Текст книги "Поединок душ (СИ)"

Автор книги: Наталья Алексеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 37 страниц)

Глава 84
Глава, в которой ворота открыты, а ноги не идут

Чжу Ди услышал это сквозь сон – тихий, осторожный скрип дверных петель. Звук был едва уловимый, как вздох, но его хватило, чтобы вырвать его из зыбкого предутреннего забытья. Сон слетел мгновенно, будто его и не было. Он открыл глаза и уставился в темный потолок, еще не понимая, что именно его разбудило, но уже чувствуя внутри, под ребрами, холодный, неприятный укол.

Она вышла.

Мысль была непрошеной и липкой, как осенняя паутина. Он сел на постели, прислушиваясь. Тишина. Только далекий, монотонный шум ветра в кронах деревьев да редкие капли с карниза.

Во дворе и у дома ее некому было остановить. Ни стражи, ни слуг, никого – только он, его конь и она. И если она решит уйти сейчас, на рассвете, когда горы еще тонут в сизой, влажной дымке, кто ее удержит?

Он откинул одеяло и сел, опустив босые ноги на холодный пол. Сердце стучало ровно, но где-то глубоко, под этой ровностью, зрела тревога – тугая, как тетива перед выстрелом.

Ли Сиань спросонья управилась со своими утренними делами быстро, почти механически. Холодная вода из рукомойника обожгла лицо, смывая остатки сна. Она вышла во двор и сразу поежилась – горный воздух, еще не прогретый солнцем, пробирал до костей. День обещал быть погожим: небо над головой уже светлело, обещая скорое тепло, но сырость, поднимающаяся от мокрой земли, забиралась под одежду, липла к коже.

Она взглянула на кромку леса за территорией двора – и вдруг остановилась.

Принц еще спал. По крайней мере, из дома не доносилось ни звука. Охраны вокруг не было. Лошадь стояла в сарае, но до сарая еще нужно дойти, и конь, конечно, зашумит. А так – никто не видит. Никто не слышит. Она спокойно, прямо сейчас, может просто… уйти.

Ноги сами сделали шаг. Потом еще один. И еще.

Куда я пойду?

Мозг, привыкший к расчетам и тактике, включился сам собой, против воли. Влево – туда, где они гуляли и где она подстрелила оленя, которого он упрямо зовет зайцем. Там только лес, густой, незнакомый, уходящий в горы. В первую же ночь она замерзнет. Одна, без огня, без теплой одежды, без еды. Глупо. Смертельно глупо.

Вправо – дорога, по которой они приехали. Сейчас, после дождя, земля мокрая и мягкая. Она оставит следы – четкие, глубокие, такие, что и ребенок прочтет. Лошадь она взять не сможет: оседлать толком не сумеет, да и вести ее вниз по горной тропе, не имея опыта, – верный способ свернуть шею и себе, и животному. Принц нагонит ее быстро. Очень быстро. И что тогда? Как она посмотрит ему в глаза? И что он с ней сделает за попытку бегства?

Крайне желательно, конечно, чтобы он меня не поймал.

Она не заметила, как ноги пронесли ее почти до самых ворот. Мысли крутились, цеплялись друг за друга, сплетались в тугой клубок, из которого не было выхода. И вдруг… конь принца громко, приветственно заржал из своего сарая, почуяв человека.

Ли Сиань вздрогнула всем телом и замерла на месте. Ржание прокатилось по двору, отразилось от стен дома, от кромки леса и затихло, оставив после себя звенящую, ватную тишину.

И почти сразу же – резкий, торопливый скрип двери за ее спиной.

Она закрыла глаза. На одно короткое, бесконечное мгновение. А потом медленно, очень медленно, будто преодолевая сопротивление воды, обернулась через плечо.

Он стоял на крыльце. В тонкой белой нижней рубашке и таких же белых широких штанах – той самой домашней одежде, в которой она видела его вчера у очага. Босиком. На холодном, мокром от утренней сырости полу крыльца. И смотрел на нее.

