Текст книги "Академия Высших: студенты (СИ)"

Автор книги: Марта Трапная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 41 страниц)

Глава 23. Нервничают все

Констанция Мауриция нервно расхаживала вдоль окна, иногда бросая взгляды наружу. Ничего интересного там не было и быть не могло. Пустой двор. Совсем пустой. Все студенты были надежно упакованы – кто в своих коттеджах, кто в медблоках. Но ощущение безопасности или даже передышки не приходило.

Нервничали все.

Бертран то и дело прихлебывал кофе из своего огромного стакана. Звук получался странным, немного шипящим: то ли кофе шипел на Бертрана, то ли Бертран на кофе. В другое время Констанция бы сама зашипела на Бертрана, но не сейчас. Сейчас все вели себя примерно так же.

Алия что-то черкала в своем блокноте, выдирала листы, яростно рвала или просто комкала, как будто она сдавала экзамен на скоростное взятие интегралов. Беата что-то читала на своем планшете, но Констанция видела, что ее глаза бегают по одной и той же строке, изображение никуда не смещалось. Или Беата была глубоко в своих мыслях, или слишком на взводе, чтобы воспринять прочитанное.

Истебан с Джоном прикидывались идиотами, затеяв спор на примитивном языке альфа-самцов: «я тебе сказал!» – «нет, я первый сказал!» – «а я сказал, что ты неправ!». Констанция подозревала, что если спросить у них о предмете спора, они и не вспомнят.

И только декан задерживался. Где его носит? Почему до него никогда нельзя дозвониться?!

Констанция снова и снова нажимала кнопку вызова и снова и снова видела одну и ту же надпись «вызов отклонен».

Наконец вошел декан. Констанция яростно бросила яростный взгляд на часы, чтобы сказать ему про опоздание, и осеклась. Декан не опоздал. Он пришел вовремя. Ровно в полдень. Сама она пришла за пять минут до полудня и была первой. В каком же они состоянии, что пять минут кажутся вечностью? До чего их довели эти дети! Как они вообще такое позволили?!

Декан начал говорить, не дожидаясь, пока все его заметят и прислушаются. И начал он с неожиданного вопроса.

– Вы помните, чем отличается подход к обучению Высших в наших филиалах? Все помнят, или кто-то забыл?

– Это что, аттестация? – ехидно поинтересовалась Беата. – Проверка на профпригодность?

– Нет, – резко ответил декан. – Неужели никто не помнит?

– Я помню. Это была твоя идея, – сказала Констанция, подходя к стулу в первом ряду и усаживаясь на него, чтобы сидеть прямо напротив декана. – Ты хотел проверить, какой подход эффективнее: если воспитывать будущих Высших в полном и беспрекословном подчинении нам, чтобы они стали идеальными исполнителями. Или дать им волю и незаметно направлять, чтобы они считали, что полностью свободны.

– Из той информации, которую я получил, должен сказать: этот аспект воспитания не играет никакой роли. Абсолютно.

– И зачем нам это было знать? – спросил Истебан. – Я имел в виду именно сейчас?

– Затем, что здесь трое студентов, действуя исключительно по собственной воле, пошли и восстановили печать. В первом филиале одна студентка скомандовала двум другим и они пошли и действуя по ее воле восстановили печать. Ни одна стратегия не дает нам выигрыша и более легкого управления.

– Ну почему же? – возразила Алия. – Если бы не было этой студентки, переведенной из нашего филиала, печать в первом филиале осталась бы на месте.

– Хотите сказать, им нельзя взаимодействовать? – спросил Бертран.

– Хочу сказать, что мы с Констанцией Маурицией искали наведенные желания у обоих инициаторов. И не нашли. Они оба действовали по собственной воле. Считали, что действовали по собственной воле. И знаете, что я думаю? – он сделал паузу и внимательно посмотрел на каждого куратора. – Я думаю, мы плохо искали. Таких случайностей не бывает. В одно время. Сделать одно и то же. Без связи между инициаторами или внешнего руководства это невозможно. А связи между ними быть не должно. Правда ведь, Констанция Мауриция? Ты же внушила своему подопечному мысль о гибели его подружки?

