Текст книги "Академия Высших: студенты (СИ)"

Автор книги: Марта Трапная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 41 страниц)

Глава 14. Ужин был бы лучше

Мурасаки и сам не понял, как оказался в Академическом парке, у тех самых разбитых часов. Сейчас, когда шел снег, было отчетливо видно, что это не просто часы. Снег не касался поверхности циферблата, а огибал его по спирали, расширяясь к циферблату и вновь сужаясь под ним. Мурасаки, как зачарованный, следил за этим мини-торнадо. Сквозь завихрения снега были видны циферблат и мелькание снежинок с другой стороны потока, как будто они скатывались с той стороны стеклянного конуса.

Мурасаки не удержался, протянул руку к часам и почувствовал, как снежинки летят навстречу его пальцам, наткнувшись на тот же невидимый барьер, что отталкивал его руку. Значит, снежинки не конструкторы и не деструкторы, – улыбнулся Мурасаки. Сами по себе. И значит, нейтральные предметы часы к себе не подпускают.

– Что же ты такое? – пробормотал Мурасаки, обходя часы по периметру.

– Это ты что такое, хотел бы я знать, – раздался голос Чоки, – что мы из-за тебя потащились среди ночи почти в самую Академию. Раст, может, ты знаешь, что он такое?

Мурасаки обернулся.

– Привет, малыш, – сказал Раст, выныривая из-за кустов. – Найти этот твой укромный уголок непросто, но мы справились. Чоки был уверен, что ты здесь!

– Но мы все равно сначала сходили к тебе домой, – мрачно сказал Чоки. – Потому что Раст думает, что лучше тебя знает. Как партнера по практикуму.

Они с Растом подошли к часам. Вихрь из снежинок притягивал взгляд, как водопад или огонь. Они летели и текли одновременно, напоминая сразу и торнадо, и метель. Прямо здесь, на этой полянке не было фонаря, но фонарей на дорожках было достаточно, чтобы чуть подсвечивать снегопад.

– Красиво, – сказал Чоки и вздохнул, – но ужин был лучше. У нас твоя порция осталась. Пойдем домой, а?

Мурасаки покачал головой.

– Спасибо, что пришли. Но я, пожалуй, еще побуду здесь.

Чоки отвесил ему подзатыльник, Мурасаки привычно уклонился, и Чоки только сбил снег с его плеча. Взметнувшиеся снежинки, летящие в сторону часов, вдруг развернулись обратно.

– Да-а-а, – протянул Раст, провожая взглядом снежинки. – Загадка.

Он наклонился, собрал в ладонь снег с земли, стараясь не комкать, и бросил в часы. Снег отразился под странным углом, как будто возвращаясь к Расту. Мурасаки протянул ладонь к самому острию веретена. Сопротивления не было, но когда он постарался прикоснуться к циферблату, его ладонь снова отбросило.

– Странная штука, – Раст протянул ладонь к границе воронки.

То же самое сделал Мурасаки. Прикосновение мельтешащих снежинок к пальцам оказалось неожиданно приятным, будто держишь руку в текущем ручье. Кажется, Мурасаки даже улыбнулся, потому что Чоки покачал головой и тоже протянул руку.

И когда его пальцы так же приблизились к барьеру, он вдруг исчез. Снова пропало то давление, которое они чувствовали. Снежинки посыпались вниз, как будто ничего и не было.

– Подождите, – пробормотал Мурасаки. – Но нас же трое! Почему…

– Понятия не имею, – прошептал Чоки. – Но если кто-то решить убрать руки, давайте по команде, а? Мне в прошлый раз не понравилось, как меня выбросило.

Они держали ладони перед часами, как перед огнем. А потом Мурасаки осторожно опустил руку на поверхность часов. Это было странное чувство. Мурасаки ожидал, что прикоснется к холодному каменной поверхности. Но под его пальцами теперь был не камень. Мурасаки казалось, что циферблат был живым и где-то внутри него стучало живое сердце. Так слышится пульс под пальцами – легкие невесомые толчки, совпадающие с ритмом сердца. Но здесь ритм был непривычным, частым, рваным. Мурасаки положил вторую ладонь на грудь, слушая свое сердце. Нет, этот ритм определенно был совсем другим. Но чем дольше он держал ладонь на потрескавшейся поверхности, тем сильнее стучало его сердце, перестраиваясь на тот же чужой незнакомый ритм. Так что толчки под обеими ладонями начали совпадать – сначала каждый третий удар. Потом каждый второй. Потом они совпали.

