Текст книги "Этногенез 2. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Лариса Бортникова

Соавторы: Александр Зорич,Юрий Бурносов,Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Игорь Пронин,Дмитрий Колодан,Шимун Врочек,Елена Кондратьева,Александра Давыдова,Александр Сальников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 209 (всего у книги 308 страниц)

Через минуту из двери, где он скрылся, появился толстый военный – другой, не тот, что привел Цуда, – и сказал, тряся рукою в белой перчатке:

– Ты молчи, что тут видел и слышал! Ясно? Во-первых, все равно никто не поверит, во-вторых, мы тебе тогда – во!

И военный показал кулаками, как Цуда открутят голову.

– Харасо, васа сиятерьства. Харасо.

– Тьфу ты, он еще и по-нашему ни бельмеса, – сплюнул толстый. – Государь если напьется, то уж учудит так учудит… Пошел вон отсюда.

И добавил матерно, но Цуда не обиделся, ибо помнил: зависть, гнев и глупость – пороки, которые легко заметить. Если в мире случается что-то плохое, присмотрись, и ты увидишь, что там не обошлось без этих трех пороков.

Потому он просто ушел.

* * *

«Спали отлично; встали в 8 1/2 и после кофе пошли гулять в сад. В 11 ч. был смотр на дворцовой площадке четырем батальонам 54-й резервной бригады. Солнце жарило со всей мочи; завтракали с военным начальством.

В 2 часа посетили дворянское собрание, где были отлично приняты, но потели ужасно. Оттуда заехали в здешний вдовий дом, вернулись домой, переоделись и отправились на выставку. Продолжали осмотр, пили чай в павильоне и слушали хор Славянского. Приехали домой в 6 1/4, а в 7 ч. уже начался большой обед на 130 чел. Разговаривали и курили в саду. В 9 ч. поехали в театр, где давали разные вещи и оперы и пьесы. Театр новый, красивый. Вернулись домой в 11 3/4 ч.», – записал Николай в своем дневнике рано утром.

О визите японца он не упомянул ни одним словом.

Глава четвертая
Молчаливые

Над пучиной емля угол,

Толп безумных полон бок,

И по волнам кос и смугол

Шел японской роты бог.

Велимир Хлебников.

«Были вещи слишком сини»

Порт-Артур перешел под российскую юрисдикцию еще в 1898 году, и за шесть лет администраторы и чиновники империи честно постарались переделать его на русский лад. Получилось, однако, удивительно: портовый поселок, построенный в китайском стиле, где и обитали преимущественно китайцы, превратился в довольно дикую смесь туземной и российской архитектуры, разделившись к тому же на Старый и Новый город.

В Старом городе – бывшем китайском поселке – находились: дворец наместника, штаб укрепленного района и крепости, казармы, почта и телеграф, а также железнодорожная станция.

Застройка Нового города велась по американскому образцу: широкие прямые улицы с мостовыми и тротуарами, с площадями, парками и бульварами, с канализацией, водоснабжением и электрическими линиями. Зато с военно-морской базой все было совсем не так радужно: Николай из-за отсутствия средств, которых не хватало на оборону, но хватало на пиры и выезды, принял решение разделить работы на два этапа. Первый начался только в 1902 году, и за два года не удалось даже полностью углубить гавань Порт-Артура, не говоря уже о полном оснащении береговых батарей.

К началу 1904 года в Порт-Артуре жило более пятидесяти тысяч человек, из них больше половины – китайцев, около пятнадцати тысяч русских, а также семьсот японцев, из которых все, кроме грудных детей, работали на японскую разведку. Именно с одним из таких агентов и должен был сейчас встретиться Цуда Сандзо, приехавший в Порт-Артур под видом все того же Жадамбы Джамбалдоржа. Прибыл он сюда совершенно легально как один из рабочих фирмы «Бари», находившийся на хорошем счету у Шухова, но по прибытии «потерялся», полагая, что особенно искать его не будут – мало ли кому нужен монгол, пропавший, наверное, спьяну в одном из вертепов Старого города.

