это ровно, без раздумья, чтобы не показать, что рассчитывал вопрос. – Существительное. Больше деталей не дам, извините. Нужно, чтобы результат был независимым, а не подогнанным под мою подсказку.

Артём кивнул, принимая условия. В его ауре мелькнула короткая вспышка понимания – он считал, что имеет дело с каким‑то частным расследованием, может быть, со старой запиской, или завещанием. И это было ровно то, что меня устраивало.

Я достал три тысячи и положил их перед ним. Подвинул. Артём взял деньги без ломания и убрал во внутренний карман.

– Через три дня постараюсь дать результат.

– Договорились.

Мы пожали руки. Через контакт интерфейс коротко мигнул – прозрачный, как родниковая вода, фон надёжности. Парень не продаст и не прокинет. Не из благородства, а просто потому, что ещё не научился хитрить всерьёз.

Я допил свой травяной сбор и вышел из кафе первым, оставив Артёма доедать круассан, который он заказал дополнительно к кофе.

Три дня.

Эти три я работал как заведённый, стараясь забить в голову столько дел, чтобы на мысли о seed‑фразе не оставалось ресурса. Но мозг – паршивая машина. Он может работать в фоне над любой задачей, и чем сильнее ты его гонишь прочь, тем настойчивее он возвращается.

В «Диагносте» Толя закончил замену стоек на «Санта‑Фе» одного клиента из Чехова, принял ещё двоих с банальной диагностикой и одну «Газель» с умирающим сцеплением. Я подключался к работе там, где нужен был мой «рентген»: молча обходил машину, подсвечивал проблемные узлы, с максимальным видом знатока.

Вечером позвонил Герман Аркадьевич. Его голос в трубке звучал как всегда размеренно и без лишних интонаций.

– Геннадий, – сказал он после короткого приветствия. – По вашему заявлению против Лосева и Семёна движение есть. Следователь Тараканова назначена, она из молодых, еще не встроена в местную систему. Что есть хорошо. Сейчас собирают доказательную базу, Лосев даёт показания, я дозирую давление.

– А прокуратура?

– С прокуратурой по старому эпизоду пока замерли. Я разговаривал с человеком оттуда – дело помнят, но официально в работу не запустили. Знакомый мой сказал, что как только появится ход, он наберёт вас лично. Сейчас писать повторно смысла нет, иначе посчитают, что давим, и уйдут в глухую. Мы оба с вами прекрасно знаем, в какой стране живём и с какой скоростью тут крутятся шестерёнки. Ускорить можно, но это потребует вливаний. Серьёзных.

– Понял, – я вздохнул. – Пока ждём.

– Ждём, – подтвердил Ройтман и отключился.

Утром позвонила Анна Игоревна. Журналистка из «Ока‑инфо» была взбудоражена. Её голос звенел тонкой, натянутой струной.

– Геннадий Дмитриевич, когда вам удобно встретиться? Лично. Это не телефонный разговор по понятным причинам. То, что я готовлю, ударит не только по бизнесу Дроздова. Оно снесёт его вместе с креслом. И если я всё правильно сделаю, то дойдёт до уровня областной прокуратуры.

Вот это уже интересно.

– Суббота подойдёт? – я прикинул планы. – Во второй половине дня.

– Подойдёт. Предложите место, которое вам нравится. Только не в центре – там слишком много знакомых лиц.

– Есть одно кафе на выезде в сторону Чехова. «Старая пристань». Никого из местных там не бывает.

– В четыре?

– В четыре.

Остаток среды и весь четверг прошли в каком‑то тумане. Я таксовал, позвонил бабушке. Коротенький, пятиминутный звонок. У неё всё было хорошо, Маркиз поймал вторую мышь за неделю, Валя‑соседка испекла пироги, Люда забегала с непонятными намёками на день рождения. Вечером гулял с Бароном по парку.

Пятница.

Весь день я ждал звонка. Проверял телефон каждые пятнадцать минут, как подросток, ждущий ответа от девушки. К вечеру уже почти потерял надежду – думал, у Артёма не получилось, он постесняется звонить с отрицательным результатом, придётся самому набирать. И тут в двадцать один семнадцать телефон в кармане завибрировал.

