Текст книги "Этногенез 2. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Лариса Бортникова

Соавторы: Александр Зорич,Юрий Бурносов,Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Игорь Пронин,Дмитрий Колодан,Шимун Врочек,Елена Кондратьева,Александра Давыдова,Александр Сальников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 206 (всего у книги 308 страниц)

Вадим Чекунов
Тираны
Страх

Анонс
Глава 8
Серебро

Сильвестр застал царя за молитвами.

Улучив момент, когда тот его заметит, настоятель опустился рядом, держа под мышкой небольшую книгу.

– Сегодня с тобой не Святое Писание, иерей, – заметил царь. – Что за книга?

Протянул было руку, но Сильвестр дотронулся до его кисти, остановил.

– Не спеши, государь! – строго сказал он. – Сначала пора бы тебе узнать кое-что о рыцарях Храма. Ведь твой Медведь – из их сокровищницы.

Той, что досталась землям новгородским и московским. И он – вовсе не один такой.

– Есть еще Медведи? – встрепенулся Иван. – Сколько? Где? У кого?!

Старик отрицательно покачал головой:

– Медведь только один, государь. Но есть и другие фигурки. Об их могущественной силе я тебе расскажу сегодня. Время пришло.

Иван поднялся, жестом приказал встать иерею. Подойдя к лавке, стоявшей вдоль стены с рядом узких окошек, пригласил сесть. Сильвестр повиновался. Положил между собой и царем принесенную книгу, прикоснулся к ее темной обложке, без каких-либо рисунков и букв, и задумался.

– Мне известно совсем немного. Тайна серебристых фигурок крепка. Знаю лишь то, что передается в монастырях, – сдержанно начал рассказ седой иерей. – Существовали они испокон веков.

Когда точно появились, об этом никому неведомо. Возможно, Господь сотворил их одновременно с Адамом и Евой. Вручил для того, чтобы смогли они выжить, изгнанные их рая.

– Значит, прав я в догадках своих – это дар Господний! – с жаром воскликнул набожный царь.

– Скорее, дозволение Божье, – поправил иерей.

Иван нахмурился и возразил:

– Если дозволил, значит, и даровал!

Сильвестр изумленно глянул из-под бровей на юного собеседника. Открыл было рот, но не нашелся с возражением.

– Человек не только дух, но и плоть! Для духа Господом дарована молитва. Для телесной же нужды человека Спаситель сотворил… – царь запнулся и озадачился. – Скажи, а как называются эти вещицы?

Иерей пожал плечами.

– В разные времена и у разных народов – по-разному, государь. Язычники, иудеи, христиане, магометане – у каждого для них свои слова. Но название – не главное. Важнее – суть предметов. Владеть ими доступно не каждому, но кто сумеет познать их могущество – становится среди людей первым.

– Ты что-то говорил о фряжских храмовниках и их сокровищнице, – нетерпеливо перебил царь. – Расскажи! Как Медведь оказался в московской земле у отца?

– Как все пребывает в движении, так и предметы путешествуют по миру. От одного владельца к другому, от самого сотворения человека и до скончания веков. Иные лежат в потайных местах многие тысячи лет, другие – меняют хозяев стремительней, чем по осени меняет краски кленовый лист. Удержать у себя такую вещицу непросто.

Иван понимающе кивнул.

Иерей продолжал:

– Некоторые вещицы были на Руси еще с языческих времен. Другие попали не так давно. Медведь и с ним еще пара фигурок – без малого две с половиной сотни лет назад, когда прибыли к нам беглые храмовники. От них и укрепилось одно из названий – серебро. Орден их был уничтожен. Ты же знаешь, государь, что церковь во все времена славилась стяжательством. Латинянские инквизиторы не исключение. А уж алчность короля Филиппа была вовсе безмерна.

– Что верно, то верно! – усмехнулся Иван. – Короли галльские да папы-латиняне до золота всегда охочи!

Неожиданно Сильвестр тепло и просто улыбнулся – так улыбается отец, наблюдая за малолетним сыном.

– Государь мой, – мягко сказал иерей. – Есть вещи в мире, цена которых неизмеримо выше золота.

– Знаю, – кивнул Иван.

Сильвестр вопросительно-иронично взглянул на юного царя.

– Власть, – просто пояснил тот.

Иерей подвигал бровями, обдумывая что-то.