Найти агента было несложно – парикмахерскую «Куафер Жан» Цуда показал первый же прохожий. Цуда поблагодарил и зашагал в гору, к яркой вывеске, изображавшей европейского вида брюнета с усами, щелкающего в воздухе огромными ножницами.

Именно ее увидел Цуда, когда сверчок велел ему ехать в Порт-Артур. Именно здесь находился человек, которому он должен сказать особые слова – их тоже нашептал сверчок…

В маленькой парикмахерской было пусто, только щелкала и попискивала в клеточке какая-то птица. Цуда аккуратно присел на табурет и принялся ждать. Наконец из-за перегородки вышел низенький японец с аккуратным пробором и тонкими усиками, совсем не похожий на красавца с вывески.

– Стричься угодно? – спросил он по-русски.

– Мне нужен господин Жан, – сказал Цуда.

– Это я. Так вам угодно стричься?

– Нет, мне угодно поговорить с вами, господин Жан.

– Пожалуйста, но я вас не знаю… – развел руками японец. – Что вы хотели мне сказать? У меня мало времени…

– Тот, кто сдержан в словах, принесет пользу в хорошие времена и сможет избежать наказания в плохие, – учтиво произнес Цуда. Куафер Жан тотчас же заулыбался и, подойдя к двери, запер ее изнутри. Затем в его руке неожиданно появился небольшой револьвер, глядящий прямо на бывшего полицейского.

– Кто вы такой? Откуда знаете пароль? – быстро спросил парикмахер, теперь уже по-японски.

– Пароль я знаю от известного и вам, и мне человека. Он предупреждал, что вы можете сомневаться. И велел показать вам это.

Сказав так, Цуда полез в мешочек, висящий на поясе. Маленький парикмахер напрягся, поднял револьвер так, чтобы он был направлен прямо в грудь Цуда. Но, увидев маленького металлического сверчка, тут же убрал оружие и сказал с облегчением:

– Вы не представляете, как тяжело работать. Русская контрразведка самым прихотливым образом сочетает невероятную проницательность с редким идиотизмом. Наши люди стригут супругу артурского коменданта генерала Стесселя, которая выбалтывает крайне любопытные вещи, – и ничего! А простых кули, которые садятся распить немного водки с матросами с миноносцев, регулярно арестовывают, и, как ни жаль, именно тех, кто работает на наш Генеральный штаб.

– Русские вообще странный народ. Я так и не смог к ним привыкнуть.

– Хотите есть с дороги? Может быть, выпить?

– Спасибо, я не голоден, – покачал головой Цуда. – Мне нужны жилье и работа. Я должен прожить в Порт-Артуре до определенного момента, который, честно говоря, и сам не знаю, когда наступит…

– Вам дадут знать, – с пониманием кивнул куафер. – Что ж, живите у меня. Будете подсобным рабочим, это не вызовет особенных подозрений – у меня работал китаец, но недавно умер. Сожрал какую-то дрянь, китайцы только на это и способны… Но как мне вас называть?

– Сейчас я монгол Жадамба Джамбалдорж.

– Это удачная мысль. Ни китайское, ни японское население вами не заинтересуется. А я – капитан Сонохара. Что ж, отдыхайте, тем более вы с дороги, а потом я расскажу вам, что нужно будет делать по дому. Надеюсь, вы не боитесь грязной работы?

– Когда полыхает война, самурай днем и ночью должен находиться в лагере и на поле брани и может не иметь ни мгновения отдыха. Представители всех рангов должны работать вместе и настолько быстро и напряженно, насколько возможно, – отвечал Цуда.

Капитан Сонохара сложил руки перед грудью и поклонился.

* * *

Жизнь Цуда в Старом городе текла размеренно и спокойно. Он прибирался в парикмахерской, сортировал состриженные волосы, которые годились на изготовление париков, возился в маленьком огородике Сонохары-Жана, ходил с его поручениями на рынок. В целом они выглядели как господин и его слуга, и старались на всякий случай поддерживать эти же отношения даже тогда, когда поблизости не было посторонних.