– Геннадий? – голос Артёма был чуть сдавленным от сдерживаемого восторга. – Есть результат. Работает. На вашем образце контуры проявились чётко. Видно хорошо.

Я закрыл глаза на секунду. Выдохнул.

– Через полчаса буду у вас. Адрес?

Общага студенческая, типовая серая кирпичная пятиэтажка. Вахтёрша смерила меня подозрительным взглядом, но Артём уже спускался по лестнице, замахал рукой.

– Он ко мне!

Комната была крошечной, рассчитанной на двоих, с двумя кроватями, большим письменным столам и одним окном, из которого тянуло холодом. Сосед, видимо, уехал – вторая койка была застелена и пуста. На столе Артёма громоздилась маленькая химическая лаборатория: спиртовка, штатив с пробирками, три пластиковые бутылочки с реактивами, пинцет, вата, несколько чашек Петри.

В одной из них, под прозрачной крышкой, лежал мой образец. Слово проступало чётко, тёмно‑коричневыми контурами на желтоватом фоне бумаги – йод изменил цвет, но не уничтожил разборчивость.

– Вот, – Артём указал на чашку с нескрываемой гордостью. – Видите? Чернила среагировали с йодным раствором, пигмент проступил контрастнее. На основной работе я буду аккуратнее – концентрацию сделаю меньше, чтобы не пережечь бумагу. Давайте образец.

Я достал из внутреннего кармана файл. Внутри – точно такая же полоска, с синим пятном. С тремя с половиной миллионами.

Артём взял её аккуратно, пинцетом, не касаясь пальцами. Положил на чистую чашку Петри, капнул из бутылочки раствор, распределил тонкой кистью. Бумага темнела прямо на глазах, но не вся равномерно – там, где когда‑то был впитавшийся пигмент, появлялись более тёмные зоны.

Я стоял над ним, стараясь не дышать слишком громко. Сердце колотилось где‑то в районе горла, и я чувствовал, как пульсирует кровь в висках.

Две минуты. Три.

Артём осторожно промокнул бумагу фильтровальной салфеткой, подождал ещё минуту, потом поднёс чашку к настольной лампе.

– Смотрите.

Я наклонился. И увидел.

Первая буква – пробел, не проступила, слишком размыто. Вторая – «r», хвостик вверх‑вправо, характерный. Третья – снова пробел. Четвёртая – «g», с округлым телом и нижней петлёй, различима чётко. Пятая – «o», ровное кольцо. Шестая – «n».

Конфигурация: r g o n.

Четыре буквы из шести. Больше, чем я надеялся.

Я вытащил телефон, тут же сфотографировал. Потом открыл заранее загруженный PDF со списком BIP‑39. Две тысячи сорок восемь слов. Перебирать их все не придётся – фильтр «шестибуквенное слово с r во второй позиции, g на четвёртой, o на пятой, n на шестой» даёт крайне узкую выборку.

Пальцы забегали по экрану. Поиск по регулярному выражению я делать не стал – проще было глазами.

Dragon. D‑r‑a‑g‑o‑n. Шесть букв. Все маркеры совпадают: r на второй, g на четвёртой, o на пятой, n на шестой. Первая – d. Третья – a.

Dragon. Дракон. Вот оно. Слово про силу. Слово, которое я выбрал в три часа ночи, устало, пьяно от кофеина, но с упрямой мыслью: «эти деньги – мой дракон, моя неприступная тварь, которую никто никогда не тронет».

Я поднял глаза на Артёма. Он смотрел на меня с выражением профессионального торжества и сдержанного ожидания.

– Работает? – уточнил он. – Получилось?

– Идеально, – ответил я. – Артём, вы гений.

Я достал из куртки деньги. Двенадцать тысяч – остаток оговорённой суммы. Подумал секунду, добавил ещё пятёрку. Итого семнадцать. Протянул.

– Здесь больше, чем договаривались. За скорость и за качество.