В его взгляде не было ярости. Не было угрозы. Там было что-то другое – напряженное, застывшее, как вода в пруду перед грозой. Он смотрел на нее молча, и в этом молчании было больше вопросов, чем в любых словах.

Ее сердце вдруг сжалось – сильно, до боли, до спазма в груди.

Я совсем не подумала. Вот так сбежать – значит, никогда больше его не увидеть.

Она одернула себя тут же, зло, почти грубо:

И разве это плохо?

Но момент был упущен. Был ли он у нее на самом деле, этот момент, уже сложно было сказать. Может, и не было вовсе. Может, она просто обманывала себя, стоя у ворот и перебирая в уме варианты, заранее зная, что не сделает ни шага.

Она сдержанно вздохнула – так вздыхают, принимая неизбежное, – и не торопясь пошла в его сторону. Головы не поднимала. Смотрела под ноги, на мокрую землю, на свои уже грязные туфли, на лужицы, в которых отражалось светлеющее небо.

Раньше надо было думать. Все надо было продумать заранее. Взять теплые вещи. Оружие. Хотя бы немного еды. А теперь, как дура, иди обратно, потому что конь заржал, а ты даже не заметила, как дошла до ворот.

Дойдя до дверей дома, в проеме которых все еще стоял он, не двигаясь, не произнося ни слова, она заставила себя поднять голову и взглянуть ему в глаза. Это стоило усилия. Большого усилия. Потому что в его взгляде, все таком же напряженном и молчаливом, ей почудилось что-то, что она не хотела там видеть. Или, наоборот, хотела, но боялась себе в этом признаться.

Она заговорила первая. Голос прозвучал сердито – она злилась, но не на него. На себя. На свою нерешительность. На этого проклятого коня. На то, что сердце сжалось, когда она поняла, что больше его не увидит.

– Мы поедем сегодня назад в гарнизон?

– Поедем, – ответил он.

Одно слово. Короткое. Ровное. Ни вопроса, ни упрека, ни облегчения – только «поедем».

Она гордо, расправив плечи, прошествовала мимо него в дом. Прошла, не задев, не коснувшись, только холодный утренний воздух качнулся ей вслед.

И только когда ее шаги стихли в глубине дома, Чжу Ди позволил себе выдохнуть. Еле слышно. Сквозь зубы. Так выдыхают люди, которые только что удержали над пропастью нечто очень дорогое и пока не знают, надолго ли хватит сил держать дальше.

Он постоял еще мгновение, глядя в пустой дверной проем. Потом опустил взгляд на свои босые ноги, стоящие на холодных, мокрых досках крыльца, и вдруг усмехнулся – криво, горько, самому себе.

Конь. Все решил конь.

И пошел в дом – одеваться, собираться, возвращаться к делам, к гарнизону, к войне, к трем женам, к бесконечным интригам двора. К жизни, в которой эта девушка, спящая калачиком у очага, стала единственным, что имеет значение.

А за окном занимался новый день – погожий, светлый, обещающий тепло. И где-то в сарае конь, довольный собой, хрустел овсом и ни о чем не жалел.

Глава 85
О том, как нож находит чужую спину, а сердце – свою цель

Воздух в лесу был холодным и влажным. Таким влажным, что казалось – тронь рукой ствол дерева, и на пальцах останется водянистая испарина. Пахло прелой листвой, сырой землей и чем-то еще – острым, металлическим, неуловимым. Тревогой. Она пропитывала все вокруг, как вода пропитывает старую ткань, медленно, но неотвратимо.

Они стояли плечом к плечу на узкой тропинке, застывшие в напряженном молчании. Ветки кустарника смыкались за их спинами, скрывая от посторонних глаз, но впереди, сквозь рыжую бахрому еще не опавших кленовых листьев, виднелась поляна. И на ней – оставленная три дня назад карета. А вокруг кареты – темные, незнакомые фигуры. Они двигались неторопливо, по-хозяйски, и в этой неторопливости было что-то более опасное, чем в любой открытой угрозе.

