Текст книги "Поединок душ (СИ)"
Автор книги: Наталья Алексеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 37 страниц)
Глава 42
Глава о пользе молчания и вреде подозрений
В этот миг в распахнутую арку павильона, словно ночные тени, скользнули слуги с лаковыми подносами. Воздух, до этого застывший в напряжении, дрогнул и наполнился новыми, дразнящими запахами: пряным, жгучим дыханием имбиря и чеснока, приторно-сладким дымком утки в медовом соусе и, наконец, горьковато-терпкой свежестью чая «лунцзин», что разливали в пиалы, будто настоянный на сосновых иглах утренний туман.
Ли Сиань откинулась на спинку бамбукового кресла, непроизвольно скрестив руки на груди – жест защиты, возведенный в стену. Звон фарфора и тихий шум шагов на миг вымели из её сознания липкую, как паутина, тоску во взгляде офицера Чжоу. Но стоило слугам исчезнуть, как тишина вернулась, и вместе с ней – его глаза, полные боли и немого укора. «Он и вправду решил, что я могла бы передумать? – подумала она, и эта мысль кольнула острее, чем следовало бы. – Или… он решил, что из двух зол я выберу меньшее?»
Её взгляд упал на принца. Тот сидел напротив, в спокойной, расслабленной позе, и смотрел на неё с тихим интересом. В свете зажженных свечей его лицо казалось ей моложе. «Не зря он спросил тогда, что между нами. Может быть, со стороны и впрямь виднее то, чего не замечаешь, задыхаясь в собственном коконе?»
Когда последний слуга бесшумно растворился в ночи, принц, вопреки ожиданиям, не стал изрекать мудрых истин. Он улыбнулся уголками губ – легко, почти озорно.
– Ну что, суровая и бессердечная женщина, – голос его струился мягко, как ручей по камням, – мы сможем поужинать сегодня спокойно?
Она вскинула на него взгляд, в котором всё ещё тлела искорка недоверия.
– Сможем, – отчеканила она, – если оба помолчим.
– Что ж, пусть будет тишина, – мирно согласился он и первым потянулся к пиале.
Он ел с неторопливым изяществом человека, привыкшего к одиночеству за трапезой. А она сидела, не в силах разомкнуть пальцы, сжимающие подлокотники. Всё это было неправильно. Слишком… сокровенно. Словно они не просто делят ужин, а уже давно делят жизнь.
Время кралось к полуночи. На столе, покрытом лаком, мерцали две высокие свечи, отбрасывая пляшущие тени на раставленные чаши с едой. Принц отпустил последних слуг, и они остались одни под бескрайним куполом неба. В траве неумолчно пели сверчки – тысячи невидимых музыкантов, а высоко в небе зажглись другие, небесные светлячки, стыдливо озаряя двор призрачным, серебристым светом.
Ли Сиань не могла припомнить, чтобы когда-либо прежде она сидела вот так, глубокой ночью, наедине с мужчиной. В одном лишь тонком ночном платье и накинутом халате, на расстоянии вытянутой руки. От этой осознанной, почти пугающей близости по спине пробежал холодок – не страх, а предчувствие чего-то неизбежного, как смена времён года.
Он поймал её взгляд, рассеянно блуждающий по звёздам. В его глазах, в глубине зрачков, плясали отраженные язычки пламени. Не спрашивая позволения, он взял своими палочками нежный кусочек утки, утопающий в тёмном, блестящем соусе, и бережно положил в её пиалу с рисом.
– Попробуй, Сиань, – сказал он тихо, и его голос прозвучал так низко и проникновенно, что по её коже пробежали мурашки, словно кто-то провёл перышком. – Это достойно того, чтобы прервать молчание.
«Вот прекрасно, – с внутренней паникой, замешанной на странном, запретном любопытстве, подумала она. – Сейчас досидимся до того, что он посадит меня на колени и начнет кормить с руки. А потом… перекинёт через плечо, как добычу, и унесет в спальню, и никто даже пикнуть не посмеет».
– Ты брезгуешь? – спросил он, заметив её замешательство. В его голосе не было обиды, лишь констатация факта.
