Текст книги "Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 61 страниц)

На языке у меня выступило что‑то слегка солоноватое и кисловатое. Как недоспелое, зелёное яблоко. Подросток. Незрелое всё.

– Ну, Миш. Что за вопрос?

Он сидел, медленно жевал бутерброд.

– Дядь Генна, я тут в одну компанию попал. Ребята… ну, они немного постарше.

– Чем занимаются?

Он не ответил сразу. Посмотрел на надкушенный бутерброд, потом перевел взгляд обратно на меня…

– Велосипеды. Ну… находят те, что давно без присмотра… потом перепродают, в общем.

Я жевал хлеб с колбасой и смотрел в стол. Не на него. В стол. Кусок варёной докторской, хлеб белый, третий день уже, но ничего. Жуёшь и жуёшь.

– Находят, значит?

– Ну да. Я с ними один раз был. Ничего не делал, просто стоял. Они сказали – нормально, все так делают.

– Хорошо. А сам‑то ты как это оцениваешь?

Он на секунду замолчал, потом пожал плечами.

Вот тут я отложил бутерброд.

Сейчас аналитик внутри меня уже во всю прикидывал – мелкий угон, несовершеннолетний, статья 158 часть вторая, группа лиц по предварительному сговору. Если его поймают: спецшкола, при особом невезении колония для несовершеннолетних. Взрослые, организаторы, его просто бросят в случае чего. Классика, в общем‑то. Банальнейшая и от этого не менее паскудная история.

– Миш. Запомни одну вещь. Когда тебе кто‑то говорит «все так делают» – это значит «пусть лучше тебя посадят, чем меня».

Он поднял глаза. Оранжевое сверху чуть потускнело, как будто фонарь постепенно убавил яркость.

– Ты несовершеннолетний. Если поймают – спецшкола. Колония как вполне реальная и очень конкретная перспектива. Они при первой же опасности тебя подставят, сбегут. Ты будешь один в протоколе. И даже если и не один – это ровным счетом для тебя ничего не меняет.

– Они говорят, что не поймают…

– Я эту фразу слышал очень много раз. От людей, которые потом сидели. Все. Абсолютно без исключений.

В прошлой жизни у меня был один юрист – он именно так объяснял молодым сотрудникам, почему не стоит подписывать серые схемы. Не пугал, не читал длинные лекции. Просто раскладывал конкретные факты в ряд, ровно, без лишней интонации. И люди сами постепенно приходили к выводам. Я тогда считал это манипуляцией. Сейчас же думаю – это единственный довольно честный способ.

Миша молчал. Смотрел в тарелку на недоеденный бутерброд.

Болотный стыд у него не потемнел, не распух – наоборот, слегка осел, как каша с плиты, когда огонь убавляешь. Задело. Не обидело, не разозлило. Задело по делу, что важно, и он это сам понимал, иначе бы не сидел тихо.

– Слушай, – сказал я. – Мне по субботам нужен помощник – так, принеси‑подай. Инструмент почистить, подавать, прибираться после смены. Тысячу рублей в день и обед. Пойдёшь?

Он поднял голову.

– Это же… просто уборка?

– Ну да. Пока просто уборка. Потом посмотрим.

– А зачем вам это?

Хороший вопрос, между прочим. Я сам себе его тоже задавал секунды три назад, пока Миша молчал. Зачем мне это – брать к себе в бокс пятнадцатилетнего пацана с довольно непонятным прошлым, учить его что‑то делать руками, тратить время и нервы. Миллиардер во мне – бывший миллиардер, небольшая поправка – сказал бы, что это абсолютно неэффективно. Я слушал его ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что он в этот раз совершенно неправ, и закрыл вопрос.

– Толяну с Серегой в выходные тяжело, – уронил я. – Наплыв большой – все хотят починиться именно в выходные. Надо кому‑то подавать и убирать. Вот тебе и будет работа.

Он немного помолчал. Потянулся к бутерброду, снова откусил.

– Я в следующую субботу могу.

– В следующую субботу и приходи. К десяти утра, не опаздывай.