– Вы слышите? – шепнул Мурасаки. – Там внутри что-то есть. Что-то движется. Вы слышите?

Раст аккуратно опустил ладонь на циферблат. Нахмурился.

– Да, я слышу. А ты, Чоки?

Чоки положил ладонь на часы и начал легонько постукивать пальцами в такт этому странному ритму. Мурасаки закрыл глаза. Ему казалось, что та тоска, что живет внутри него, не тоска даже, а глухое абсолютное отчаяние, которое он пытался задавить или хотя бы спрятать, рвется наружу вместе с этим ритмом, прямо из сердца, разливается по венам, пульсирует под второй ладонью. И что где-то там, под хрупкой скорлупой циферблата навстречу рвется такая же невыносимая, невыражаемая никакими словами и чувствами невозможность. Спроси у него кто-то – невозможность чего? – он бы не смог ответить. Это было то самое чувство окончания всего, краха надежд, полное и абсолютное поражение, когда ничего уже нельзя изменить, когда в будущем нет даже надежды на перемены. Нет и это «нет» будет всегда, вечно, до скончания времен и даже после. Незыблемая вероятность, которую нельзя изменить никому. Вообще никому. Может быть, это была сама смерть. А может быть, что-то, для чего смерть была лишь проявлением, понятным человеку. Словом, обозначающим понятие. Так слово «водопад» не передает ни оглушающего рокота воды, ни мощи, с которой она обрушивается вниз, ни устрашающей скорости, ни алмазного сияния воздуха от мельчайших брызг вокруг места падения. Только понятие, но не суть.

– Смотрите, – вдруг сказал Чоки. – Часы меняются.

Мурасаки открыл глаза и посмотрел на циферблат. Пыль исчезла. Поверхность часов стала гладкой и сияющей, как отшлифованный драгоценный камень. Вместо сетки трещин в центре осталось всего несколько тонких царапин, которые с каждым мгновением делались все незаметнее. И наконец они пропали совсем. В эту же секунду Мурасаки понял, что больше нет преград между его безысходностью внутри и безнадежностью снаружи. Тоска выплескивалась из него с каждым ударом сердца и уходила туда, внутрь, под каменную поверхность, сливаясь с тем, частью чего она была. Это было больно. Эта боль была ощутимой, как будто острым ножом кто-то проводил вдоль вдоль каждой вены, вскрывая их все. Она становилась все сильнее, пока у Мурасаки не потемнело в глазах. Он понял, что больше не выдержит и вскинул руки кверху, отступая на шаг от часов, которые больше не были сломанными, и едва ли когда-нибудь были часами. Боль выплеснулась из него последней волной и откатилась.

Раст и Чоки переглянулись.

– На счет три, – сказал Раст. – Один. Два. Три.

Они с Чоки одновременно убрали руки от циферблата. Теперь ровный каменный круг светился мягким зеленоватым светом, а в его глубине вспыхивали и гасли желтые искры.

– Что это за штука, хотел бы я знать, – пробормотал Чоки, рассматривая циферблат. – И как, ради всех законов создания, вы это сделали?

– Сделали что? – спросил Раст.

– Отремонтировали эти часы. Что ты делал?

– Я… – замялся Раст. – Я выплескивал свои чувства. Те, от которых хотел избавиться. Как-то само получилось, знаешь. Они поднялись к горлу. Это… – Раст тряхнул головой. – Это похоже на то, когда хочется кому-то рассказать что-то очень плохое, чтобы забыть.

– А что, я для этого уже не подхожу? – с обидой спросил Чоки.

– Малыш, я не хочу выливать на тебя все плохое, что есть во мне. Тебе и своего плохого предостаточно. Но разве ты сам ничего не делал? – удивился Раст.

– Нет, ты же видел. Я только отстукивал этот ритм и смотрел, как вы пялитесь на этот камень с пустыми лицами. Потом глаза открыли почти одновременно. Мурасаки вообще как покойник до сих пор, сам посмотри.