– Я думала, что да. Но сейчас сомневаюсь. Она прислала ему подарок.

– Из филиала? – ахнула Беата. – Талантливая девочка, если изобрела способ дотянуться до своего мальчика. Впрочем, к такому мальчику и я бы тянулась всеми руками и ногами.

– Что ж это за мальчик такой, что некоторые его даже на руках носят? – рассмеялся Джон. – Сходить, что ли, посмотреть? Где ты его заперла, Констанс, в каком боксе?

– Не из филиала, – сухо ответила Констанция Мауриция, обращаясь к Беате. – Она местная, но с окраин. Отправила обычной службой почтовой доставки во время транзита в первый филиал. Мы же не могли ее переместить напрямую! Кто знал, что она решит послать подарок своему ненаглядному Мурасаки?! И теперь я думаю, может быть, это не просто подарок? Может быть, это возможность установить связь?

– И что же это за подарок? – подался вперед Истебан. – Хрустальный шар? Мнемокристалы? Что?

Констанция вздохнула.

– Нет, Истебан. Это одежда.

– Ерунда какая-то, – усмехнулась Алия.

– Я тоже так думала, – кивнула Констанция. – Но… декан прав. Такие события не могут быть совпадениями.

– Я ставлю на внешнего координатора, – сказал Бертран.

– Я тоже, – кивнул декан. – И нам надо выяснить, кто бы это мог быть. Но на всякий случай стоит проверить и одежду. Тем более, пока этот мальчик лежит запертым в боксе, – Декан посмотрел на Констанцию Маурицию. – Но мне не нравится, что у тебя все меньше и меньше контроля над ситуацией. Это все твои ученики, между прочим.

– Может быть, потому что они слишком хорошо учатся? – ядовито спросила Констанция.

– Или слишком плохо, Констанция, потому что у меня теперь ко всем вам вопрос. Особенно к Констанции, Беате и Алие. Как так получилось, что деструкторы захотели что-то починить, а не разрушить?

– Ты серьезно? – подняла брови Беата. – Нормальное желание деструктора сделать не так, как сейчас. Сделать наоборот. Вот они и делали.

– И любопытство, декан, – добавила Алия. – Ты забываешь, что это человеческие дети. Любопытство у них на уровне инстинктов, иначе мы не могли бы их обучать и развивать. Они нашли непонятные штуковины на улице, решили выяснить, что это такое… и начали исследовать всеми доступными им методами. Были бы дети попроще, использовали бы методы попроще. А у нас сложные дети – значит, и методы у них были чуть посложнее, чем бросить камень или облить водой.

– Это удобное объяснение, – согласился декан, – но знаешь, на что оно похоже? На предлог, чтобы закрыть глаза и успокоиться. Я уже сказал, что поверю в совпадение только если мы проверим все остальные версии и убедимся, что они несостоятельны, – декан повернулся к Алие. – Ты смогла посчитать то, о чем я тебя просил?

Алия кивнула.

– Так сколько у нас есть времени?

– Время, декан, понятие очень относительное, – сказала Алия. – Я считала разными способами. В самом худшем случае сигнал дойдет до могильников… через шесть лет. Через наших шесть лет, – уточнила она.

– А в лучшем?

– Десять лет.

– Неплохо, – кивнул декан. Его глаза оживились.

– А ты не ошиблась? – спросил Истебан.

– Пересчитай сам, – высокомерно ответила Алия. – Я уверена в своих расчетах.

– Никто не считает лучше Алии, Истебан, – добавила Констанция.

Несколько минут все молчали, обдумывая новость. Шесть лет – это много. Это очень много. Но это не бесконечно.

– Не радуйтесь. Останавливаться нельзя, – сказал декан. – Мы должны выяснить, кто за этим стоит. Я вам переслал все, что я забрал с первого филиала. Им я тоже передам ваши данные. Просмотрите всю информацию, каждый. Мы что-то упускаем из вида.