Тонкая нить светло зелёного у него в ауре слегка окрепла. Совсем чуть‑чуть, не то чтобы вспыхнула – но заметно устойчивее стала, чем была пять минут назад. Так бывает, когда человек находит не готовое решение, а лишь направление. Этого, в конечном итоге, пока и достаточно.

Он доел. Я медленно допивал чай. За стенкой работал Толян, при этом что‑то тихо напевал себе под нос, неразборчиво. Где‑то хлопнул ключ о верстак. Довольно сильно пахло маслом.

Я смотрел на этого пацана с откушенным бутербродом и думал – ну вот. Таксист Гена Петров, тридцать семь, бывший владелец сгоревшего сервиса, на часах за девятьсот рублей. Сидит в подсобке с подростком и раздаёт жизненные советы. Карьерный рост, что называется, налицо.

Глава 15

Толян – человек конкретный, совершенно без лишних слов и без всякого театра. Вот он стоит утром у ворот, руки в карманах спецовки, и за ним стоит какой‑то пацан лет двадцати, маленький, с виду студент, куртка нараспашку по февральскому холоду, волосы чуть набок. И вот рядом с воротами горой сложено упакованное оборудование. Ящики, картонные, обмотанные стрейч‑пленкой, рядом что‑то в деревянной обрешётке, довольно тяжёлое, судя по тому, как оно просело в грязный снег. Я припарковал машину, вышел, осмотрел всё это хозяйство, потом посмотрел на Толяна.

– Привезли, – сообщил он с таким видом, будто я и сам не вижу.

– Вижу, Толь.

Серёга тоже вышел из бокса, топтался рядом, руки засунул в рукава. Пацан стоял, смотрел на оборудование, чуть прищурившись. Оценивающий взгляд, не праздный – как человек, который смотрит на машину и хочет разобрать и понять что там с ней не так. Это, в принципе, уже довольно хорошо.

– Что, уже всё привезли? – переспросил Серёга, просто чтобы что‑то сказать.

– Всё, – кивнул Толян. – Я и по накладной проверил и так позаглядывал.

Обошли всё кругом. Шиномонтажный стенок в обрешётке, балансировочный, компрессор. Нормальное оборудование, не какой‑нибудь китайский прицеп с базара – я выбирал достаточно тщательно, Толян одобрил, и всё равно смотреть на это всё разложенным у ворот было как‑то немного тревожно. Ну, потому что оборудование на снегу – это всего лишь просто оборудование на снегу, пока оно не внутри.

– Ну, потащили тогда, – сказал я. – Чего стоим.

Затаскивали минут сорок. Деревянная обрешётка со стендом цеплялась за косяк три раза, на третий раз Серёга тихонько себе под нос что‑то такое сказал, что я решил не переспрашивать – по интонации и без слов всё и так понятно. Пацан тащил наравне со всеми, не изображал, что ему тяжелее всех. Нормально тащил, без выпендрёжа.

Когда всё было внутри, Толян отряхнул ладони, кивнул на парня.

– Вот, Ген. Племянник мой. Дима. Студент, автомеханический колледж.

Дима протянул руку. Интерфейс мигнул совсем слабо, я его старался глушить – так, самый краешек. Тёплый желтоватый фон, совершенно ровный. Немного азарта по краю, зелёноватого, рабочего. Не нервный, не тот азарт, что у людей, которые боятся. Просто хочет попробовать.

На языке – ничего особенного. Уже хорошо.

– Хорошо, – сказал я. – Толь, ты за него ручаешься?

– За него ручаюсь, – Толян произнёс это с такой спокойной и довольно тихой уверенностью, какая бывает только тогда, когда человек реально знает, о чём говорит. – Видел как он работает.

– Семейный подряд, значит.

– Ну а почему нет.

Почему нет, действительно. Родственник, которого ты лично проверил – это в каком‑то смысле лучше, чем незнакомый человек с хорошим резюме. Резюме я и сам могу написать приличное, мне не очень сложно.

Я посмотрел на Диму.

– Ты как учёбу совмещать будешь?

– Я перевёлся на заочку, – ответил он, не поёжился, смотрел прямо. – Буду полный день.