Ли Сиань прищурилась, оценивая расстояние, количество противников, их расположение. Пальцы сами собой сжались в кулаки, а в груди заворочалось знакомое, горячее чувство – предвкушение. Не страха, нет. Предвкушение драки.

– Давайте лучше я с ними разберусь, Ваше Высочество, – прошептала она, не отрывая взгляда от поляны. – Вдруг с вами что-нибудь случится?

Принц медленно, очень медленно повернул к ней голову. На его лице промелькнуло выражение, которого она не ожидала, – искреннее, почти мальчишеское удивление.

– Ты переживаешь за меня? – спросил он таким же шепотом, и в голосе его дрогнуло что-то теплое, хрупкое.

Она наконец отвела взгляд от разбойников и посмотрела на него. Посмотрела как на дурачка – прямо, без почтения, без страха. В ее глазах уже горел тот самый огонь, который он научился узнавать: огонь предвкушения боя, азарта, почти детского нетерпения.

– Нет, конечно! – ответила она, и это прозвучало так искренне, что он даже не обиделся. – Я переживаю за наследного принца этого государства.

– Ничего, что это я и есть⁈ – возмутился он шепотом, но в возмущении этом было больше растерянности, чем гнева. – Так! Всё! Стой здесь и жди меня!

Она поняла: спорить бесполезно. Он уже принял решение, и сдвинуть его с места было бы так же трудно, как сдвинуть гору. Но оружие… оружие ей было нужно.

Она сделала большие, невинные глаза – те самые, которые так не вязались с ее характером, но которые она научилась использовать в крайних случаях. Ресницы дрогнули, как крылья бабочки над лужей.

– Дайте мне хотя бы один нож. На всякий случай.

Принц замер. Посмотрел на нее – на это невинное лицо, на эти хлопающие ресницы, за которыми прятался острый, как лезвие, расчет, – и тяжело, обреченно вздохнул.

– На какой еще случай, Сиань? – прошипел он, изо всех сил стараясь быть суровым, но суровость уже трещала по швам.

– На всякий! – она снова хлопнула ресницами, и в этом жесте было столько мужественного упрямства, что он сдался. На что только не пойдешь ради оружия, – подумала она, пряча торжествующую улыбку.

– Ладно, держи, – он отстегнул один из ножей на поясе и протянул ей. Рукоять была теплой от его тела. – Только стой здесь! Ни шагу отсюда! Поняла?

Она послушно кивнула. Глаза ее сияли такой честностью, что ему сразу стало не по себе.

Он пошел навстречу поджидающим их мужчинам, c каждым шагом удаляясь от нее, и спиной – кожей, позвоночником, каждым позвонком – ощущал ее взгляд. Отважный. Непослушный. Такой взгляд обычно не обещает ничего хорошего.

Девушка постояла какое-то время, как ей было велено. Ровно столько, сколько хватило ее терпения. Нож она изучила быстро: повертела в руках, прикинула вес, баланс. Он был похож на ее собственные ножи, только длиннее и тяжелее. Лезвие холодило пальцы, обещая послушание и точность.

На месте не стоялось. Тревога – колючая, живая, – поднималась по спине, как холодная змея, и шептала: Иди. Посмотри. Узнай. И она пошла. Не потому, что не уважала его приказ. А потому, что сидеть в кустах, пока он там, на поляне, один против всех, было выше ее сил.

Она спустилась ниже, туда, где кусты подступали почти к самому краю поляны, и затаилась. Отсюда было слышно каждое слово.

Разбойники. Они обещали принцу позволить ему уйти живым, если он отдаст деньги и лошадь. Нашли, что ему предложить, – подумала она, и губы ее тронула невольная усмешка. Да он даже медяк просто так не отдаст, а уж своего коня – тем более.

Переговоры лопнули, как натянутая струна. Зазвенела сталь. И начался танец.