Раст оглянулся на Мурасаки. Сейчас он был меньше всего похож на живого человека – восковое лицо, взгляд, провалившийся внутрь, закаменевшая поза. Черты лица как будто потеряли всякое выражение, расплылись, скрывая возраст. Сейчас его можно было принять и за старика, и за ребенка. Раст зачем-то оглянулся на кота и стрекозу – они выглядели более живыми, чем Мурасаки.

– Ты таким же был. Я увидел, каким ты будешь в старости, – засмеялся Чоки и подошел к Мурасаки.

Чоки немного помедлил, потом встряхнул Мурасаки за плечо. Мурасаки моргнул, тряхнул головой и глубоко вздохнул.

– Ой, – сказал Мурасаки, осматриваясь, – мы что, починили эти дурацкие солнечные часы?

– Ага, – сказал Чоки. – Ты только сейчас заметил?

Мурасаки кивнул и с силой потер щеки.

– Я вроде заметил, но как-то… отвлекся, знаешь. Снежинки, дурные мысли, все такое.

– Ага, стоишь по колено в снегу и отвлекся на дурные мысли, скажи еще задремал, – пробурчал Чоки.

– Зато понятно, что это никакие не солнечные часы, – вздохнул Раст. – Потому что они сами светятся.

– Вот мы молодцы, – засмеялся Мурасаки. – Что-то починили, сами не знаем что, как – тоже не знаем. А главное – не знаем даже, зачем.

– Зачем-зачем, – проворчал Чоки. – Потому что непорядок. Но все остальные вопросы ты правильно задал.

– Ты же в архивах пропадаешь, малыш. Неужели там ничего нет про этот парк? Кто его строил? Ну хотя бы… как это называется? Перечень хозяйственных объектов.

– Никак не могу найти точную карту парка, – вздохнул Мурасаки. – Те, что я видел, слишком приблизительные. Этой полянки нет. Не тот масштаб, наверное.

– А мы же тебе говорили, что этого места нет на карте, потому что на самом деле оно не в парке. Не совсем в парке. Мы с Растом этот парк до последнего кустика изучили. Мы бы его нашли за три с лишним года.

– Зачем тогда про карты спрашивали? – хмыкнул Мурасаки.

– Это была гипотеза, – ответил Раст. – И теперь ты ее подтвердил.

– Или это просто неточные карты, – возразил Мурасаки.

– Ну да, а это, – Чоки кивнул в сторону циферблата, – солнечные часы.

Они хором рассмеялись.

– Пошли домой, – сказал Чоки. – Я замерз и страшно хочу спать. А у вас завтра первой парой лабораторный практикум.

– И ты еще не доел салат, – сказал Раст.

Глава 15. Вечерние развлечения первого филиала

На выходе из сада Сигму ждали Аделаида и Хачимицу. Они стояли у самых ворот, так что избежать встречи с ними никак бы не получилось.

– Ты куда сбежала? – спросила Аделаида, как ни в чем не бывало.

– Вам надо было, чтобы я отвела вас к часам – и я вас отвела к часам, – холодно сказала Сигма. – Вас куда-то еще надо отвести?

– Обиделась, – с легким удивлением сказала Аделаида. – За что?

Сигма смерила ее взглядом и шагнула к воротам. Аделаида инстинктивно посторонилась, Сигма приложила ладонь к створке и ворота открылись. Сигма вышла из сада, даже не обернувшись.

Но она сделала всего пару шагов, как они ее догнали и пошли рядом: слева Аделаида, справа Хачимицу. Сигма остановилась. Они прошли пару шагов и обернулись к ней. Сигма продолжала стоять. Если они и сейчас не поймут, что она не хочет с ними общаться, они редкостные тупицы.

– Зря ты так, – примирительно сказал Хачимицу. – Мы бы все равно ничего не смогли сделать, даже если бы захотели. Эти… часы нас отталкивают.

– Но вы не захотели, – сказала Сигма.

– Сигма, – мягко заговорил Хачимицу, – ты здесь новенькая, а мы здесь живем очень давно. И очень хорошо знаем, что если здесь что-то устроено так, а не иначе, то лучше это не трогать. Даже если нам кажется, что это неправильно. Может быть, эти солнечные часы вовсе не сломаны, может быть, они такими и должны быть. Откуда нам знать? Здесь очень многое работает не так, как в обычном мире. Иногда небольшие изменения становятся причиной больших проблем для всей Академии. Во втором филиале, возможно, дела обстоят иначе. Но здесь мы живем по таким правилам.