– Возразить трудно, – наконец ответил Сильвестр. – Тебе, государю, виднее. Грех стяжательства погубил и храмовников, и короля, и главных палачей. По ложному обвинению казнили сотни людей. Спасаясь от гонений и смерти, храмовники разбрелись по свету. Но им удалось заранее вывезти из своего храма самое ценное. И вот в лето шесть тысяч семьсот девяносто седьмое на Русь, в Новогородщину, прибыли восемнадцать их кораблей. Да не простых – набойные мореходные насады, полные золотых монет и жемчуга. Среди несметных богатств, что они привезли, был небольшой кузовок. Но именно его храмовники оберегали пуще всего! В нем хранилось то самое серебро, что в свое время рыцари нашли в подземельях Храма Соломона. Часть этих находок они спрятали на тайном острове, а несколько штук привезли в наши земли. Русь православная надежно укрыла храмовников от латинянского папы. Встретил же корабли московский князь Юрий Данилович вместе с новгородским владыкой. Поклонились им храмовники и поднесли привезенное. Рыцарей приняли радушно. Решено было переправить их подальше от рубежей, в московскую Даниловскую обитель. Вот с того года и начала возвышаться Москва над другими русскими городами. Разве что Новгород не отставал. Но то не соперничество было, а дружба.

– Как это? – удивился Иван. – Новгородцы москвичей никогда не жаловали…

– И опять возразить мне тебе, государь, затруднительно, – ответил Сильвестр. – Семье твоей новгородцы немало хлопот доставляли. Не любили они москвичей. Кроме, пожалуй, именно князя Юрия Даниловича – того принимали охотно. Да и сам московский князь спустя пятнадцать лет уступил Москву брату и отправился жить в Новгород.

– Сложил с себя титул? – нахмурился Иван.

– Нет, государь. Юрий остался великим князем. Защищал подданных от свейского короля и даже мир с ним заключил от имени Новгорода. Литву окаянную, что вечно набеги на земли его делала, прогонял успешно. Выстроил крепость Орешек, покорил своенравный Устюг. Много дел на благо новгородцам совершил.

– Удачлив был князь, – обронил Иван.

– Неспроста, государь. Ведь у него были помощники – верные, послушные, наделенные небывалыми силами.

– Где же таких сыскать… – хмыкнул царь. – Разве что ангелов призвать на помощь.

– А хоть бы и ангелов, – неожиданно согласился иерей и похлопал по принесенной им книге.

Иван озадаченно взглянул на него.

– Рассказывай. Вижу, что вещица старинная.

– Посмотри сам, – пододвинул ее Сильвестр.

Иван взял увесистый фолиант, с любопытством раскрыл. Вгляделся в незнакомые буквы, испещрившие тонкий пергамент первой страницы. Не латынь и не греческий. Точно не восточные письмена.

Царь вопросительно поднял глаза на Сильвестра.

Иерей пояснил:

– Книгу эту привезла твоему деду Ивану среди остального приданого Софья Фоминична. Приданое было поистине велико – но не золотом и украшениями, которых тоже имелось в избытке.

Больше всего византийская твоя бабка дорожила привезенными в Москву книгами и рукописями. Убоявшись пожаров… – Сильвестр вздохнул, вспомнив последний, – великая княгиня повелела схоронить их в подклети храма Рождества Богородицы. При отце твоем, Василии, латинские и греческие книги переводил Максим Грек, и иудейские на русский язык переклали многие.

Но вот эту… – иерей развел руками. – Языка же этого никто не знает. Мы лишь допускаем, что это ни что иное, как енохианский язык.

– Вот как? – удивился Иван. – Ангельский язык…

Однако увиденное дальше слегка разочаровало его. Незатейливые рисунки невиданных цветов, с крупными сердцевинами и мелкими лепестками, странные ягоды и чудной формы листья, напоминавшие папоротник. Впрочем, попадались и знакомые растения – васильки и ромашки, но тоже изображенные так, что с первого взгляда узнать трудно.

– Знахарская вещь? – с усмешкой спросил царь, листая страницы. – Чтобы зелья варить ядовитые, приворотные, отворотные?

Сильвестр покачал головой.

– Ты слишком поспешен в суждениях, государь.

Перелистнув пару страниц, Иван вздрогнул.

Изумленно подняв брови, он посмотрел на иерея.

– Это… и есть – серебро?

Сильвестр кивнул.

– Так назвали эти вещицы латиняне. Хотя к серебру фигурки не имеют никакого отношения. Ты и сам, государь, знаешь – это нечто другое. Но ни монахи-рыцари, ни мы, православные, ни другие посвященные – никто не может сказать, что же это такое. Известна лишь чудодейственность предметов, но далеко не всех. Енохианские записи, возможно, сообщают многое… Но нет никого, кто смог бы прочесть их. Священники Византии и латиняне Рима часто платили за познание дорогую цену – силу и свойства фигурок приходилось изучать, рискуя собой. То, что удалось им узнать, записали вот тут, под рисунками, на своих языках. Смотри, возле некоторых исчерканы все поля, и даже между енохианских строк втиснуты греческие и латинские буквы.

– Но кто же написал саму книгу? – Иван удивленно посмотрел на иерея.

Сильвестр пожал плечами.

– Кто бы он ни был, среди прочих загадок он поместил на страницах множество изображений предметов и явно о них знал многое. Православное духовенство продолжило изучение фигурок.