Она смотрела, затаив дыхание. Чжу Ди двигался так, как двигаются только те, для кого бой – не ремесло, а продолжение дыхания. Он быстро разобрался с теми, кто стоял ближе всех, – движения его были скупы, точны и смертоносны. Осталось лишь несколько человек по краю поляны. За ними она и наблюдала – внимательно, не упуская ни одной детали.

И вдруг один из разбойников, тот, что держался в тени, достал что-то из-за пояса. Что-то, блеснувшее при свете дня острым, хищным лезвием. Он прицелился. В спину принца. В его открытую, ничем не защищенную спину.

Мысли остановились. Дальше ее повело сердце.

Она вскочила из кустов во весь рост – резко, яростно, не думая о том, что делает. Краем глаза заметила, как другой разбойник справа уже занес руку, чтобы метнуть ответный клинок в нее. Но в ее сердце сомнений не было. Оно билось ровно, гулко, как боевой барабан, и отсчитывало последние мгновения перед броском.

Ее рука взлетела. Твердо. Уверенно. Тяжелый нож принца покинул ладонь, рассекая воздух с тихим, почти нежным свистом.

Удар пришелся точно. С глухим треском разрывающихся тканей лезвие глубоко вошло в грудь бандита – туда, где под ребрами бьется самое уязвимое. Он захрипел, выгнулся и осел на землю, так и не успев завершить замах.

Но следующий миг растянулся в вечность.

Что-то острое и жгучее впилось ей в плечо – с такой силой, что все тело развернуло, как тряпичную куклу. Небо, земля, багряные листья клена – все смешалось в ослепительном, оглушающем вихре. Она даже не успела понять, что произошло, прежде чем рухнула на спину в высокую, влажную траву. Трава сомкнулась над ней, пахнущая землей и осенью, и на какое-то мгновение мир исчез.

Чжу Ди видел все. Как в замедленном сне, где каждое движение растянуто, искажено, наполнено ужасом.

Он видел, как она выскочила из кустов – его непослушная, его отважная, его невозможная девчонка. Видел, как ее нож, его нож, нашел свою цель. И видел – в тот же самый миг, в то же самое бесконечное мгновение, – как что-то блеснуло в воздухе с другой стороны и вонзилось в ее тонкое тело, отбрасывая его назад, в заросли, прочь от него.

В его сознании на секунду воцарилась абсолютная, оглушающая пустота. Такая пустота, в которой нет ни мыслей, ни звуков, ни времени. А затем ее заполнила волна. Ледяная, всепоглощающая волна ужаса, от которой перехватило дыхание и остановилось сердце.

Нет. Только не она. Только не это.

Он не помнил, как оказался рядом. Только помнил, что бежал – бежал так, как не бегал никогда в жизни, хотя бежать было всего несколько шагов.

Она уже пыталась сесть в траве. Сидела, чуть покачиваясь, и с каким-то отстраненным, почти научным любопытством разглядывала короткий нож, торчащий из ее плеча. Кровь заливала руку, платье, траву вокруг – яркая, алая, невозможная.

Он упал рядом на колени. Осмотрел рану – быстро, цепко, как воин, привыкший к виду разорванной плоти. И выдохнул. Нож вошел в мягкие ткани плеча. Кость не задета. Жить будет. Если остановить кровь.

Он выдохнул – и в тот же миг ярость, горячая, почти слепящая, поднялась из самой глубины его существа и затопила все.

– Я кому сказал – стоять там и ждать меня, Сиань⁈ – прошипел он в бешенстве, и голос его дрожал от пережитого ужаса, от облегчения, от любви, которую он не умел выразить иначе.

Она подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни раскаяния. Только усталое, упрямое спокойствие.

– Простите, Ваше Высочество. Я, видимо, переволновалась и не расслышала.

Он узнал эту интонацию. Она говорила первое, что приходило в голову, – и это первое было ложью, но ложью такой прозрачной, что он даже не стал спорить.

– Переволновалась⁈ – его голос сорвался с шепота на крик, и этот крик эхом прокатился по поляне, вспугивая птиц с деревьев.