– Пойдем, – Аделаида шагнула к ней, протягивая руку. Сигма отступила назад. Аделаида нахмурилась. – Что это значит, Сигма?

Сигма продолжала молчать, глядя в глаза Аделаиде. Она вовсе не пыталась попасть за барьер, она даже не хотела бы туда попасть, но взгляд Аделаиды пошел трещинами, как тонкий лед на луже, и Сигма увидела там, внутри, переливы стали и черные спирали – как будто смотришь внутрь очень большой гайки.

– Ну, – сказала Аделаида, – теперь пойдешь с нами? Получила, что хотела? Увидела?

– Увидела. Не пойду, – коротко ответила Сигма.

Она поняла, что не хочет даже смотреть в сторону Хачимицу. Она просто не хочет иметь с ними ничего общего. У них всех, у конструкторов, внутри – замкнутое пространство. Ограниченность. Наверное, именно так и можно отличить конструктора от деструктора. Надо запомнить на будущее. Да.

Сигма смотрела отсутствующим взглядом сквозь тех, кого еще совсем недавно считала своими друзьями, пока они не развернулись и не ушли.

Вечером Сигма бродила вдоль стены, обдумывая, что будет, если она попытается забраться на стену. И что она за ней увидит? Слова Хачимицу о том, что лучше ничего не менять, застряли в ее голове, но она пока не знала, как к ним относиться. Это правда? Или оправдание?

Стена на всей протяженности была высокой – слишком высокой, чтобы на нее можно было запрыгнуть. Кладка тоже была грубой только на первый взгляд. В действительности в ней было не за что зацепиться или поставить ногу. Ни одной трещины, ни одного более-менее надежного выступа. Да, на этом участке стены она успехов не добьется. Сигма вызвала на планшете карту, чтобы прикинуть, куда еще можно пойти, когда услышала голоса. Один совершенно точно принадлежал Айну – Сигма уже научилась узнавать его лениво-презрительные интонации. Второй голос был женским. Сигма вздохнула. Айн опять кого-то доводит. Вообще, это не ее дело, конечно. Она не собирается больше ни с кем дружить или делать вид, что дружит. Не в этом филиале. Но… Айн действительно иногда бывал невыносим. Если бы не ее тоска по Мурасаки, вспарывающая сердце как нож, от невозможности его увидеть, Сигма бы и сама могла бы стать жертвой Айна. А так – все издевки Айна были лишь тенью настоящей боли. Но от того, что Айн не мог заставить ее страдать и бросил попытки ее задеть, он не перестал доставать остальных.

Ладно, вмешаюсь в последний раз, пообещала себе Сигма. Она вышла на площадку – судя по карте это было что-то вроде тренажерного зала на открытом воздухе. Так и есть. Айн отобрал у Гамаль ее шапку и не хотел отдавать. Гамаль прыгала вокруг него. Она была хрупкой, смуглой, большеглазой, с множеством длинных косичек. А еще у нее были красные уши, наверное, сразу и от стыда, и от холода.

– У меня нет другой шапки, отдай! – почти отчаянно крикнула Гамаль, но Айн только поднял шапку над головой. Гамаль не смогла бы допрыгнуть, даже если бы очень постаралась. Но вот что она совершенно точно могла бы сделать, так это ударить Айна, например, по коленке. Или повыше. Сигма поморщилась. И почему Гамаль такая недогадливая? Хотя, может, поэтому Айн с ней так себя и ведет, потому что остальные уже бы в два счета догадались, что надо делать.

– Что это за щенячьи развлечения? – Сигма шагнула к Айну и схватила его за волосы, накрутив на кулак.

Айн замер от боли и ошалело посмотрел на Сигму. Их лица были совсем рядом. Сигма задорно улыбнулась Айну.

– Что, не очень весело, да, напарник?

Гамаль подошла, забрала свою шапку из рук Айна и поспешила отойти подальше. Сигма отпустила Айна.

– Гамаль, стой, – крикнула Сигма. – Подожди, ты мне нужна.

Сигма направилась к Гамаль. Айн пошел следом.

– А ты мне не нужен! – бросила Сигма. – Иди отсюда, ты мне мешаешь поговорить с Гамаль.