Артём взял деньги, покраснел до кончиков ушей, начал бормотать что‑то про «не обязательно» и «мы же договаривались», но я уже пожимал ему руку и уходил к двери.

– Артём, – я остановился на пороге. – Если что – мы с вами не знакомы. Договорились?

– Конечно, – он кивнул серьёзно, без лишних вопросов. – Я вообще про это забыл.

– Отлично. Удачи с курсовой.

Домой я не ехал – летел. Руль в руках, взгляд фокусировался на дороге с какой‑то странной остротой, как будто каждый светофор и каждая разметка на асфальте были прорисованы жирнее обычного.

В квартире я не снимая куртки прошёл на кухню, открыл ноутбук. Скачанный заранее офлайн‑клиент криптокошелька ждал меня на рабочем столе. Иконка в виде маленького оранжевого замочка.

Я набрал пароль запуска приложения. Окно ввода seed‑фразы – двенадцать пустых полей.

Пальцы набирали каждое слово с двойной проверкой – всматривался в телефон, потом в экран, потом снова в телефон.

Последнее поле. Курсор мигает. Я вдохнул, задержал воздух.

D. R. A. G. O. N.

Палец замер над Enter.

Если ошибка – я потерял три с половиной миллиона и, возможно, единственный шанс переломить ситуацию с Каспаряном. Если нет – я живу. По‑настоящему живу.

Нажал.

Глава 19

Экран мигнул. Полоска загрузки на чёрном прямоугольнике посреди окна поползла слева направо. Пятнадцать процентов. Тридцать. Пятьдесят. Шестьдесят три… и застыла на секунду – мне показалось, вечность. Потом прыгнула к восьмидесяти пяти, девяноста, сто.

Окно развернулось. Баланс, транзакции, адреса.

0.00000000 BTC.

Сердце рухнуло куда‑то в область колена. Я моргнул, прочитал снова.

И увидел.

В углу была кнопка «Синхронизация с сетью». Нажал. Полоска загрузки. Две минуты ожидания.

Баланс: 47.82641 BTC. Курс – 72 300 долларов за монету.

Три миллиона четыреста пятьдесят восемь тысяч триста сорок девять долларов. Плюс‑минус.

Я сидел на полу кухни. Как так получилось, что я там оказался не помню. Видимо, ноги подогнулись в какой‑то момент. Ноутбук стоял на коленях, экран светил в лицо ровным сиянием и цифры на нём отражались в моих глазах, наверное как у Скруджа Макдака.

Я просидел так минут двадцать. С счастливой улыбкой в какой‑то прострации. Потом сел за стол и поставил ноутбук перед собой.

Пора работать.

Итак, что мы имеем. Главное – нельзя выводить всё разом. Любая транзакция свыше 500 тысяч рублей попадает в поле зрения Росфинмониторинга. Для налоговой крупные поступления на карту физлица – это сигнал: откуда прилетело, докажи и обоснуй. И Росфинмониторинг, и ФНС сейчас работают в связке, обмениваются данными в режиме реального времени.

Дальше. Как не крути, а люди Каспаряна мониторят блокчейн‑адреса, которые когда‑то принадлежали Максу Викторову. Я не знаю, знают ли они про этот конкретный кошелёк – скорее всего, нет, он был создан в стороне, вне корпоративных структур. Но риск ненулевой. Если произойдёт любое движение средств с этого кошелька, и он под наблюдением, выйти на меня не составит труда.

Следующее. Нужно запутать следы. Wasabi Wallet. CoinJoin – протокол, который разрывает связь между входящим адресом и исходящим, смешивая транзакцию с десятками других. После миксера деньги попадают на новые, «чистые» адреса, не связанные с первоначальным кошельком.

Ну и последнее. С «чистых» адресов делать вывод через P2P‑обменники. Продажа небольшими лотами анонимным покупателям, которые переводят рубли на банковскую карту. Лимит до 500 тысяч в месяц на одну карту, разбивая на три‑четыре транзакции с интервалом в два‑три дня.