– Не кричите, – поморщилась она, и в голосе ее впервые прорезалась настоящая боль. – И так больно.

– Потерпи. Надо вытащить нож. Готова?

– Нет! – ответ ее был мгновенным и до ужаса искренним.

Чжу Ди осторожно взялся за рукоять. Его руки – впервые в жизни – дрожали. Вырывать ножи из мужской плоти ему приходилось десятки раз. Но из женской… из ее плоти… из плоти той, что стала дороже собственной… никогда.

Он сжал зубы, нахмурился – так, что между бровей залегла глубокая складка. Она увидела это, и ее лицо тоже напряглось. Стиснула зубы. Зажмурилась. Приготовилась.

– Вдохни, – скомандовал он тихо, почти нежно.

И как только ее грудь начала подниматься, он одним резким, точным, безжалостно-милосердным движением вытащил клинок.

Ее тихий, сдавленный стон он почувствовал собственным нутром. Где-то глубоко, под ребрами, там, где живет душа. Этот стон отозвался в нем болью острее, чем любой меч.

Он оторвал от своего рукава полосу шелка – дорогого, расшитого, но какое это теперь имело значение? Пальцы, которые он заставлял не дрожать, сжали края раны, и он почувствовал, как ее горячая кровь сочится сквозь них, липкая, живая. Он туго перевязал плечо, пытаясь остановить этот ужасающий, невыносимый поток.

И тут она заговорила. Голос был слабым, но даже сейчас, на грани обморока от боли и потери крови, в нем не угасало упрямство.

– Не оставляйте здесь свой нож. Хороший нож, Ваше Высочество.

Он замер. Посмотрел на нее – на это бледное лицо, на эти губы, которые едва шевелились, но все равно умудрялись произносить такую несусветную чушь.

– Ты с ума сошла – об этом сейчас думать⁈ – рявкнул он свирепо, но свирепость эта была лишь ширмой для отчаяния.

– Без ножа я никуда не поеду, – ответила она, и в ее глазах мелькнула та самая искра, которую он так любил и так боялся.

– Сумасшедшая! – прорычал он, подхватывая ее на руки и усаживая в карету. – Я сейчас вернусь!

Он бережно, словно она была сделана из драгоценного фарфора, укутал ее в свой плащ. А она смотрела на него – упрямо, не отводя глаз, будто боялась, что он так и уедет без своего клинка, стоит ей моргнуть.

Его конь, словно почувствовав беду, сам подошел к краю поляны. Принц схватил его под уздцы, подвел к карете, приказал ждать – и бросился к вещам. В висках бешено стучало одно только слово, одно-единственное, повторяющееся снова и снова, как молитва, как заклинание:

Жива. Жива. Жива.

Он нашел порошок. Вернулся. С бешеной скоростью размотал промокшую насквозь повязку – ткань была тяжелой и горячей от ее крови, – присыпал рану заживляющим снадобьем и снова перевязал, на этот раз туже, крепче, надежнее.

Пока он работал, она все так же смотрела на него. Молча. Упрямо. А он, ругая про себя ее – сумасшедшую, непокорную, готовую умереть из-за какого-то клинка, – пошел назад, на окровавленную поляну.

Нож торчал из груди мертвого разбойника глубоко, словно врос в тело. Чтобы вытащить его, принцу пришлось упереться коленом в бездыханную плоть и тянуть изо всех сил. Сталь вышла с влажным, отвратительным хрустом. Он вытер клинок о траву – тщательно, почти благоговейно, стирая чужую кровь, – и сжал рукоять в ладони.

Цена этого оружия была для него слишком высока. Но он знал: она бы не простила ему, если бы он оставил его там. В груди врага. В грязи. В забвении.

Он поднялся и поторопился к карете, сжимая нож в руке. К ней. К той, ради которой он только что готов был убить весь мир и умереть сам. К той, которая ради него только что бросилась под чужой клинок, даже не задумавшись.

Сумасшедшая. Его сумасшедшая. Его.