– А что ты мной командуешь? – огрызнулся Айн.

– А ты не выполняй мои команды, вот и все, – ухмыльнулась Сигма. – Хотя нет, лучше выполняй.

Она резко развернулась, и оценив положение Айна, шлепнула его по основанию плеча. Айн отшатнулся, теряя равновесие. Сигма махнула рукой и догнала Гамаль.

– Спасибо, – сказала Гамаль, искоса глядя на нее. – Как ты с ним… ловко.

– Ты бы тоже так могла, – ответила Сигма. – Ну не так, а например, ударить его в пах.

– Да ты что?! – Гамаль остановилась и прижала руки к груди. – Я не могу бить. Нам нельзя.

– Вам, конструкторам, что ли? – удивилась Сигма.

– Нет, нам… Ну, там где я жила. Нам… нашему роду… нельзя бить людей. Это вредно для людей. Как проклятье. Я знаю, что здесь все по-другому. Но не всё, – она говорила сбивчиво, как будто боялась, что Сигма ей не поверит. – Мне куратор говорит, что здесь все такие как мы. Но я же вижу, что нет. А проверять на живых нехорошо.

– Да, – согласилась Сигма. – Нехорошо. Если бы я о себе такое знала, я бы тоже не стала никого бить. Даже Айна.

– Вот и я, – застенчиво улыбнулась Гамаль. – А зачем я тебе нужна? Ты же меня уже фотографировала.

– Хочу попросить тебя помочь в одном маленьком деле. Когда у тебя будет время. Проверить одну гипотезу.

– А давай сейчас, – сказала Гамаль. – У меня есть время.

– Много времени? – уточнила Сигма.

Гамаль снова улыбнулась.

– Хоть до утра.

Сигма внимательно осмотрела Гамаль.

– Ты тепло одета?

– Теперь да, – Гамаль натянула шапку на уши.

– Тогда пойдем в Закрытый сад.

– Вечером? – удивилась Гамаль. – Никогда туда не ходила вечером. Интересно.

У самых ворот Сигма показалось, что она слышит чьи-то шаги за спиной. Сигма резко остановилась и обернулась. Так и есть. Айн.

– Тебе заняться нечем? – спросила Сигма.

Айн принял независимый вид и подошел поближе.

– Сад тебе не принадлежит, Сигма.

– Ну тогда иди, гуляй, а мы с Гамаль попозже туда заглянем, – улыбнулась Сигма.

Айн махнул рукой.

– Ладно, признаюсь: мне без вас неинтересно.

Гамаль взялась обеими руками за шапку.

– Только шапку не отбирать. И ничего не отбирать.

Сигма насмешливо смотрела на Айна. Айн пожал плечами.

– Хорошо, Гамаль, не бойся. Сегодня вечером я буду послушным мальчиком, а то Сигма меня выпорет.

– Размечтался, – фыркнула Сигма. – Я просто не подготовлюсь к практикуму и будешь один за нас двоих отдуваться.

Гамаль с удивлением посмотрела на Сигму.

– Так вы в паре? С Айном?

Сигма кивнула.

– А я думаю, почему он тебя слушает.

– Да он скорее не слушает, – улыбнулась Сигма.

– А я здесь, между прочим, – сказал Айн. – А вы говорите так, словно меня нет.

– А ты вел бы себя нормально, – ответила Сигма, – мы бы с тобой тоже нормально общались. А так терпи. Сам виноват.

– Я тоже могу не подготовиться к практикуму, – сказал Айн.

– А что, ты когда-нибудь готовишься? – деланно изумилась Сигма.

Гамаль захохотала. Они подошли к воротам Закрытого сада, и Сигма еще раз оценивающе посмотрела на Айна. С одной стороны, он ей сто лет там не нужен. С другой стороны, не может же она ему запретить идти? С третьей стороны, Айн не дурак и голова у него неплохо работает. Совсем иначе, чем у нее. И вообще, может быть, он что-то знает про эти часы? Пусть идет. Сигма решительно приложила ладонь к воротам.

Она решила не спрашивать у Гамаль и Айна про часы. Потому что знают они о них или не знают – разницы нет. Ее интересовало, правду ли сказали Хачимицу с Аделаидой – что конструкторов часы тоже отталкивают.