– И нам надо поставить охрану вокруг печатей, – добавил вдруг Бертран, – чтобы больше не было никаких сюрпризов. Надежную охрану.

– А вот это важный вопрос, кстати, и о нем я чуть не забыл, – декан осмотрел кураторов. – Кто в прошлый раз выставлял охрану?

– Мы, – ответила Констанция. – Все мы.

– И студенты играючи справились с ней, – сказал декан. – Так не годится.

– Или мы потеряли силу, – вдруг сказала Беата, – или мы вырастили студентов сильнее себя. Что, в принципе, одно и то же. В смысле, вывод один и тот же. Наши старые методы против них не работают. Надо искать что-то другое.

– Вряд ли эти студенты сильнее нас, – возразил Бертран. – Я видел эту девочку. Девочка как девочка. Никакого впечатления на меня она не произвела.

– На меня тоже, – согласился декан.

– Но эта девочка, – вмешалась Констанция Мауриция, – снесла кусок внешней стены в первом филиале и играючи ходит по закрытым лабиринтам. Мне жаловалась Эвелина. Я думала, у них там просто все… немного в беспорядке. Но когда она нашла печать в Закрытом саду, – Констанция Мауриция вздохнула, – дело скорее всего, в девочке. Декан, вы же с ней контактировали. Что с ней?

Декан задумался.

– Ничего особенного. Она определенно деструктор. Определенно, она выросла на принципах второго филиала, ей тяжело дается подчинение строгим правилам первого. Но ничего особенного.

– Может быть, – вкрадчиво сказала Констанция Мауриция, – вам стоит взять ее под ментальный контроль?

– Это перебор, – возмутился Джон. – И что, декан будет ее с утра до вечера водить на поводке?

Констанция нежно улыбнулась Джону.

– А ты знаешь другие способы контролировать ее сейчас? Если да, мы все ждем твоих предложений.

– Почему я должен думать? Она в первом филиале, пусть ее куратор думает, как контролировать свою студентку! Эвелина всегда несерьезно относилась к иерархии, и вот, пожалуйста!

– Я наоборот серьезно относилась к иерархии, – возразила Констанция. – И тоже – вот, пожалуйста. И я считаю, что ментальный контроль – лучший способ держать этих студентов в рамках.

– Нет, Констанция, – остановил ее декан. – То есть да, идея хорошая. Но тогда тот, кто ими руководит, поймет, что мы перехватили управление и уйдет. И мы даже не успеем узнать, кто это. Я думаю, никто не захочет терять такие хорошие инструменты после первой же миссии. Их руководитель вернется к ним. Я уверен. Но пока… пусть они доучиваются. Сколько им осталось? Мальчику два года, включая этот?

– Три, – тихо сказала Констанция.

– Вот и хорошо, значит, закроем ими печати. Чем больше в них будет силы, тем сильнее будет давить печать на могильник.

– Нет! – резко сказала Беата. – Я против!

Все посмотрели на нее.

– Я против использовать Мурасаки для этой цели, – повторила Беата.

– Ты к нему так привязана, Беата? – улыбнулся декан.

– Да, – вскинула голову Беата. – Но дело не в этом. На Мурасаки уже есть заказчики. Вы хотите ссориться с ними? Девочка бесхозная, ее можно использовать. Время у нас есть. В крайнем случае не доучится один курс. Будем считать, что мы ее заказчики. Ближе к выпуску подберем кого-нибудь второго, на кого не будет спроса.

– Логично, – сказала Констанция и посмотрела на декана.

– Да, – вздохнул он. – Ты права, Беата. Я… немного забыл о коммерческой составляющей… нашего существования. Но сначала мы все-таки должны выяснить, кто хочет освободить могильники. И желательно до того, как он через шесть лет появится у печати.

– Или они, – добавила Алия.

– Или они, – согласился декан.

После того, как собрание закончилось, Констанция будто невзначай вышла из преподавательской вместе с Беатой.