Итого. На полный вывод всей суммы таким темпом уйдёт лет десять. Я заржал в голос. У меня есть дохрена денег, но…

Да, это медленно. Но безопасно. А через два‑три года я смогу расширить инфраструктуру, попробовать провести часть денег через легальный бизнес, ИП, показать налоговой источник. Там видно будет.

Я записал план в тот самый блокнот, каждый шаг отдельным пунктом, с датами и цифрами. Потом его закрыл и сунул в ящик стола.

Первая операция.

Открыл браузер, зашёл на сайт Wasabi Wallet. Скачал дистрибутив – параноидально сверил контрольные суммы, убедился, что файл подлинный. Установка заняла четыре минуты. Запустил. Приложение запросило создание нового кошелька, сгенерировало новую seed‑фразу – я записал её на отдельный лист, сфотографировал его, а сам лис сложил вчетверо и спрятал в карман куртки.

Потом – перевод. С основного кошелька на микшер. Я выбрал 2 BTC – примерно сто сорок три тысячи долларов. Для первого раза более чем достаточно. Подтвердил транзакцию, ввёл пароль и нажал отправку.

Bitcoin‑сеть медленная. Подтверждение первого блока – в среднем десять минут. Полное подтверждение с шестью блоками – около часа. А CoinJoin‑транзакция, которая собирает участников в один общий пул и перемешивает монеты, занимает от четырёх до шести часов.

Я сел перед экраном. Включил плейлист Майлза Дэвиса, тихо, фоном. «Kind of Blue». Вдохнул, выдохнул.

И начал ждать.

Полоска прогресса в интерфейсе Wasabi ползла толчками. Я открывал и закрывал почту. Открывал новости и их тоже закрывал. Выходил подышать свежим воздухом. Тело Гены жутко хотело курить, видать, шок от суммы всколыхнул старые привычки. Хрен тебе, а не сигареты! Доставал телефон, смотрел на экран, убирал обратно.

В три ночи пришло уведомление. Транзакция подтверждена. Монеты успешно прошли CoinJoin. Теперь они лежали на новом адресе, не связанном с исходным кошельком никакими прямыми маршрутами.

Я не стал тянуть. Открыл Binance, зашёл в раздел P2P. Выставил заявку: «Продам 0.092 BTC за рубли, Сбербанк, перевод на карту». Указал желаемый курс – чуть ниже рыночного, чтобы привлечь покупателей быстрее.

Первый покупатель откликнулся через десять минут. Анонимный аккаунт, рейтинг высокий, множество сделок. Через пять минут торга сошлись на сумме. Я перевёл свою часть BTC на escrow‑счёт биржи, покупатель перевёл мне 500 тысяч рублей – но не разом. Биржа подтвердила получение, а я подтвердил получение рублей, сделка закрыта.

Дальше – приложение Сбера. Деньги от P2P уйдут на мою карту, но тоже порционно. Первая транзакция – 170 тысяч, упала в три сорок семь утра.

Я смотрел на баланс в приложении: 347 тысяч. С учётом того, что там уже были деньги от «Диагноста» и таксовки. 347 тысяч рублей на карте Сбера обычного таксиста из Серпухова, которыми в общем‑то я мог распоряжаться.

Лимиты P2P‑обмена заставляли меня осторожничать, поэтому остаток суммы должен был упасть на карту порциями, с интервалом в два‑три дня. Приходилось ждать.

Я уже расписал эти деньги в уме. Из того, что пришло сегодня, две сотни сразу отправил на вклад, который завел еще месяц назад и назвал «Накопления». Это неприкосновенный фонд для бабушки – на лекарства или на случай, если придется срочно её эвакуировать и прятать. Как только поступят следующие части перевода, я округлю этот запас до двухсот пятидесяти тысяч.

Вторые сто пятьдесят планировал отдать Ройтману. Мы так и не обсудили его гонорар, но я хотел, чтобы сумма лежала наготове. Еще сотню нужно будет вложить в развитие «Диагноста» – нам нужен нормальный сканер и качественный инструмент. Остаток же пойдет на текущие расходы, чтобы больше не высчитывать копейки на заправках и в магазинах.