Но так продолжалось недолго: до той самой поры, когда Цуда лег спать около полуночи, но едва закрыл глаза, как со стороны бухты раздались взрывы. Цуда тотчас же разбудил парикмахера, ложившегося спать много раньше.

– Слышите, капитан?! – спросил он. – Это война.

– По-моему, русские просто устроили какой-нибудь фейерверк или учебные стрельбы… – пробормотал Сонохара, однако выбрался из постели. Они вдвоем вышли на улицу, где уже собирались встревоженные пальбой люди. Слухи ходили самые разные – от нападения японцев до салюта в честь именин супруги коменданта Стесселя. Но несколькими минутами позже невесть откуда подтвердилась первая версия: японские миноносцы атаковали русские корабли, стоявшие на открытом рейде. Истинных потерь никто не знал, но эскадренные броненосцы «Цесаревич», «Ретвизан» и крейсер «Паллада» получили тяжелые повреждения от взрывов японских торпед и выбросились на мель, а к утру возле Порт-Артура уже находились основные силы флота японцев, возглавляемые вице-адмиралом Того.

После взаимной перестрелки русские корабли пошли на сближение с противником, но спустя сорок минут начали отход и укрылись в гавани.

Сонохара ликовал. Цуда не отказался выпить с ним немного саке, но не понимал, что же ему делать дальше – война началась, а он снова и снова занимался домашней работой. Сверчок молчал, хотя Цуда по нескольку раз в день сжимал его в ладонях и ждал, что гладкий металл завибрирует. Капитан наблюдал за странной церемонией, но спросить о ней не решился, полагая, что этот предмет, к примеру, дорог его соратнику как память об ушедшем человеке.

* * *

«Утром у меня состоялось совещание по японскому вопросу; решено не начинать самим… Весь день находились в приподнятом настроении! В 8 час. поехали в театр… Вернувшись домой, получил от Алексеева телеграмму с известием, что этою ночью японские миноносцы произвели атаку на стоявших на внешнем рейде «Цесаревич», «Ретвизан» и «Палладу» и причинили им пробоины. Это без объявления войны. Господь да будет нам в помощь!» – записал в своем дневнике Николай Второй.

У царя снова отчаянно болела голова… К тому же ему порою чудился невероятный японец-монгол, о чем он весьма стеснялся говорить. Когда он вышел на внутренний двор, чтобы благословить выстроенный батальон его Первого Восточно-Сибирского стрелкового полка иконой святого Серафима, в ряду солдат привиделся ему узкоглазый убийца. Присмотревшись получше, Николай понял, что то был вовсе не он, но легче не стало.

А потом начались мелкие и крупные поражения.

* * *

Предначертание определилось в конце марта, когда война шла уже два месяца. Цуда, как всегда, отправился на рынок. Когда он выбирал овощи, кто-то мягко тронул его за плечо. Бывший полицейский обернулся – перед ним стоял старик. Одет он был точно так же, как в день их первой встречи: залатанная одежонка бедного крестьянина, стоптанные сандалии-гэта, соломенный плащик с дырами, старый платок на голове.

– Здравствуй, Цуда, – приветливо улыбаясь, сказал старик. Он грыз вялый ломтик прошлогодней редьки.

– Здравствуй, – сказал самурай. – Я знал, что увижу тебя.

– Ты мог меня и не увидеть, – возразил старик. – Верь сверчку. Сверчок подсказал бы тебе, но…

– …Но зачем ждать от него то, что и так можешь сказать мне ты, – завершил Цуда фразу, которую старик уже говорил ему после Ходынки. Оба засмеялись.

– Идем к нам домой, – предложил Цуда, увлекая старика за собой, – тебе нужно поесть и согреться.

– У меня другие дела. Но все же отойдем вон туда, где нам не будут мешать.

Они вышли с рынка и остановились у полуразрушенного дома, который кто-то планировал перестроить, да бросил это занятие по случаю войны.

– В ночь на 31 марта ты поплывешь на большой корабль, броненосец «Петропавловск». Ты знаешь русского адмирала с огромной бородой?

– Макарова? Я слышал, что он очень мудрый человек.