– Не ожидала, что ты до сих пор привязана к Мурасаки, – сочувственно сказала Констанция. – Хочешь забрать его обратно под кураторство?

Беата покачала головой.

– Что ты, Констанс, я же специально его отдала, чтобы не привязываться. Зачем мне эти лишние переживания, сама подумай? Я и не смогу его курировать как следует.

– Что у тебя к нему? Почему такая слабость, Би?

– Знаешь, что в нем хорошего? Я на него смотрю и улыбаюсь. Так не должно быть. Он для меня как конфетка для глаз.

Констанция рассмеялась.

– Он же ребенок, Беата. Заведи себе такого же, но взрослого обычного мужчину, не студента, и делай с ним все, что хочешь.

– Констанция, ты не понимаешь, я ничего не хочу с ним делать. Мне просто надо, чтобы он существовал и все. Сама подумай, чего мне от него хотеть? Я не воспринимаю его как мужчину, если ты об этом. Он не похож на мою первую любовь, я не вижу в нем своего ребенка. Он для меня… – она пожала плечами. – Как любимое украшение.

– Я ему передам, что у него появился персональный хранитель, – улыбнулась Констанция.

– Это неправда, я не собираюсь за ним присматривать или охранять. Но если есть выбор, кого пустить на закрытие – его или кого-то другого, пусть будет кто-то другой. Не было бы выбора, – Беата снова пожала плечами, – я бы не возражала. Мне мое положение дороже любых конфеток.

Глава 24. Площадь интенсивной терапии

Когда Мурасаки открыл глаза, ему показалось, что он ослеп. Перед глазами не было ничего, кроме ровной, идеальной беспросветной черноты. Он накрыл глаза ладонью и моргнул несколько раз, чтобы убедиться, что он все-таки открыл глаза, а лицо не закрыто какой-нибудь непроницаемой повязкой. Не закрыто. Открыл.

Мурасаки медленно потянулся, ощущая, как каждая мышца нехотя подчиняется командам мозга, будто со скрипом проворачивается ключ в замке, который никто не трогал тысячелетиями. Он чувствовал себя не замком даже, а слежавшимся снегом, который можно сдвинуть только целым пластом: руки, ноги, шея, спина – все отказывалось гнуться, тянуться, будто и в помине не было в нем мяса, кожи, жира, жидкостей, а только одна смерзшаяся ледяшка. Долго же он лежал!

Мурасаки пощупал запястья. На левой руке оказался браслет, но странно, что он почувствовал его только после прикосновений. Само запястье как будто полностью онемело. Мурасаки поднял браслет на уровень глаз, но все еще ничего не видел. Он с досадой тряхнул рукой. И вдруг в темноте на браслете появилась зеленая искра. Мгновенье – и она начала пульсировать. Мурасаки с облегчением выдохнул. Все-таки он видит!

Он уронил руку на постель, и повернул голову влево. Нет, слабый свет индикатора не позволял рассмотреть ничего, кроме экрана коммуникатора. Но и тот был мертвым – ни вызовов, ни времени, ни сообщений. Ничего.

Странно все это. Он провел правой рукой по груди, боку, бедрам. Он был одет во что-то типа пижамы. Неплохой прогресс, если учесть, что последним, во что он был одет до того, как оказался здесь, было полотенце. Значит, кто-то его переодевал, нашел пижаму, натянул на его голое тело. Мурасаки поморщился. Судя по ощущениям, он провел здесь не час и даже не сутки. А это значит, что пижама была далеко не самой неприятной заботой неведомого кого-то. И этим кем-то, к счастью, едва ли была Кошмариция.