Я посмотрел в окно на темное небо, потом дошёл до дивана и рухнул на него, не раздеваясь. Накрылся одеялом и закрыл глаза.

Впервые за обе мои жизни я уснул с улыбкой на лице. Не с саркастической усмешкой удовлетворённого хищника, как засыпал Макс в своём пентхаусе. И не с усталой гримасой измученного жизнью неудачника, как засыпал настоящий Гена. А именно с улыбкой. Настоящей. Той, которая появляется сама собой и не требует зеркала, чтобы подтвердить своё существование.

* * *

Будильник пропиликал в семь ноль‑ноль.

Я сел на диване и потёр лицо ладонями. Спал четыре часа и чувствовал себя выспавшимся на двенадцать. Организм, видимо, выдал порцию эндорфинов на аванс, в счёт будущих переживаний. Ну и ладно. Я не в том положении, чтобы отказываться.

Омлет, душ, кофе без сахара (сегодня можно, в честь события). Я как раз допивал последний глоток, когда телефон на столе завибрировал. Сообщение в мессенджере.

«Геночка, а ты знаешь, что у бабули Зины день рождения через две недели?  Я ей торт закажу большой, с розочками! 殺 Ты приедешь ведь??? Я уверена, она тебя будет ждать. И я тоже! »

Точно. Пятнадцатое февраля. День рождения бабушки. Я этого почти забыл.

Нужно придумать подарок. Я набрал ответное сообщение: «Приеду обязательно».

Натянул куртку, посмотрел на часы – без четверти восемь. Барон ждёт у Тамары Ильиничны, потом «Диагност», потом заказы, потом встреча с Анной Игоревной в субботу.

Я вышел из квартиры, запер дверь на два оборота. Спустился по лестнице. В сто третьей открылась дверь Тамары Ильиничны, и золотистый вихрь с высунутым языком вылетел мне навстречу.

– Ну, привет, парень, – я присел на корточки, потрепал Барона за загривок. – Пойдём, побегаем. У меня сегодня хорошее настроение.

* * *

После пробежки по парку Олега Степанова тело Гены приятно гудело, требуя душа и вкусного завтрака. Я стоял на кухне, наблюдая, как из носика заварочного чайника вырывается струя пара распространяя аромат терпкого бергамота.

Телефон на столе завибрировал, мигнув знакомой иконкой. Панкратов. В восемь утра Серёга обычно не писал, значит, что‑то по делу.

«Ген, по серебристой „Киа“ – пустышка. Тачка на пенсионере из Тулы, Виктор Палыч, семьдесят три года, никаких штрафов, в угоне не числится. Скорее всего совпадение. Но я приглядываю».

Я прочитал сообщение дважды, просто чтобы убедиться. Выдохнул – одной проблемой меньше. Мужик у второго подъезда, которого засекла Тамара Ильинична, оказался просто мужиком. Может, жену ждал, может еще чего. У каждой машины, в конце концов, есть право постоять у чужого дома.

«Спасибо, Серёж. С меня баня», – ответил я.

«С тебя уже две бани, дружище», – прилетело в ответ.

Я усмехнулся и отложил телефон. За последнее время я привык жить в режиме готовности к любой гадости и вот сейчас, с этим коротким сообщением, пружина в плечах чуть ослабла. Не разжалась, конечно, но задышалось немного легче.

Я уже допивал чай, когда телефон запищал снова. Оля Курочкина.

– Ген, привет! Не разбудила? – голос у неё был бодрый. Теперь в нём звенел какой‑то азарт.

– Не разбудила, Оль, на работу собираюсь.

– А я похвастаться хочу! Первый модуль курсов сдала. С отличием, представляешь? Я не верила, что смогу, честное слово. А ещё… – она замялась на секунду, и я физически услышал, как она набирается смелости. – У моей подруги Ленки цветочный магазин, она мне отдала страничку в соцсети и я веду её уже две недели. У нас подписчиков в четыре раза больше стало. И продажи пошли. Ленка довольная, мне процент накинула.

– Оль, да ты молодец, – я улыбнулся. – Я без шуток – ты большая молодец.