– Поэтому его и нужно убить, Цуда. Знаешь, Такэда Сингэн однажды сказал: «Если бы нашелся человек, который смог бы убить господина Иэясу, я бы не замедлил отблагодарить его». Услышав это, один тринадцатилетний юноша поступил на службу к господину Иэясу. Однажды, когда мальчик увидел, что его хозяин отошел ко сну, он проник в покои Иэясу и ударил мечом по его постели. Господин Иэясу в это время молча читал сутру в соседней комнате. Услышав шум, он быстро схватил юношу. Тот честно сознался во всем, и тогда господин Иэясу молвил: «Когда я принимал тебя на службу, ты показался мне прекрасным слугой. Теперь я еще больше тронут твоими достоинствами».

Старик замолчал. Полагая, что история не закончена, Цуда поинтересовался:

– И что же, он убил его, господин?

– А? – старик встрепенулся. – Нет, он всего лишь отправил юношу обратно к Сингэну.

– Я не понял смысла притчи, – опечалился самурай. – Иэясу оценил то, что юноша исполнил, что хотел, пусть и неудачно? Или то, что юноша честно сознался?

Старик расплылся в хитрой улыбке.

– На то и притчи, Цуда, чтобы каждый истолковывал их в меру своей мудрости. Может, я сам толкую ее неверно, кто знает. Но вернемся к русскому кораблю, на котором командует человек с большой бородой. Ты умеешь плавать, Цуда?

– В детстве я неплохо ловил черепах.

– На этот раз черепаха окажется покрупнее, притом одетая в броню. Слушай меня внимательно: ты должен будешь поступить так…

* * *

Тридцатого марта 1904 года в доме Гумилевых был бал. Заперев дверь своей комнаты, восемнадцатилетний Коля Гумилев стоял перед зеркалом, стиснув кулаки, и мучился.

Коля родился в Кронштадте в штормовую весеннюю ночь 1886 года. И в этой тревожной страшной непогоде старая нянька из дома Гумилевых простым и добрым сердцем почуяла то, что оказалось невольным пророчеством: «У Колечки будет бурная жизнь».

Но никакой бури в своей жизни он не наблюдал. Гумилев искренне считал себя некрасивым, да он и был некрасив. Череп, суженный кверху, как будто вытянутый щипцами акушера. Гумилев косил, чуть-чуть шепелявил, был слишком худ и неуклюж, с бледными губами и многочисленными следами юношеских прыщей на лице, и часто вот так по вечерам гипнотизировал себя, чтобы стать красавцем. Начитавшись Оскара Уайльда, Николай одно время носил цилиндр, завивал волосы, надевал на них сетку и иногда даже подкрашивал губы и глаза, но затем понял, что выглядит скорее смешным, нежели загадочно-отстраненным…

Тогда Гумилев твердо поверил, что силой воли может переделать свою внешность такими вот упражнениями у зеркала. Казалось, что с каждым днем он и в самом деле становится немного красивее, но сегодня был особенный день – к ним в гости, на бал, впервые приехала Анечка Горенко, с которой он познакомился в Рождественский сочельник… Прекрасная и стройная, с красивыми белыми руками, с густыми черными волосами и с огромными светлыми глазами, так странно выделявшимися на фоне черных волос…

На Рождество они просто пили чай с пряниками и болтали, но бал – это же бал!!! И с тех пор он столько думал об Анечке… Полноте, да нужен ли он ей?!

– Почему я такой урод? Безмолвный и бледный… – спросил у зеркала Николай. Зеркало ничего не отвечало; юноша звонко щелкнул по нему ногтем и махнул рукой:

– Будет что будет.

Он уже подошел к двери, чтобы отпереть ее и направиться к гостям, но остановился.

– Он был безмолвный и бледный, усталый от призрачных снов… Снов… Зов…

Не став отпирать дверь, Николай вернулся к столу и быстро, почти не отрываясь на раздумья, записал:

 
Был праздник веселый и шумный,
Они повстречалися раз…
Она была в неге безумной
С манящим мерцанием глаз.
А он был безмолвный и бледный,
Усталый от призрачных снов.
И он не услышал победный
Могучий и радостный зов.
Друг друга они не узнали
И мимо спокойно прошли,
Но звезды в лазури рыдали,
И где-то напевы звучали
О бледном обмане земли.
 