Загорелся свет. От неожиданности Мурасаки зажмурился. А когда, спустя несколько мгновений, открыл глаза, то понял, что находится в стандартной медицинской капсуле. Прямо перед глазами на поверхности капсулы высвечивалась надпись «можно открыть». Надо было просто поднять руку и нажать на мигающую стрелочку после надписи, но Мурасаки медлил. Во-первых, он не был уверен, что у него получится встать или хотя бы сесть, когда капсула откроется. Во-вторых, ему здесь нравилось. Можно было лежать и все. А как только он выйдет наружу, придется что-то делать. Как минимум куда-то идти, с кем-то говорить, переодеваться, идти в свой коттедж. А потом – идти на занятия. Может быть, не сегодня, но завтра – совершенно точно. Идти на занятия не хотелось. Даже думать о них не хотелось. А ведь он пропустил несколько дней, значит, придется догонять пропущенное. Ужасно.

Подумав еще несколько минут, Мурасаки понял, что всех предполагаемых планах действий его больше всего пугает один пункт – идти. Просто потому, что тело все еще казалось деревянным и непослушным. Но раз капсула решила, что он готов к выходу на свет… значит, все равно рано или поздно кто-нибудь заявится, чтобы достать его отсюда. И увидит его жалкие попытки подняться. Нет уж! Лучше он в одиночестве повоюет со своим телом! Без свидетелей, фыркнул Мурасаки. Это будет только между мной и моей парасимпатической нервной системой.

Мурасаки поднял руку вверх и потыкал в стрелочку. Попасть удалось раза с пятого. К счастью, когда крышка капсулы отъехала, над ней никто не склонился, не послышались ничьи шаги и голоса. Мурасаки выдохнул и сел. Голова закружилась, и ему пришлось схватиться за перила у кровати. Когда перед глазами перестало плыть, Мурасаки понял, что ожила не только капсула, но и экран браслета, на который он смотрел. Там появились дата и время. И если у Мурасаки не повредились мозги, то в капсуле он провел три дня. Три дня! Мурасаки покачал головой. Ладно хоть не три года, и на том спасибо.

Капсула неожиданно заурчала, и Мурасаки увидел, как справа откидывается часть панели и превращается в две широкие ступеньки. Какое красноречивое приглашение удалиться! Мурасаки осторожно перекинул ноги на ступеньки и с удивлением понял, что ногам уже можно доверять. По крайней мере встать и спуститься на пол у него получилось.

Снаружи было холодно. Мурасаки поежился, обнял себя за плечи и осмотрелся. Он никогда не был здесь, в госпитале медицинского корпуса, и слабо понимал, куда идти. Но то, что он увидел, заставило его забыть о поисках выхода. Больше всего это место было похоже на инкубатор. Пять рядов медицинских капсул занимали все огромное помещение, от стены до стены. По нижней половине капсул пробегали огоньки, в них что-то ровно гудело и дергалось, а верхние половины были матово черными. Как та темнота, в которой он открыл глаза. Мурасаки вздохнул и еще раз осмотрелся. Надо же, он даже не подозревал, что в Академии такой огромный госпиталь. Но зачем? Или это городская больница, а не Академия? Это было бы понятнее, но… Мурасаки тряхнул головой. Нет, город не настолько большой, чтобы в нем могла быть такая больница, на столько мест одновременно. Здесь же не бывает природных катастроф! Что-то не сходится. Но если это Академия… то два таких зала хватит на всех учеников и учителей. Зачем бы это было нужно Академии? На случай войны? Или… Мурасаки почувствовал, как вдоль позвоночника пробежал нехороший холодок. Или на случай, чтобы всех студентов нейтрализовать и держать под контролем. И судя по количеству работающих капсул, именно это и произошло три дня назад: их всех вывели из игры. Как раз после того, как… Как что? Мурасаки прикусил губу. Что-то ведь случилось три дня назад! Что-то очень важное, он помнил! Но не помнил, что именно. Мурасаки нахмурился, инспектируя свою память, раскручивая ее в обратную сторону. Вот Кошмариция вытаскивает его из раздевалки. Вот ему становится плохо на утренней пробежке. Вот он не хочет просыпаться после тяжелой ночи. Вот ночной разговор с Кошмарицией. О чем? Он не помнил. А что было до разговора? Голова прострелила болью – от виска до виска. Проклятье, что с ним сделала Кошмариция, а?