– Я не голодна, – выпалила она первое, что пришло на ум, но тут же, разозлившись на свою трусость, шумно выдохнула. – Нет, я голодна. Но я не могу есть, потому что не понимаю, что здесь происходит. Зачем Вы пришли? Не для того же, чтобы кормить меня уткой?
Принц отложил палочки. Его лицо стало серьёзным.
– А разве я не могу прийти к тебе просто так?
– Можете, – усмехнулась она горько. – Кто ж Вам запретит, Ваше Высочество? Весь двор – Ваш. Весь Китай – Ваш. Но зачем?
Он помедлил с ответом, словно впервые задавал этот вопрос самому себе. Потом откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе и посмотрел на неё с той прямотой, от которой хотелось спрятаться.
– Я пришел, потому что хотел тебя видеть. И спросить, как твои дела. Когда я заходил к тебе в первый раз, несколько дней назад, я хотел того же. Но увидел тебя… с распущенными волосами, с распахнутым воротом платья, и… А до этого я видел, как от тебя выходил офицер Чжоу.
– И? – в её голосе зазвенела сталь.
– Что – и?
– И почему Вам вдруг стало не всё равно? – она подалась вперёд, вкладывая в вопрос всю свою строптивость и усталость одновременно. – Почему это вдруг заняло Вас больше, чем военные походы и государственные дела?
Принц вздохнул и промолчал. В его молчании не было высокомерия, была лишь беспомощность человека, наткнувшегося на загадку, которую она сам не может разгадать.
– А я могу Вам объяснить, – Ли Сиань не стала ждать ответа.
Она положила ладони на прохладную, отполированную тысячами рук столешницу и заговорила ровно, сдерживая рвущийся наружу гнев.
– Вы решили, что я – Ваша вещь. Что, взяв меня в плен, Вы купили не только мой меч, но и мою душу, мои мысли, мое право дышать одним воздухом с тем, с кем захочется. Но у Вас нет на это права. Вы мне не отец, не брат и не муж. Вы – даже не из моего царства. Вы наняли меня тренировать воинов. Я согласилась, поставив условие: не впутывать меня в ваши дворцовые игры. Помнится, тогда, после первых поединков, Вы легко, словно ставку в игре пообещали меня одному из офицеров, если он сумеет отнять у меня нож. Будто я – не человек, а награда за победу.
– Я не считаю тебя своей собственностью, – перебил он, и в его голосе впервые послышалась твёрдость. Это была правда, чистая, как родниковая вода. Он и сам только сейчас это осознал.
– Конечно, – кивнула она, не веря. – Не считаете. А госпоже Мао Вы сможете это объяснить? Или в Вашем… царстве следят за всеми, даже за теми, кто «не собственность»?
Принц нахмурился. Коротким, едва заметным движением пальца он подозвал слугу, маячившего тенью у входа.
– Разбудите госпожу Мао, – приказал он тихо, но так, что воздух будто бы уплотнился. – И приведите её сюда. Немедленно.
Когда перепуганная, заспанная хранительница павильона вбежала и рухнула в поклоне, принц даже не взглянул на неё. Он смотрел на Ли Сиань.
– Госпожа Мао, – голос его был ледяным, как вода в горном ручье ранней весной. – Скажите мне, я когда-либо просил вас следить за госпожой Ли? Доносить мне о том, кто к ней приходит и как она одета?
Госпожа Мао задрожала, теребя край рукава.
– Н-нет, Ваше Высочество, – прошептала она, побледнев.
– Тогда почему вы это делали?
– Я… я думала, Вам будет угодно знать… – её голос сорвался.
– Обо всём, что мне будет угодно, – перебил он, и в его спокойствии чувствовалась сила, способная смести городскую стену, – я спрошу у самой госпожи Ли. Благо, врать она не умеет.
Ли Сиань, поймав его взгляд, скептически закатила глаза, но внутри что-то дрогнуло.
– Вам же я запрещаю следить за ней, – продолжил принц, обращаясь к распластанной на дорожке женщине. – И впредь, если я о чём-то спрошу, отвечайте односложно. Без домыслов. Ступайте.
Когда госпожа Мао исчезла, словно её и не было, принц снова посмотрел на Ли Сиань. Его взгляд смягчился.