В моей прошлой жизни с такого решения начинались вполне приличные карьеры, и с него же начинались очень неприятные истории про «бросил учёбу ради работы, которой через год уже не было». Но тут – свой человек Толяна, а Толян мне ещё ни разу не дал поставить под сомнение своё слово. Ну и потом: шиномонтажка – это не ракетостроение, тут практика обязательно важнее диплома, если говорить честно.

– Пятьдесят тысяч фиксировано, – уронил я. – Плюс процент с шиномонтажки. Как дело пойдёт – обсудим, сколько именно. Устраивает?

Дима чуть замолчал – не от растерянности, скорее постепенно обдумывал. Потом кивнул.

– Устраивает.

– Тогда добро пожаловать в «Диагност», Дима.

Серёга рядом одобрительно хмыкнул. Толян ничего не сказал – у него в настоящее время выражение лица человека, которому всё и так понятно и которому незачем добавлять слова там, где и так всё хорошо.

Я отошёл в подсобку, сел за стол, открыл ноутбук. Надо баннер. Один бокс уже стоит с вывеской – тёмный, чёрный фон, глаз в лупе, «Диагност. Честная диагностика». Шиномонтажка должна смотреться в той же линейке, иначе будет как два совершенно разных магазина в одном здании: один с фирменным стилем, второй с куском картона от руки.

Набрал сообщение Курочкиной: «Оль, нужен эскиз баннера для шиномонтажки. В стиле „Диагноста“, тот же чёрный фон, та же графика. Текст что‑то вроде „Шиномонтаж. Быстро. Без очереди“ или придумай сама лучше, ты умеешь».

Отправил. Откинулся на стуле, посмотрел в проём – там Серёга с Димой уже разворачивали обрешётку, деловито, без разговоров. Надо же, хорошо срабатываются. Кофе из кружки допил, тот уже успел остыть и был где‑то между «тёплый» и «зачем ты это пьёшь, Макс?», но я всё равно допил.

Сообщение пришло через двадцать минут. Оля прислала файл – jpeg и pdf оба, и отдельно написала: «Посмотри, я немного поменяла текст, мне кажется, так точнее. Если не то – скажи, переделаю». Я открыл.

«Шиномонтаж „Диагност“. Работаем пока вы ждёте».

Чёрный фон. Логотип – тот же глаз, только вместо лупы под ним шина. Шрифт идентичный основной вывеске. Смотрелось хорошо, честно говоря. Не хуже того, что делали дизайнерские студии в моей прошлой жизни за довольно большие деньги.

Вышел в бокс из подсобки.

– Дима.

Тот обернулся.

– Дуй в типографию на Ворошилова, возьми файл на почте «Диагноста», распечатай баннер два на полтора метра. Материал – баннерная ткань, не плёнка, с пробивкой по краям под люверсы. Они знают, скажешь «стандарт».

– Понял, – Дима пошел в подсобку к ноутбуку. – Сейчас ехать?

– Сейчас.

Он кивнул. Я проводил его взглядом и подумал – нет, вот это вот правильно. Сказали – сделал, без «а когда», «а сколько ждать» и «а че я». Очень хорошая привычка. В прошлой жизни за такое поведение люди получали повышение быстрее, чем те, кто громче всех на совещаниях рассуждал про синергию и нестандартные подходы.

Вернулся в подсобку, написал Курочкиной: «Отлично, Оль, именно то что нужно. Отправил в типографию. И если можешь – сделай пост о шиномонтажке в группах. Открытие через три дня».

«Уже делаю», – пришло через минуту.

Второй бокс, который ещё неделю назад стоял совершенно пустой с холодным бетонным полом и одной лампочкой на проводе, теперь постепенно начинал становиться тем, чем должен быть – в конечном итоге всё складывалось так, как и было задумано.

Хорошее утро, в принципе.

* * *

Дима вернулся в начале седьмого, когда мы уже почти совсем закончили с проводкой балансировочного оборудования. Притащил огромный рулон, в руку толщиной, аккуратно обмотанный стрейч‑пленкой, нёс его на плече, как солдат несёт ружьё, только ружьё это было два на полтора и весило килограмма три, не меньше. Поставил у стены очень аккуратно.