Глава 86
Почти признание

Дорога до гарнизона промелькнула в слепящем вихре скорости и тревоги. Когда они добрались, он сам донес ее до палаты, не доверив никому, и опустил на постель с осторожностью, от которой у нее сжалось горло. А потом – долгое, бесконечное ожидание за дверью, пока лекари занимались ее рукой.

Чжу Ди извелся. Он мерил шагами коридор, сжимал и разжимал кулаки, прислушивался к каждому звуку из-за двери, и время текло вязко, как густой мед, отказываясь двигаться вперед.

Спустя целую вечность – а может, всего час, кто теперь разберет, – ему позволили зайти. Он распорядился принести еду и вошел.

Она лежала на постели, бледная, с перевязанным плечом, но в глазах ее, когда она повернула голову к двери, еще теплился живой, упрямый огонек.

Он сел рядом, на самый край, и взял ее здоровую руку в свою ладонь. Пальцы у нее были холодными, и он накрыл их второй ладонью, согревая.

– Ли Сиань, ты как? – спросил он тихо, и голос его прозвучал глухо, словно он сам только что пережил битву.

– Все хорошо, не волнуйтесь, – ответила она так же тихо, и слабая тень улыбки тронула ее губы. – Еще помучаетесь со мной.

Он смотрел на нее – на эту бледную, упрямую, невозможную девчонку, которая только что бросилась под нож ради него, а теперь лежала и утешала его, будто это он был ранен, – и не знал, что чувствует. В груди теснилось слишком много всего, и ни одно чувство не желало уступать место другому.

– Когда ты поправишься, я все-таки накажу тебя за непослушание, – заявил он серьезно, но в самой этой серьезности уже таилась трещина, готовая пропустить улыбку.

– Меня всю жизнь наказывают за непослушание. Вряд ли это поможет, Ваше Высочество, – ответила она, и в голосе ее мелькнула знакомая дерзость, лишь чуть приглушенная слабостью.

– А я накажу тебя по-своему, – произнес он, и в его голосе еле заметно зазвучала низкая, интимная нота.

Она замерла. В палате вдруг стало очень тихо, только где-то за окном кричала одинокая птица. А потом Ли Сиань надулась, совсем по-детски, и отвернулась к стене.

– Аааа… так бы сразу и сказали. Я бы вас тогда не спасала. Лежали бы сейчас в лесу, остывали.

Он рассмеялся – коротко, глухо, с облегчением, в котором еще дрожал пережитый ужас.

– Хорошо, прости. Не буду целовать тебя за то, что ты спасла мне жизнь. Это действительно слишком жестокое наказание. – Он помолчал, а потом, словно спохватившись, сменил тему, уводя разговор от опасной грани. – А ты знаешь, что я еле вытащил этот нож из груди того разбойника?

Она снова повернулась к нему. В глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

– Я же говорю, хороший нож. Нельзя было его там оставлять.

Тень улыбки снова тронула уголки ее губ, но на этот раз улыбка была другой – теплой, почти нежной. Словно она была рада, что он понял. Словно этот нож и вправду что-то значил – не сам по себе, а то, что он вернулся за ним. Ради нее.

Внезапно ее лицо стало строгим. Она отвела взгляд, будто почувствовав, что позволила себе слишком много.

Он наклонился ближе, заставляя ее встретиться с ним взглядом. Его глаза, темные и глубокие, смотрели на нее в упор, не давая сбежать, не давая спрятаться за привычной броней дерзости и отговорок.

– Ты спасла мне жизнь, Ли Сиань, – проговорил он медленно и весомо. – Почему ты сделала это? Тебя могли убить сегодня. А ты даже раздумывать не стала.

Она попыталась отшутиться. Это было ее привычное оружие, старое и проверенное.

– А о чем там было думать? Моя никчемная жизнь против жизни наследного принца?

– То есть теперь ты признаешь меня принцем? – мгновенно поймал он ее на слове, и в голосе его мелькнула та самая цепкость, с которой он обычно вел допросы.