– Теперь ты поешь со мной?
Она всё ещё сжигала его взглядом, но стена в её груди дала трещину.
– Теперь – да, – ответила она, и в её голосе строптивость мешалась с усталостью.
Она взяла палочки и, демонстративно глядя в сторону, подцепила тот самый кусочек утки из своей пиалы. Отправила в рот. И лишь когда язык обожгло сладковато-пряной волной соуса, с запозданием осознала – откуда он здесь взялся. Но было поздно. Поздно отрицать, поздно злиться, поздно убегать.
Принц следил за ней. В глубине его темных глаз, отражая огонь свечей, плясали веселые искры, а по губам бродила легкая, безмерно довольная улыбка. Улыбка человека, который только что выиграл не битву, но, возможно, нечто большее – крошечную каплю доверия.
Глава 43
Глава о том, как кисть обнажает больше, чем меч
В свой следующий выходной Ли Сиань вынесла во двор, под сень развесистого клена, драгоценные остатки своего былого запаса – потрепанные свитки, тушь и кисть, уцелевшие еще со времен тюрьмы. Её пальцы с тихой, щемящей грустью перебирали листы, на которых жили черты самых дорогих ей лиц: старшего брата, чья жизнь оборвалась на границе; любимой сестры, вся нежность которой теперь принадлежала чужой семье; младшего принца царства Вэй, при виде которого сердце сжималось от боли, тщательно скрываемой даже от самой себя. Эти рисунки были её тайной святыней, хранилищем всего, что она потеряла.
Новой бумаги не было. Просить у госпожи Мао она не смела – та однажды с ледяной учтивостью показала ей исчерпывающий список дозволенного, где бумага не значилась. Обращаться с личными просьбами к Его Высочеству казалось невозможным – как переплыть реку, не коснувшись воды.
День выдался знойным. Не ожидая гостей, Ли Сиань надела лишь тонкую белую мужскую рубашку, которую обычно носила под тренировочным платьем. Сквозь полупрозрачную ткань угадывались очертания той самой диковинной вещицы из лавки портного, купленной принцем. Сверху была накинута серая юбка с широким поясом. Рукава она закатала до локтей, чтобы не испачкать в туши, волосы небрежно закрутила в свободный узел и закрепила палочкой для еды. Босые ступни, вытянутые на солнце, казались выточенными из бледной яшмы.
На последнем чистом уголке одного из листов она решила изобразить веточку османтуса, что росла у неё в павильоне. Она положила её перед собой и долго сидела, изучая игру света на крошечных соцветиях, причудливый изгиб стебля. Затем, подперев щеку левой рукой, обмакнула кисть. Движения её были медитативно точны: кончик кисти едва касался бумаги, оставляя тончайшие линии, чтобы передать кружевную нежность цветов; для стебля требовался уверенный, твердый штрих. В этом ритме – легкое касание, уверенный нажим – она находила минутное умиротворение, похожее на забытье перед бурей.
Она не заметила, как во дворе павильона Легких Весенних Облаков появился принц. Он замер на пороге, словно боясь случайно нарушить мирную картину, свидетелем которой он стал.
В лучах солнца, пробивавшихся сквозь листву клена, она казалась воплощением безмятежной грации. Простая рубашка, сквозь которую смутно проступали таинственные контуры иного, более сокровенного наряда, грубая юбка, не скрывавшая изящества её ступней, – в этой непринужденной искренности было столько естественной красоты, что у него перехватило дыхание. Этот странный, ни на что не похожий наряд впечатлил его больше любых женских парчовых одеяний, призванных услаждать его взгляд, потому что был её истинным продолжением – гордым, уязвимым и бесконечно притягательным.
Богатое воображение тут же нарисовало ему сцену, от которой ему стало жарко: он подходит, сажает девушку на стол перед собой, чувствует ладонями её теплую спину под тонкой тканью, становится между её коленей, целует, лаская пальцами длинную шею и плечи. А потом вытаскивает края рубашки из-за пояса и кладет руки на её талию, ведет вверх по гладкой коже… «Она бы за это меня убила, – подумал он, усмехнувшись собственным мыслям. – Той самой кисточкой, которой сейчас рисует. И была бы права».