Но когда Сигма по памяти нашла узкую дорожку и свернула на нее, Гамаль удивленно охнула.

– Мы куда? Мы зачем лезем в кусты, Сигма?

– Радуйся, что она нас не позвала бомбы делать, она может, – проворчал Айн.

– Напоминаю, Айн, что мы тебя с собой не звали, – сказала Сигма. – Ты сам захотел.

Они вышли на поляну. Здесь было темнее, чем на аллеях, но света фонарей хватало, чтобы рассмотреть и лавочки, и скульптуры, и сами часы.

– Я не понял, – сказал Айн. – Что это?

Сигма пожала плечами.

– Я хотела спросить у Гамаль.

Сигма подошла к постаменту с циферблатом и попыталась коснуться рукой, но не смогла.

– Видите, деструкторов они не принимают. Значит, нужен конструктор. Гамаль, ты можешь их потрогать?

Гамаль и Айн подошли и одновременно протянули руки к часам и спокойно прикоснулись к циферблату. Айн повернул голову к Сигме, явно собираясь что-то сказать. Но Гамаль брезгливо посмотрела на свои пальцы.

– Сколько грязи! – воскликнула Гамаль и убрала руку.

И в тот же момент Айн неловко взмахнул руками вверх и упал на спину. Сигма помогла ему подняться.

– Что это было?

– Меня будто швырнул кто-то, – сказал Айн, отряхивая одежду сзади. – Только я хотел сказать, что видно дело именно в тебе, а не в том, кто мы – конструкторы или деструкторы…

Гамаль осторожно протянула руку к часам и замерла.

– Нет, – сказала Гамаль. – Не могу. Меня тоже толкает.

– Интересно получается, – Сигма тоже протянула руку к часам и сопротивление под ее ладонями исчезло. – Гамаль, не убирай руку, пожалуйста.

Гамаль вздохнула, но оставила держать ладонь над циферблатом, как над костром.

– А что будет, если к вам добавится третий? – ехидно спросил Айн

– Не смей, – воскликнула Гамаль.

Но Айн, конечно же, не послушал. Он протянул руку и так же спокойно прикоснулся к поверхности часов, провел пальцами по циферблату. И вдруг замер.

– Вы слышите? Звук? Как будто кто-то стучится изнутри?

– Нет, – одновременно ответили девушки.

– А вы положите ладони.

Гамаль поморщилась, но опустила ладони на пыльную поверхность камня. Сигма тоже. Сначала она не чувствовала ничего, кроме ощущения пыли под пальцами и царапин на поверхности камня. А потом под ладонью толкнулось что-то, похожее на пульс. Вот только у камня не бывает сердца, – грустно подумала Сигма и вторую ладонь прижала к синей вене на запястье, чтобы посмотреть, не свой ли собственный пульс отражается от камня – мало ли из какого материала он сделан, мало ли что у него за свойства!

Конечно, они не совпали. Тот ритм, что ощущался из-под камня, был судорожным, будто кто-то задыхался после быстрого бега – вот-вот сердце не выдержит и остановится, споткнется и снова начинает стучать. Поначалу Сигма даже подумала, что и ритма никакого нет. Но через несколько циклов почувствовала его. Он был неравномерным, рваным, но он был. Аделаида, наверное, быстрее бы его уловила, вдруг подумала Сигма. И вдруг ее скрутило от страшной обиды – на Аделаиду, на Хачимицу, на декана, на Эвелину, на весь этот филиал. Сигма смотрела на ладонь Айна и вспомнила, как вела за руку Мурасаки из казино. Как он потом сказал – подстроилась под его пульс? Этот ритм, который был у нее под ладонью, под него можно подстроиться? Сигма даже не поняла, зачем это делает – чтобы отвлечься, чтобы не думать о Мурасаки, обо всем том, что она потеряла, что было ее жизнью. Надо заставить себя жить здесь, но не получалось, она отчаянно не хотела жить здесь, она хотела вырваться – туда, в мир, наружу, пусть даже в нем не было ничего материального, одни лишь вероятности, только пусть их будет больше, чем одна…

– Смотрите, смотрите, царапины зарастают, – закричала Гамаль.

Сигма посмотрела на камень. Он больше не был пыльным. Он был гладким, как будто его только что отполировали. И на нем выделялись белые, слишком белые, голубоватые даже, пальцы Айна – он вцеплялся ими в край циферблата.