– Забрал, – коротко так отчитался он. – Сказали, цвет лёг хорошо, чёрный плотный.

Толян разогнулся от компрессора, посмотрел на рулон, потом медленно на меня.

– Вешаем?

– Завтра, – ответил я. – Сегодня уже вообще нет смысла, темно. Утром поставим.

Рулон убрали в угол второго бокса, прислонили к стене. Дима немного потоптался – ждал, наверное, что его отпустят или дадут ещё какое‑нибудь небольшое задание. Я кивнул ему на выход: всё, молодец, свободен. Толян закрыл ворота. Серёга смотал удлинитель. Конец рабочего дня, будние дела.

Дома я сварил макароны, присыпал сыром, поджарил два яйца с сосисками, поел.

Открыл ноутбук – по привычке смотрю новости перед сном, больше ради того, чтобы хоть немного держать руку на пульсе в части крупных экономических новостей. Прокрутил ленту. Курс, геополитика, региональные разборки, очередной довольно громкий скандал в Госдуме по каким‑то закупкам. Обычный вечерний шум. И вот где‑то на третьей прокрутке мелькнула фамилия.

Каспарян.

Я остановил палец. Отмотал назад, открыл.

«Тело российского бизнесмена Максима Викторова до сих пор не найдено. Местная полиция совместно с двумя группами спасателей регулярно прочёсывают акваторию атолла Баа, однако поиски остаются абсолютно безрезультатными. Партнёр бизнесмена Артур Каспарян заявил, что по истечении шести месяцев с момента исчезновения будет вынужден обратиться в суд с заявлением о признании компаньона умершим. „Холдинг не может находиться в подвешенном состоянии так долго. Максим был человеком дела, он бы одобрил моё решение“».

Я перечитал. Ещё раз. Ещё.

Холдинг не может находиться в подвешенном состоянии.

Максим бы одобрил.

Вот же сука.

Я закрыл ноутбук, подождал секунды три и снова открыл. Открыл Яндекс. Забил «Каспарян Викторов» – и лента новостных сайтов довольно быстро развернулась разноголосым хором. Рерайтеры подхватили новость и погнали её по второму кругу, почти слово в слово, только заголовки разные: «Партнёр погибшего бизнесмена обратится в суд», «Каспарян признает Викторова умершим», «Судьба холдинга под вопросом». Шесть ссылок. Девять. Двенадцать.

Макс бы одобрил.

Я сидел и смотрел в экран, и вот тут у меня внутри постепенно поднялось что‑то совсем иное – медленно, как закипающий чайник: сначала тихо, потом всё громче. Это была злость. Не горячая, не с криком и стуком кулаком по столу – холодная, довольно плотная, как лёд под снегом, когда на него наступаешь и он держит, держит, а потом вдруг дает под весом трещину. Злость на конкретные слова конкретного живого человека, который в настоящее время где‑то в Москве или на Мальдивах, или в Монако, пьёт что‑нибудь очень хорошее и ровным голосом объясняет журналистам, что Максим бы одобрил.

Одобрил бы. Ага. Я бы одобрил, Артур. Прямо вот с руками и ногами одобрил бы.

В ушах у меня стоял его голос – тот, с записи, спокойный, чуть бархатистый. Деловой. «Холдинг не может быть так долго в подвешенном состоянии». Он это уже тогда, на Мальдивах, абсолютно точно просчитал, ещё когда жал мне руку на прощание – долго, тепло, как жмут людям, с которыми навсегда прощаются. Полгода. Шесть месяцев. По истечении которых Артур Каспарян получит свою бумажку, и всё то, что я собирал двадцать лет, официально перейдёт к человеку, который заказал мою смерть на глубине двадцати трёх метров.

Марго на той фотографии из аэропорта Мале. Чёрное платье, огромные тёмные очки, платок прижат к лицу – скорбит. Ослепительно красивая скорбящая женщина в аэропорту. Я помню, как она тем утром, ещё до погружения, тщательно трогала мой баллон. Проверяла. Или, точнее, делала то, что уже тогда было незаметно сделано. А я стоял рядом и думал – вот, заботится. Вот же зараза.