В этот миг Ли Сиань, на мгновение оторвав взгляд от веточки, увидела его – стоящего на входе во двор и не сводящего с неё глаз. Их взгляды встретились.
Она тут же выпрямилась, нахмурилась и поспешно поджала под стул босые ноги. На столе перед ней лежало слишком много рисунков, которые она никому не хотела показывать. Она начала торопливо сгребать их в кучу, пряча лица тех, кого потеряла.
Принц сдержанно хмыкнул, глядя на эту поспешность, и неторопливо подошел. Он занял место напротив, сложил руки на животе и с откровенным интересом уставился на неё. Она молча продолжала собирать листы, не давая ему на них взглянуть.
– Рисуете, госпожа Ли?
Она бросила на него быстрый взгляд, удивленная формальным обращением, которое он редко использовал. Закончив, она поставила стопку на ребро, придавая ей хоть какой-то порядок, но глаз так и не подняла.
– Настроение сегодня не благоволит беседе?
– Простите, Ваше Высочество. Я не ждала… гостей. И не очень одета для такого случая.
Его взгляд нечаянно скользнул по её груди, уловив это, она медленно и аккуратно прижала стопку рисунков к себе, словно закрываясь щитом.
– Почему мне нельзя посмотреть на эти рисунки? – он небрежно кивнул на стопку в её руках. – Помню, из тюрьмы ты каждый день слала мне по одному.
– Те рисунки предназначались Вам и имели четкую цель. А эти – мои личные.
– Мне нравилась сила твоих работ, несмотря на странную общую тему: крысы, пауки, демоны. Ты здорово рисуешь. Но обычно девушки рисуют цветы и пейзажи.
– А следовало, по-Вашему, невежливый отказ рисовать на фоне цветочков?
Принц усмехнулся:
– Да, тогда это смягчило бы впечатление.
– В этом тогда не было бы никакого смысла. К тому же, я плохо рисую цветы и пейзажи, – резко ответила девушка. – Это скучно.
Она подвинула к себе поближе свежий рисунок с османтусом, а стопку старых, мужественно оторвав от груди, положила на край стола рисунком вниз.
Принц вдруг привстал, облокотился руками о стол с обеих сторон от неё и, наклонившись, заглянул в её работу.
Она замерла. Пожелай он сейчас взять её за плечи – ей не вырваться. Их силы были несоизмеримы. От этой мысли стало нехорошо, но тело словно окаменело.
– Что бы ты ни говорила, эта веточка османтуса у тебя получается… здорово, – его дыхание коснулось её щеки.
Она побледнела.
Он повернул голову и посмотрел на неё в упор. Она была так близко: тонкая открытая шея, на которой билась жилка, нежная щека, поджатые губы, напряженные плечи, взгляд, уставившийся в одну точку. Близка и одновременно недосягаема.
– Ты удивительная девушка, Ли Сиань, – сказал он, возвращаясь на свое место. – Обычно женщины боятся мне не понравиться. Но не ты. Ты, наоборот, до чертиков боишься обратного. Почему?
– Не извольте беспокоиться, Ваше Высочество. Дело во мне, а не в Вас.
– И все же?
– Мы все это с Вами уже обсуждали. И не один раз.
– Да, твое отвращение к мужскому полу… – он помолчал, подбирая слова. – Но скажи, ты когда-нибудь была с мужчиной, который бы тебе нравился? – голос его звучал тихо, без вызова, но с настойчивой искренностью. – Это чувство не имеет ничего общего с долгом или принуждением.
Она бросила на него холодный взгляд, схватила свежий рисунок, положила его сверху на старые и уже хотела встать, чтобы уйти, но он привстал с места и мягко удержал её за запястье:
– Прости, я переступил грань. Останься, пожалуйста.
Он отпустил её руку.
– Ты обедала?
Молчание.
– Я распоряжусь, чтобы обед подали сюда. Одолжи мне один лист бумаги, пожалуйста.
– У меня нет чистых листов.
– Тогда дай любой.
Она сжала челюсти и, не раздумывая, протянула ему уже высохший, но недорисованный рисунок веточки османтуса.