– Ген, я что хотела… – голос её стал чуть тише, словно она извинялась за свою дерзость. – Можно я твоему «Диагносту» тоже страничку сделаю? Бесплатно, для портфолио. Я сама сниму, сама все тексты напишу. Мне опыт нужен, а ты… ты мне всегда помогаешь, вот и я хочу. Очень! Мне это важно!

Я замолчал на секунду. Не из‑за сомнений – из‑за того, что в груди Гены шевельнулось что‑то тёплое, сродни тому, что я чувствовал, когда Тёмка радовался новым перчаткам. Человек, который месяц назад не знал, чем будет платить за садик, сейчас предлагал мне помощь. И не абы какую, а ту, в которой у меня был реальный пробел.

Я отчетливо понимал, что маркетинг штука нужная.

– Оль, – сказал я медленно. – Я согласен.

В трубке повисла пауза, а потом Оля затараторила:

– Спасибо, – выпалила она. – Ген, спасибо тебе большое. Правда. Я постараюсь и сделаю лучшую страничку! К тебе весь город потянется!

– Вот весь город не надо, Оль! Там Толя и так зашивается, – рассмеялся я. – В общем, договорились. Я Толю предупрежу, чтобы не пугался, когда ты придёшь фотографировать.

Мы простились, и я ещё минуту сидел, глядя в остывший чай. На душе было как‑то по‑воскресному, хотя на дворе стоял обычный будний день. Я поднялся, залил чай в термос и пошёл собираться.

* * *

День разлетелся на куски, как всегда. Барон, «Диагност», три заказа подряд, обед на бегу. К вечеру я снова был за рулём – ночные смены приносили двойной тариф, а двойной тариф мне сейчас был нужен больше, чем сон. Легальный поток из «Диагноста» и таксовки я старался не смешивать с рублями, которые по капле буду собирать с крипты.

В ноль сорок семь пришёл заказ, от которого я на мгновение замер над экраном.

«Ресторан „Ферма“, улица Тульская 1, подача к главному входу».

Я принял заказ и покатил в сторону Тульской.

У главного входа «Фермы» на тротуаре стояли двое.

Крупный мужчина, с лысеющей макушкой, которую он пытался замаскировать коротким зачёсом назад. Лет пятьдесят пять, плюс‑минус. Кашемировое пальто на нём сидело хорошо, явно не из гипермаркета. На запястье блеснули дорогие часы. Женщина рядом – чуть ниже его, красивая и элегантная, в меховой накидке светлого оттенка. Волосы убраны в низкий пучок, ей было, наверное, около пятидесяти.

Мужчина открыл ей заднюю дверь, она села, поправила полу накидки. Он обошёл машину и устроился рядом.

– Добрый вечер, – произнёс я, поправляя зеркало. – Домой?

– Да, Лесная, двенадцать, – ответил мужчина, слегка подвыпившим голосом.

Я тронулся с места. И в ту же секунду интерфейс развернулся в салоне двумя разными картинами.

Вокруг мужчины было плотное оранжевое марево. Самодовольство. Сытость. «Ужин прошёл на уровне», «коньяк был тот самый». У него в ауре переливался тот янтарный оттенок, который бывает у человека, только что подтвердившего свой статус перед собой, официантом, перед этим вечером. Всё стало на свои места. Мир в порядке.

А вокруг женщины было другое.

На первый взгляд я почти не увидел её свечения – настолько оно было тихим. Обычно эмоции пассажиров всегда бросались мне в глаза. Но здесь интерфейс почти не реагировал, и я уже было решил, что она просто уставший человек, которому хочется домой. А потом я присмотрелся.

Под тонким серым покрывалом был тот самый «пудровый фасад», привычка держать лицо, – проступал голубой свет. Не лазурный, не жизнерадостный. Приглушённо‑синий с серым отливом. Такого цвета бывают вечерние сумерки в ноябре, когда снег ещё не выпал, а осень уже кончилась. Это не была острая боль. Это была хроническая тоска, с которой люди живут годами и перестают её замечать, как перестают замечать шум холодильника на кухне.