Я встал, прошёлся по комнате, от окна к двери, от двери к окну. Потолок низкий, ходить особо негде, но ногам нужно было куда‑то деваться. Когда надо было думать жёстко и быстро, я всегда ходил – по кабинету, по набережной, однажды по всему Садовому кольцу в три часа ночи. Сейчас – двенадцать шагов от окна до двери, поворот, обратно.

Два месяца.

Не шесть – два. Потому что Каспарян заявил публично, а раз публично заявил это значит, что юридически у него уже всё готово. Ему осталось подождать формальный срок, подать заявление, получить решение суда. Это не шесть месяцев, не пять лет, по истечении которых признают умершим пропавшего без вести – это всего лишь восемь недель на реальное движение активов, с учётом всех адвокатских работ, которые наверняка заготовлены были ещё при жизни Макса Викторова. Умный был адвокат. Педантичный. Такие люди готовят бумаги обязательно заранее.

Я, Макс Викторов, таксит Петров, владелец бокса в сорок пять квадратных метров на Московском шоссе, по сути не успеваю ничего. Флешка с компроматом лежит в надёжном месте – это хорошо. Крипта есть, выводится медленно – это факт. А вот то, что Каспарян через два месяца получит бумажку – это уже не процесс, это часы.

И вот тут меня накрыло кое‑что ещё. Неприятное. Я сел на диван, пружина привычно ткнула под топпером, но я её проигнорировал.

За четыре месяца я очень сильно обжился. Вот честно. Диагност, мужики в боксе, Лера, бабушка в Дубках, Барон у соседки, баня с ребятами. Я строил что‑то живое и настоящее, я в это вкладывался, я постепенно перестал воспринимать это как временное, как прикрытие. А там, в Москве, живёт человек с бархатистым баритоном, который аккуратно складывает папки с документами и объясняет журналистам, что Максим бы одобрил.

Тот Макс не одобрил бы. Тот Макс бы уже что‑то обязательно делал.

Я закрыл ноутбук. Посидел ещё немного. За окном горел фонарь, желтоватый, чуть мигающий – лампочку там наверное меняют не чаще, чем раз в полгода.

Значит, два месяца.

Я встал, прошёлся ещё раз от окна до двери и обратно, хотя на этот раз уже совершенно без всякой конкретной цели. Просто нужно было что‑то делать ногами, пока голова лихорадочно раскладывала всё по полочкам. Двенадцать шагов туда, двенадцать обратно.

Окей. Ладно. Думаем.

Было понятно, что всё, что я сейчас постепенно строю, это не те деньги и совершенно не тот темп.

Таксовка – первое что надо обязательно убирать. Восемь‑десять часов за рулём, а в кассе меньше, чем автосервис делает за неделю плотной работы. Это не стратегия, это костыль. Тёмное прикрытие, которое давно перестало окупать то время, которое на него уходит.

Я сел на диван – поближе к торцу, где пружина уже не достаёт, – и открыл ноутбук. Хватит. Таксовку в архив, приложение снести, договор расторгнуть. Высвободить время и голову под что‑то более реальное и серьезное. Есть крипта, есть Лера с её довольно широкими связями, есть…

И тут меня накрыло.

Не постепенно, не нарастающим медленным валом – сразу, в один мощный и резкий удар. Руки стали как чужие. Не онемели – именно чужие, как будто я смотрю на них со стороны и эти ладони мне совершенно не принадлежат. По ногам пошло ватное и тяжёлое, снизу вверх, как анестезия, когда её вводят очень медленно. Я успел подумать «вот же зараза, только не сейчас» и прислонился к спинке, потому что выбора особо не было, а то и правда завалился бы – хорошо, что и так уже сидел.

А потом перед глазами выскочил тег.

Не цветное, не синестезия, не какая‑то там чужая аура – совершенно другое. Белый на тёмном, чёткий и резкий, как строчка в терминале. Я моргнул. Перечитал. Снова моргнул. В конечном итоге первые несколько секунд я вообще не мог сообразить, откуда это и что это значит, мозг просто не воспринимал – ну как ты воспринимаешь текст, который возникает прямо поверх реального пространства, там, где должна быть самая обычная стена со слегка блёклыми обоями в мелкий розовый цветочек.