– Ли Сиань, а ты знаешь, что означает османтус на языке цветов? – спросил он мягко, беря у неё кисточку.
– Нет.
– Верность и преданную любовь.
Он сказал это так спокойно, словно речь шла о погоде. Она промолчала, но что-то дрогнуло в её лице – неуловимое, как рябь на воде от упавшего листа.
Принц дописал на свободном краю листа распоряжение и приказал одной из служанок павильона отнести бумагу во дворец. Какое-то время они сидели друг напротив друга и молчали. Он смотрел на девушку, та изучала ближайшую клумбу.
– Ли Сиань, ты уже несколько недель тренируешь моих солдат. Есть ли среди них особенно способные? Моей армии не хватает перспективных офицеров. Хочу предложить им учебу и повышение.
Девушка с удивлением подняла на него глаза:
– У Вас в царстве офицером можно стать простому солдату?
– Разумеется. Почему бы и нет?
– У нас такое право имели лишь выходцы из знатных семей.
– У нас тоже так было. Да и сейчас они могут стать офицерами, только если не совсем бестолковые. Сообразительность и талант важнее, ты согласна?
Она задумалась.
– А офицер Чжоу тоже из простолюдинов? – спросила она вдруг, хотя вопрос этот не слишком её волновал.
Принц внимательно посмотрел на неё:
– Нет, он из богатой и достопочтенной семьи. И он хочет – и вполне может – дослужиться до генерала. – Он выдержал паузу. – Ты этому не рада?
Девушка промолчала, вздохнула и поджала губы. Принц на мгновение задержал на ней взгляд, пытаясь разгадать смысл вопроса, но лицо её было непроницаемо, словно гладь замерзшего озера.
Она и сама не была уверена, зачем спросила. Не потому, что её действительно волновало происхождение офицера Чжоу. Просто нужно было напомнить – и себе, и сидящему напротив мужчине, – что есть тот, кто уже успел встать между ними. Тот, чьё имя стало удобной стеной, за которую можно спрятаться, когда собственная решимость начинает давать трещину.
Пусть думает, что ей не всё равно. Пусть видит, что у неё есть о ком спрашивать. Так будет безопаснее.
Глава 44
Черепаха, тигр и гибискус
В саду стоял зной. Цикады не стрекотали – они сверлили воздух, создавая фон, на котором любой шёпот казался заговором.
– Напиши список достойных солдат на гибискусе.
Принц Чжу Ди кивнул на верхний лист в её стопке. Бумага была тонкой, ксилография просвечивала сквозь неё, словно венозная сеть на запястье, а ярко-алый цветок казался не рисунком, а каплей крови, застывшей на пергаменте.
– Гибискус означает уважение, – добавил он, не глядя на неё. Поправлял рукав, и это движение было столь же ленивым, сколь и хищным.
Она взяла кисть. Обмакнула в тушь. Движения её были резкими – словно она не писала, а рубила, – но иероглифы ложились безупречно: строй солдат, превращённый в строй знаков. Закончив, она протянула лист, не вставая. Он взял его, пробежал глазами, и на его губах появилась улыбка – хитрая, знающая, почти интимная.
– Ещё гибискус означает страсть, – произнёс он, задерживая на ней взгляд дольше, чем того требовало приличие.
Она уже ожидала этого. Знала, что он будет давить, там, где она тоньше. Поэтому её лицо осталось неподвижным, словно вырезанным из камня.
– Мне всё равно, что означают цветы. Я в этом ничего не понимаю.
– Мужчины никогда не дарили тебе цветов?
В его голосе звучала лёгкая насмешка, но глаза оставались серьёзными. Он пытался выманить из-за крепостных стен хоть искру живого гнева. Она не давала ему этой искры.
– Ваше Высочество, вы теряете со мной время. Вы получили свой список, и…
– Ли Сиань. – Он перебил её мягко, но так, что воздух между ними стал плотнее. – Позволь мне самому решать, теряю ли я время. Кроме моего отца, никто не вправе мне указывать.
Она могла бы смолчать. Но внутри что-то дёрнулось – не гнев, а то самое, что когда-то заставило её взять в руки меч.
– Даже ваша любимая жена? – спросила она с усмешкой, и эта усмешка была острее, чем она сама ожидала.