Мурасаки потер щеку. Становилось все холоднее. Надо выбираться из этого инкубатора, и чем быстрее – тем лучше. А то следом за отравлением начнется обморожение. Он снова осмотрелся и, наконец, заметил красную стрелочку в одном из углов. Пока он пробирался к ней мимо капсул, то не увидел ни одной нерабочей. Странно. Все заняты? Значит, он легче всех отделался? Или, наоборот, он понадобился кому-нибудь из кураторов и его привели в чувство. Мурасаки пожал плечами. Почему бы и нет? Если здесь всех могут как кукол выключить и уложить в коробки, то могут и доставать, когда какая-нибудь кукла понадобится для очередной игры.

Короткий шлюз закончился чем-то вроде смотрового кабинета врача – кушетка под дождем свисающих с потолка датчиков на разнообразных шнурах, большой монитор в стене и стол в нише в углу. За столом сидел, судя по глухому костюму, закрывающему даже лицо прозрачной маской, врач и смотрел на Мурасаки.

– Здравствуйте, – вежливо сказал Мурасаки, удивляясь, что голос у него есть, хотя и немного хрипловатый, чужой.

– Здравствуй, – врач бросил быстрый взгляд на монитор перед собой. – Мурасаки?

Мурасаки кивнул. В ответ врач кивнул в сторону стула перед собой. Самого обычного стула. Мурасаки с облегчением опустился на него.

– В Академии вспышка неизвестной кишечной инфекции. Большинство студентов находится в тяжелом состоянии. Занятия не проводятся. Твой организм хорошо справился, но сегодня ты побудешь под наблюдением, и если все будет хорошо, то завтра мы отправим тебя долечиваться в твой коттедж.

– Долечиваться? – переспросил Мурасаки. Он-то думал, что ему завтра с утра на лекции, а ему еще надо будет долечиваться. От чего? Что это за инфекция? Почему здесь нет Сигмы, с которой можно было бы это все обсудить!

– Что за инфекция? – деловито спросил Мурасаки.

Врач пожал плечами.

– Мы не поняли. Проявления у всех одинаковые, но способ заражения под вопросом. Поэтому, как видишь, я и все остальные медики, носим защитные костюмы. Но не знаю, поможет ли это. Вот ты, насколько я вижу в твоей карте, не завтракал. И все равно заболел.

Мурасаки кивнул.

– И мы не понимаем, как будет идти выздоровление. Некоторые инфекционные болезни протекают волнообразно, после улучшения приходит ухудшение. Поэтому сегодня ты останешься здесь, – с нажимом повторил врач, как будто Мурасаки спорил.

– Да понял я, понял, – рассмеялся Мурасаки. – Я не сопротивляюсь. А занятия? Когда начнутся занятия?

– Когда основная часть студентов окончательно выздоровеет. Ты же видел, что в палате интенсивной терапии нет свободных мест.

– То, что я видел, – ухмыльнулся Мурасаки, – мало похоже на палату. Площадь интенсивной терапии.

– Что тебя удивляет?

– Размеры палаты, – живо ответил Мурасаки.

– Мурасаки, ты же учишься не на курсах озеленителей, – вздохнул врач. – Это Академия Высших. Ваши кураторы могут создавать черные дыры и сворачивать галактики, неужели ты думаешь, что для них стала проблемой организация медицинской помощи в нужном объеме? Я думаю, они щелкнули пальцами и все появилось само собой. Вернее, как только возникла проблема, почти сразу же появились и эти палаты, и эти места.

Мурасаки засмеялся.

– Нет, это так не работает. Мы не создаем медицинские капсулы щелчком пальцев.

– Ты, может быть, пока и не создаешь, – серьезно возразил врач, – а твои кураторы могут и не такое. А теперь тебя проводят в твою палату, хорошо?

– Да, – сказал Мурасаки, – хорошо.

И пока это был единственный вопрос за сегодня, на который он смог ответить.