ИНТЕРФЕЙС – СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ

Прекращение целевого применения (принятие решений / помощь сторонним лицам) → блокировка Способности.

Физические откаты при блокировке: перманентные.

Текущий статус: АКТИВЕН.

Продолжение целевого применения обязательно.

Я сидел и как мне показалось, очень долго смотрел на это – наверное, секунд пятнадцать, может чуть больше.

Потом вслух, тихо, в совершенно пустую комнату:

– Ты серьёзно?

Тег не ответил. Ну понятно, он же не интерактивный, он просто так висит и смотрит на меня. Блокировка. Перманентные откаты. Обязательно.

Я вжался в спинку дивана и уставился в потолок. Слабость не ушла полностью, но постепенно стала более ровной, фоновой, как радио на почти минимальной громкости – слышно, что работает, но уже совершенно не давит. Ладони снова мои. Ватность из ног почти вышла.

Итак. Значит, в сейчас я не выбираю, ездить или не ездить. Мне сказали, что не ездить – нельзя. Что если я брошу людей в машине – не пасажиров, а именно тех, кому что‑то нужно, кому я зачем‑то оказываюсь нужен в нужный момент, – то способность сначала заблокируется, потом физические откаты. Перманентно. Это слово мне абсолютно не нравится. Это слово означает «навсегда».

Гена внутри меня сделал то, что он делает в совершенно безвыходных ситуациях – замолчал. Просто тихо замолчал и не стал ничего аргументировать, потому что аргументировать было абсолютно нечего.

Я же, Максим Викторов, в данный момент таксист из Серпухова, тридцать семь лет, с часами за девятьсот рублей, сидел на диване и думал – вот так, значит. Вот это поворот. Ты решил бросить таксовку, потому что арифметика, потому что дела, потому что два месяца – а тебе сказали: нет, дружок, езди. Езди и потенциально помогай незнакомым людям. Это теперь твоя должностная инструкция. Дополнительная. К шиномонтажке, к мастерской и к гречке с курицей на ужин.

Сказать, что я был абсолютно доволен – ну нет. Не был. Внутри что‑то коротко, зло дёрнулось – это Макс Викторов, бывший очень состоятельный человек, на секунду вспомнил, каково это, когда ты сам принимаешь решения и никто тебе не пишет системные уведомления с пометкой «обязательно». Это длилось секунды три. Потом постепенно прошло. В общем‑то я не могу сказать, что мне самому это не нравилось – помогать людям. Но одно дело, делать это самому, по своему желанию, и совершенно другое, когда это обязаловка.

А что, собственно поменялось? Спорить? Спорить с кем? С тегом? С собственным мозгом, который непонятно откуда это всё берёт?

Я медленно встал. Чуть качнуло при подъёме, но совсем несильно. Прошёл на кухню, открутил кран, вода была холодной, умылся, потом пил прямо так, без стакана, из ладони, что было бы абсолютной дикостью в той, прошлой жизни, а в настоящее время просто нормально, возможность прийти в себя. Постоял, тяжело держась за раковину.

Значит, таксовку не бросаем.

Значит, ищем деньги где‑то ещё, парралельно – не вместо, а вместе с поездками.

У меня есть два месяца, и часть времени нужно провести в машине. Буквально – за рулём, с приложением, принимать заказы. И попутно через считывание эмоций помогать людям.

Я вернулся в комнату, лёг поверх одеяла не раздеваясь. Ноутбук тихо мигнул экранной заставкой и незаметно погас. Тег давно пропал, будто его совершенно не было. Осталась только эта слегка ватное ощущение в руках.

Ну и ладно, Викторов. Ты особенный человек. У тебя должностная инструкция от неизвестно кого, ты обязательно должен возить людей и в то же время разбираться со своими делами. Блестящий карьерный план. Время не стоит на месте, а ты лежишь поверх одеяла и думаешь о том, что в конечном итоге всё это, возможно, даже имеет какой‑то смысл.