Он не обиделся. Наоборот – его лицо на мгновение стало открытым, почти уязвимым.
– Среди моих жён нет любимой. – сказал он просто.
Ли Сиань вскинула на него глаза с таким искренним удивлением, что он почти рассмеялся. Как такое возможно? У самого завидного жениха государства – нет любимой? Или это ложь? Или… правда, которая тяжелее любой лжи?
– Я плохо себя чувствую, – сказала она, отводя взгляд. – Позвольте уйти.
– Я настолько тебе противен?
– Вы пытаетесь… – она запнулась, подбирая слово, – узнать меня. А я этого не хочу. И ещё меньше я хочу знать о вас.
– Ты боишься сблизиться?
Он наклонился к ней через стол – не угрожающе, но вторгаясь в её пространство. Она не отшатнулась. Не потому, что было не страшно, а потому, что запретила себе отступать.
– Я не боюсь. Я категорически этого не хочу.
– Я понимаю тебя, – вдруг сказал он, и в голосе прозвучала неподдельная, почти болезненная задумчивость, – и не понимаю одновременно.
Он наклонил слегка голову вбок, положив смуглые, иссечённые мелкими шрамами руки на столешницу. Эти руки знали вес меча, но сейчас они лежали перед ней, раскрытые, как книга, которую она отказывалась читать.
– Ты красивая, умная и необычная. И при этом всё, что ты хочешь… – он сделал паузу, – А что ты хочешь, Ли Сиань?
«Найду того демона в красно-чёрных доспехах, что убил моих людей. Убью его, и тогда меня убьют – вот и всё, чего я хочу», – пронеслось у неё в голове. Она почти видела эту картину: клинок, входящий в плоть, и собственную кровь, смешанную с его кровью. Но вслух сказала другое.
– Ещё недавно я не хотела жить. – Её голос был ровным и спокойным. Безупречный контроль. – А сейчас тренирую ваших солдат. Хочу делать это хорошо. Больше мне ничего не нужно.
– Ты как черепашка. – Он улыбнулся, но в этой улыбке не было насмешки. – Крепкий панцирь снаружи, а внутри – пугливая девочка.
– Думайте что хотите.
– Мне жаль, если в прошлом кто-то из мужчин взял тебя силой, и теперь ты избегаешь всех подряд.
В его голосе не было жалости – той, что унижает. Была странная, несвойственная ему тихая серьёзность, как у человека, который вдруг увидел за каллиграфией иероглифа его истинный, тёмный смысл.
Девушка закрыла глаза. Сжала челюсти так, что заныли зубы. «Лучше бы взял, – подумала она. Тогда, на постоялом дворе… и всего того, что случилось после, не было бы.»
Когда она открыла глаза, в них был не лёд. В них был металл, выкованный в огне.
– Ни один мужчина не возьмёт меня силой, пока я жива. – Её голос не дрогнул. – Я предпочту откусить себе язык. По нашим законам, насильника могли бы заставить на мне жениться, узаконив мои мучения. Лучше смерть. – Она помолчала, глядя на него в упор. – А в вашем царстве как, Ваше Высочество?
Чжу Ди замер.
Полководец, решавший судьбы армий так же легко, как другие переставляют фигуры на доске, он никогда не задумывался над такими частными, почти неуловимыми вопросами. Законы были для него либо инструментом, либо помехой. Но сейчас он впервые увидел в них кожу и кровь.
– Социальными вопросами ведает мой младший брат, – медленно проговорил он, и впервые его голос лишился привычной самоуверенности. – Я не силён в них. – Пауза. – Но я обещаю тебе, я разберусь.
В его обещании не было ни лести, ни игры. Лишь твёрдая, почти государственная решимость. Словно он принимал не личное обязательство, а подписывал указ.
Ли Сиань смотрела на него, и часть её брони – та, что защищала самое больное, самое невысказанное – дрогнула. Не треснула, нет. Но дрогнула.
– Да, – тихо ответила она. – Это было бы чудесно.
В саду трещали цикады. Их стрекот казался теперь не раздражающим, а торжественным – как барабаны перед битвой, которой ещё не было, но которая уже решала всё.