Перечитав написанное, он удовлетворенно кивнул, быстро поправил пару описок и повторил:

– Вот теперь уж точно – будет что будет!

* * *

Тридцатого марта 1904 года с наступлением темноты миноносец «Страшный» вместе с другими кораблями отряда миноносцев вышел к островам Саншантоу. Этого требовал секретный пакет из штаба флота, и празднующие Пасху команды с трудом удалось собрать с берега. Разумеется, это не осталось без внимания японской разведки – капитан Сонохара пробрался к условному месту на прибрежной скале и дал специальным фонарем цепочку световых сигналов. Теперь адмирал Того знал о том, что русские миноносцы вышли в море. Но он не догадывался, что «Страшный», отбившись в дожде и тумане от своего отряда, наткнется на японские миноносцы, параллельным курсом идущие к Артуру.

Некоторое время команда «Страшного» и японцы принимали друг друга за своих, но затем с миноносца увидели японские крейсеры, шедшие к Артуру, и открыли огонь. Разумеется, бой был неравным: не дотянув нескольких миль до гавани, «Страшный» затонул, но перестрелку заметили с берега, и русская эскадра вышла в море навстречу кораблям Того.

Среди прочих двинулся в проход на внешний рейд и броненосец «Петропавловск», на борту которого находились командующий флотом вице-адмирал Степан Осипович Макаров, начштаба контр-адмирал Молас и прибывший в Порт-Артур несколько дней назад начальник военно-морского отдела штаба великий князь Кирилл Владимирович. Напросился в море и художник Верещагин, приехавший с великим князем делать батальные зарисовки.

Никто не знал, что ночью, пока капитан Сонохара сигналил со скалы, бывший полицейский Цуда Сандзо встретился на берегу с двумя молчаливыми людьми, приплывшими на маленькой лодчонке, сделанной из резины и надутой воздухом. Они говорили по-японски с непривычным акцентом и коротко объяснили Цуда, как нужно пользоваться аппаратом для плавания под водою. Это оказалось довольно легко: взять в рот резиновую трубку с наконечником наподобие детской соски и дышать воздухом, накачанным в железный цилиндр – его привязали Цуда на спину. Один из молчаливых предложил японцу надеть на ноги резиновые тапки с длинными перепончатыми пальцами, как у утки или лягушки, но Цуда отказался – ему было неприятно, да и казалось, что такие глупые тапки только помешают плавать.

– Теперь главное, – сказал второй молчаливый, открывая небольшой ящик. – Это – мина. Ее ты должен прилепить к днищу корабля.

– Чем я должен ее прилепить? – уточнил Цуда.

– Мина магнитная, она будет держаться сама. С дыхательным прибором ты сможешь подплыть к кораблю так, что тебя никто не заметит, только держи направление. Ты умеешь пользоваться компасом?

– Умею, – сказал Цуда.

– А фонарем?

Цуда кивнул.

– Смотри, чтобы свет фонаря случайно не увидели с корабля. Пользуйся им реже.

– Хорошо, – сказал Цуда.

– Мину установишь там, где тебе будет удобнее. Это все, что ты должен сделать. Потом вернешься домой. Все, что мы тебе дали, утопи в море.

– Но это очень полезная вещь, – возразил Цуда, поглаживая железный цилиндр. – Если еще раз накачать туда воздуха, я могу…

– Все, что мы тебе дали, утопи в море, – блеклым голосом повторил молчаливый, и Цуда понял, что спорить с этими людьми не нужно.

– Но почему вы выбрали именно меня? – спросил он, не удержавшись. – Я не ныряльщик, не пловец…

– Когда нужно что-то быстро отрезать, мы берем тот нож, который лежит ближе, а не выбираем самый острый, – так же блекло сказал молчаливый, и Цуда сразу понял, что тот – мудрый человек.