– Айн, – позвала Сигма, – Айн, ты меня слышишь?

Айн открыл глаза и посмотрел на Сигму.

– Я знаю, о чем ты думала.

– Читаешь мысли?

– Я чувствовал. Это страшно. Это невыносимо.

Сигма отвела взгляд и посмотрела на Гамаль. Гамаль вежливо улыбалась. Перехватив взгляд Сигмы она пожала плечами.

– Не знаю, про что вы. Ничего я не чувствовала. Только этот стук, – она легонько начала стучать пальцами по поверхности, воспроизведя ритм.

Сигма смотрела на циферблат. Он был красивым, совершенно гладким, прозрачным внутри, но его зелень в центре уходила в глубокую черноту, которой точно не могло быть у основания часов. Как будто воронка провалилась куда-то далеко в пустоту. Сигме казалось, что и она сама проваливается в эту воронку, что нет границы между ней и этим непонятным пространством, что поверхность циферблата их не разделяет, потому что ее просто не существует. Сигма нырнула туда всем сознанием, как будто там, в этой воронке, был выход отсюда. Так иногда смотришь на пропасть под ногами и ощущаешь манящее желание шагнуть вперед. Только вместо Сигмы туда шагнула ее тоска и ее желание уйти. А Сигма осталась пустой, как стакан, из которого выпили всю воду. Сигма моргнула и посмотрела на циферблат. Что это было? Что это было с ней? Она ведь верила, что может сбежать отсюда через этот камень. По-настоящему верила. Даже больше – она почти сбежала. Но не получилось. Сигма еще раз с сожалением заглянула в черную воронку. А из нее всплывали желтые огоньки. Они поднимались к поверхности и искрами плавали у края циферблата. Чем бы ни были эти часы, кажется, теперь они заработали. Сигма выдохнула.

– Давайте уберем руки.

– Только все вместе, – быстро сказал Айн. – Раз. Два. Три.

Они одернули руки. Через несколько секунд волна света поднялась от циферблата, ударила вверх и рассеялась в сумерках. Это было красиво и почему-то очень правильно. Как будто все наконец встало на свои места.

Гамаль потерла щеку и рассмеялась.

– Ты всегда так вечера проводишь, Сигма?

Сигма с удивлением поняла, что чувство давящей несвободы ее оставило. Может быть, на время, может быть, оно вернется уже завтра. Но пока, без него, было намного легче.

– Спасибо, – сказала Сигма.

Айн вздохнул и посмотрел на Сигму с непонятным выражением лица.

– Что? – спросила Сигма. – Говори, а?

– Я бы хотел быть на его месте.

– На чьем месте? – сухо спросила Сигма.

– На месте того парня. Я даже образ его поймал.

– Не говори ерунды, Айн, – возмутилась Гамаль. – Телепатии нет. Много чего есть. А телепатии нет.

– Вот именно, – подхватила Сигма. – Но вообще, если хочешь знать, ты его полная противоположность.

– Это в чем же?

– Его все любят. А тебя все терпеть не могут.

Айн с изумлением смотрел на Сигму.

– С чего ты взяла?

Гамаль рассмеялась.

– Ты думаешь, тебя любят, да? Айн, ты смешной.

Сигма покачала головой.

– Айн, что-то мне подсказывает, что у тебя большие проблемы с теорией коммуникаций и еще большие – с практикой.

– Ну, можешь подтянуть меня по ней, я поговорю с Эвелиной.

Сигма невесело рассмеялась.

– Я откажусь, Айн.

– Откажешься от того, что тебе скажет делать Эвелина? – не понял Айн.

Сигма пожала плечами.

– Да, а что? Я не понимаю, почему я должна ее слушаться.

– Ой, Сигма, – Гамаль взяла ее за руку. – Эвелина страшная. Только кажется такой вот, студенткой. Она страшная.

Сигма легонько сжала ладонь Гамаль. Страшной была Констанция. Хотя теперь, наверное, даже и ее Сигма бы боялась намного меньше. Сигма еще раз посмотрела на циферблат часов – раз уж она привыкла называть их часами, пусть будут часами.

– Пойдемте ужинать, а то опоздаем, – проворчал Айн.