Она замолчала. Посмотрела на него долго, спокойно, без вызова и без страха. И ответила просто, удивительно просто, будто говорила о чем-то давно решенном и не требующем доказательств:

– Да, наверное. Получается, что признаю. – Она чуть помедлила, а потом добавила, и голос ее стал тише, как будто они два заговорщика – Вы же утром в мой день рождения пришли ко мне… в этом вашем королевском наряде. Расшитом золотыми драконами. У меня чуть сердце не остановилось. Не делайте так больше. Без предупреждения.

Он замер. Смотрел на нее, не в силах отвести взгляд. Она только что призналась – не в любви, нет, а в том, что наконец увидела его. Настоящего. Не просто мужчину, не просто воина, не просто временного покровителя. Принца. Того, кем он был рожден, и того, кем он так устал быть.

Слабая улыбка снова тронула ее губы, но тут же была сметена зевком, который она едва успела прикрыть ладонью. Силы покидали ее, утекали, как вода сквозь пальцы.

Но он не мог остановиться. Не сейчас. Слишком многое стояло на кону.

– И это все? – настаивал он, не давая ей уйти от ответа, спрятаться в сон, в слабость, в молчание. – Долг жизни и готовность умереть за принца? Это все причины?

Ее взгляд дрогнул. Впервые за весь разговор в нем мелькнуло что-то беззащитное, обнаженное. Она опустила ресницы и отвернулась к стене.

А потом она заговорила. Тихо. Устало. Голосом, в котором не было ни дерзости, ни отговорок, ни игры.

– Не заставляйте меня жалеть о моем поступке, Ваше Высочество. Не спрашивайте меня больше ни о чем. Я устала и хочу спать.

Он смотрел на нее, на растрепанные светлые волосы, на то, как напряжены плечи, несмотря на усталость, – и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от обиды. От понимания. Она дала ему ровно столько, сколько могла сейчас выдержать. И просила не требовать большего.

В этот момент в палату внесли еду. Запахло горячим рисом, пряным мясом, чем-то домашним и простым. Он, не говоря ни слова, отставил поднос на низкий столик у постели, а потом аккуратно, очень аккуратно, посадил девушку на кровати, подложив под спину подушки. Она была легкой, слишком легкой, и от этого в груди снова заныло.

Он взял пиалу с рисом и кусочками мяса, зачерпнул ложку и поднес к ее губам.

Она попыталась возразить – слабо, почти машинально:

– У меня есть вторая рука. Вполне пригодная, чтобы поесть самой.

Он ничего не ответил. Только поднял бровь – одно-единственное, почти незаметное движение, – и его молчаливая воля в этот раз оказалась сильнее ее упрямства.

Он кормил ее медленно, терпеливо, не произнося ни слова, и в этом молчании было больше нежности, чем во всех признаниях мира.

Потом он уложил ее обратно в постель – так же бережно, словно она была сделана из лепестков лотоса, – и, едва коснувшись губами, поцеловал в лоб. Лоб был прохладным, и это на мгновение успокоило его.

Он уже собрался выходить, когда ее голос остановил его у самой двери:

– Ваше Высочество.

Он обернулся. Она смотрела на него – усталая, бледная, но с той самой искрой, которую он так любил.

– Я, наверное, здесь на пару-тройку дней. Если вам не сложно… попросите кого-нибудь принести мне пару книг из моего павильона. Пожалуйста. Непрочитанные лежат на столике у окна.

Он кивнул. И вышел, оставив ее наедине с болью и мыслями, которые она изо всех сил пыталась выгнать из головы. Мыслями, которые все равно возвращались – к нему, к его рукам, к его голосу, к этому странному, пугающему и одновременно сладкому чувству, которого она боялась больше всего на свете.

– Ночью у госпожи может начаться жар, – встревоженно сокрушался господин Джинг-Ду, когда принц зашел к нему справиться о состоянии девушки. Лекарь мял в руках край своего халата, и это выдавало его волнение больше, чем слова. – Рана глубокая, может пойти заражение. Мы присмотрим за ней, Ваше Высочество. Вы можете наведаться к нам завтра утром.