Они вывезли его на милю от берега и помогли спуститься в воду, еще раз указав направление и повторив требование утопить такие ценные предметы. Цуда следовал советам исправно: сверялся с маленьким наручным компасом, изредка всплывая и осторожно осматриваясь, а фонариком не пользовался совсем, потому что в темноте видел неплохо. Однако он немного испугался, когда перед ним неожиданно выросла черная мрачная стена – уходящий в глубину борт броненосца, поросший водорослями и обсиженный морскими жителями.

Сделав несколько глубоких вдохов, Цуда успокоился и принялся прилаживать мину. Она прилипла к металлу так, что не оторвать, но выглядела слишком маленькой, чтобы повредить такой огромный корабль, как «Петропавловск». Но молчаливые, наверное, знали лучше. Да и сам Цуда помнил из давних наставлений своего командира: «Оценивая вражеский замок на расстоянии, не следует забывать о словах: сквозь дым и туман все напоминает горы весной; после дождя все напоминает ясный день. Что-то не удается разглядеть даже в ясную погоду». Броненосец «Петропавловск» был вражеским замком, а иной вражеский замок можно взять, даже проникнув через небольшое отверстие для слива нечистот.

Как и было велено, японец утопил все доверенные ему вещи, еще раз пожалев о них, но не особенно сильно. На берег он вернулся изрядно уставшим, нашел припрятанную в камнях одежду и, осторожно выбравшись на дорогу, отправился домой, где сразу же крепко уснул.

* * *

Вице-адмирал Макаров был крайне недоволен тем, что эскадра задержалась с выходом в море. Однако вышедшие первыми крейсеры уже затеяли перестрелку с японцами, дал первый залп и адмиральский «Петропавловск». За ним подтягивались еще два броненосца, а «Севастополь» и «Полтава» все еще болтались на внутреннем рейде Порт-Артура.

Когда эскадра, наконец, собралась в нужном составе, то двинулась на сближение с японцами. Те поспешили отойти, заманивая русских к основным силам, чтобы отрезать их от Артура, но Макаров на эту удочку не клюнул. Эскадра легла на обратный курс, японцы стали отставать.

Пробили отбой. Макаров и великий князь Кирилл Владимирович стояли на мостике, обсуждая недавние события, и тут «Петропавловск» сотрясся от ужасного взрыва. Над огромным броненосцем вырос огромный столб дыма и пламени, в котором исчезла вся носовая часть до передней трубы. Затем сдетонировал боезапас, фок-мачта и труба рухнули на развороченный мостик. Резко накренившись на правый борт, «Петропавловск» стал стремительно уходить носом в воду, и взорвавшиеся внутри него котлы лишь ускорили гибель корабля, обошедшегося российской казне в девять с четвертью миллионов рублей.

Броненосец тонул, корма его задралась над поверхностью кипящего моря, обнажившиеся винты рассекали воздух, калеча и убивая тех немногих членов экипажа, кому удалось выбраться наверх и броситься в воду. Через две минуты после взрыва эскадренный броненосец «Петропавловск» скрылся под водой.

Шлюпки с других кораблей бросились подбирать немногих уцелевших. Спасти удалось восемьдесят человек, среди которых оказался великий князь Кирилл Владимирович. Вице-адмирал Макаров погиб вместе со всем штабом и шестьюстами семьюдесятью членами экипажа «Петропавловска».

«Утром пришло тяжелое и невыразимо грустное известие о том, что при возвращении нашей эскадры к П.-Артуру брон. «Петропавловск» наткнулся на мину, взорвался и затонул, причем погибли – адм. Макаров, большинство офицеров и команды. Кирилл, легко раненый, Яковлев – командир, несколько офицеров и матросов – все раненые – были спасены.

Целый день не мог опомниться от этого ужасного несчастья. После завтрака Аликс легла в постель из-за простуды.

В 2 1/2 пошел на панихиду по графине А. А. Толстой, которая скончалась сегодня утром. Затем посетил т. Михень и д. Владимира. Обедал один и занимался.

Во всем да будет воля Божья, но о милости Господней к нам, грешным, мы должны просить», – записал император Николай Второй в своем дневнике.

* * *

Спящий Цуда крепко сжимал в кулаке металлического сверчка.