Принц посмотрел на него. Взгляд был тяжелым, неподвижным – так смотрят люди, которые только что заглянули в бездну и не уверены, что вернулись обратно.

– Нет. Я вернусь вечером, – ответил он голосом, не терпящим возражений. А потом добавил, медленно, разделяя слова, чтобы они впечатались в память лекаря намертво: – И если с ней что-нибудь случится до этого времени…

– Конечно, конечно, Ваше Высочество! – заверил его лекарь. – Я лично за всем прослежу!

Он поклонился, и в поклоне этом было больше страха, чем почтения. Страха не перед принцем – перед тем, что стояло за его глазами.

Госпожа Дао замерла у входа в павильон Легких Весенних Облаков, увидев гостя. Он шел к ней быстрыми, резкими шагами – так ходят люди, которым некогда дышать, некогда останавливаться, потому что стоит остановиться, и навалится все разом. Таким хмурым и обеспокоенным она его еще не видела. Даже в те дни, когда решалась судьба государства, лицо его не было таким… потерянным.

– Госпожа Дао, госпожа Ли ранена. Она в лечебнице гарнизона. Пожалуйста, наведайтесь к ней через часа два, узнайте, что ей нужно, и принесите.

– Что случилось, Ваше Высочество? – обмерла женщина, прижимая руки к груди.

– На нас напали разбойники по дороге назад. Госпожа Ли спасла мне жизнь, хотя в тот момент ее тоже могли убить. Ее ранили в плечо ножом и… довольно глубоко.

Он произнес это ровно, почти буднично, но в самой этой ровности было больше боли, чем в любом крике.

И вдруг – к его полному, абсолютному изумлению – лицо госпожи Дао озарилось радостью. Она просияла, как весеннее солнце после затяжных дождей.

– Но ведь это прекрасно!

Принц воззрился на нее с подозрением, как на безумную.

– Я имею в виду, – поспешно пояснила она, спохватившись, – что это значит, что вы ей далеко не безразличны.

Он промолчал. Вспомнил ее усталое лицо, ее просьбу не спрашивать больше ни о чем, ее уход в молчание, как в крепость.

– Я спросил ее об этом, – сказал он глухо. – Но она упомянула лишь долг жизни и то, что признала во мне принца. И то как-то это все странно прозвучало. Отстраненно.

Госпожа Дао подалась вперед, понизив голос до шепота, словно они обсуждали государственную тайну:

– Ваше Высочество, может, мне поговорить с ней? Может, она сдержана в своих чувствах, потому что боится, как все девушки, ну… вашего нефритового жезла? Ну, вы понимаете, о чем я.

Принц резко выпрямился. Лицо его стало жестким.

– Нет. Не думаю, что проблема в этом, – отрезал он. – Не надо с ней ни о чем таком говорить. Я сам разберусь.

Он прошел мимо нее в павильон, к столику у окна. Там, аккуратной стопкой, лежали книги, которые она просила, – те самые, непрочитанные. Он взял верхние две и задумался.

Она хотела читать. Даже сейчас, истекая кровью, с раной, которая еще могла воспалиться, с болью, которая, он знал, будет мучить ее ночью, – она думала о книгах. И в этой простой просьбе принести книги из ее павильона, из того мира, который он для нее создал, он прочитал нечто большее.

Она просила принести ей кусочек дома. Того дома, которым стал для нее этот павильон. Того дома, который он ей дал.

И это значило куда больше, чем все ее неуклюжие отговорки про долг жизни и признание в нем принца. Куда больше, чем она сама, возможно, понимала.

Он прижал книги к груди и вышел из павильона. Впереди был долгий вечер и долгая ночь. И он знал, что не уснет, пока не убедится, что жар не тронул ее своим горячечным дыханием. Пока не увидит ее снова – пусть бледную, пусть слабую, но живую. И свою.