Но тайну разгадать пока не удалось никому. Нет и единого мнения о природе этих вещиц. Стяжатели-иосифляне объявили их «игрушками сатаны», «бесовскими зверушками». Возможно, что-то попрятали по своим монастырям и соборам, якобы заключили под стражу, на вечное хранение. Но преподобный Нил Сорский неустанно уличал их в лукавстве – не от соблазна уберечь людей они захотели, а сами пожелали тайно владеть. Фигурки же эти – подарок от Господа, через ангелов людям переданный. Человек может использовать Божий подарок как во благо себе и другим, так и во вред. Задача духовенства лишь в наставлении, помощи, направлении. Ты по юной вспыльчивости творил Медведем зло, а отец твой Василий обращал его на благо.

* * *

Внимательно слушая иерея, Иван перелистывал тонкие пергаментные страницы. И хотя он не был согласен со словами Сильвестра о зле – разве истребление бунтовщиков может считаться таковым? – откровенность и смелость старика пришлись ему по нраву. Мало кто решался так общаться с царем.

Молодой царь пристально разглядывал нарисованные предметы.

– Их тут десятки! – восхищенно воскликнул он. – А вот и мой Медведь!

– «Обладающий им повелевает животными», – перевел иерей краткую подпись под рисунком, в который уперся палец Ивана. – Как видишь, государь, этот предмет не слишком интересовал изыскателей.

– А вот эти стрелки указывают на полезную совокупность, – продолжал Сильвестр, показывая на тонкие разноцветные линии, соединявшие разные изображения. – Твой Медведь не у дел вовсе, а вот эта бестия – отмечена как важная и объединена с другими.

Иван с любопытством посмотрел на рисунок неведомого ему животного – тонконогого, как лошадь, но с длинной змеиной шеей и головой оленя, где вместо ветвистых рогов торчали странные наросты.

Сильвестр пояснил:

– Это африканская тварь. У кого во владении такая фигурка, повелевает всем, что растет из земли. Может выращивать злаки – сколько ему будет потребно, за кратчайшие сроки.

– Пожалуй, не нужны станут холопы на полях, – засмеялся Иван. – Впрочем, их тогда в войско – прокормить-то хватит всех!

Царь прочертил пальцем к другой фигурке, соединенной с повелителем растений синей линией.

– Ну а эта? – поднял глаза на иерея.

– С Тигром в руке тебе откроются земные недра, и ты увидишь золотые самородки и нити на любой глубине.

– Петух? – провел Иван по другой синей линии.

– Не ошибиться в выборе, угадать причину, почувствовать правильное решение. Эту фигурку ценят мастеровые и разного рода добытчики.

Царь задумался.

– Получается, имей кто-нибудь вот это чудище длинношеее, Петуха да Тигра к нему в придачу – будет жить себе припеваючи? Сыт да богат?

– Так, да не так, – покачал головой Сильвестр. – За каждое чудо приходится страдать. Чем чаще обращаешься к силе фигурок, тем больше изнуряешь себя. А возжелавший обладать несколькими вещицами разом, как правило, обречен на падучую и скорую смерть.

Иван перевернул страницу.

Сильвестр указал на фигурку раскрывшего хвост Павлина.

– Вот это уберегает от стрел. А хранится эта райская птичка не так уж далеко – в Кирилло-Белозерске. В том самом монастыре, куда твой отец ездил молиться о даровании ему наследника.

– Постой-ка, старик! – Иван отложил книгу и взволнованно прошелся вдоль лавки. – Выходит, не у одних новгородцев хранится это серебро?

– Конечно, нет. Ведь князь Юрий Данилович не одним золотом поднимал княжество Московское.

Другое дело, что теперь следы многих предметов утеряны. Ведь за минувшие столетия вещицы где только не побывали. Монастыри открываются или приходят в запустение, настоятели меняются, случаются и войны, пожары. Иной раз достаточно человеческого искушения – бывали и хищение, и подлоги.

Предметы давно разошлись по разным землям.

То, что хранилось новгородцами, теперь в Москве, и наоборот. А что-то спрятано в Европе, Новом Свете и Азии. По слухам, у казанцев в главной мечети что-то припрятано…

Глаза Ивана сузились, губы плотно сжались.

– Так вот я эти слухи и проверю! – решительно произнес он, снова хватая книгу. – Негоже без дела лежать серебру! Поеду в Кириллов, получу от чернецов райскую птицу. И тогда – на Казань!

Силясь унять накатившее возбуждение, обхватил себя руками за плечи.

Сильвестр помолчал, испытующе глядя на царя.

– Получить фигурки непросто. В Кириллове тебе не откажут – монастырь этот духовный оплот нестяжателей. Но помни об осторожности, государь! За вещицами ведется непрерывная охота. Войны, расколы измены, бунты – порой лишь следствия чьей-то игры, поиска или находки подобных вещиц.

– Думаешь, и вчерашний бунт не пожаром вызван?

Иерей кивнул:

– У того, кто подстрекал толпу, вполне могла быть цель – воспользоваться беспорядком, проникнуть во дворец и попытаться найти предмет.

– Здесь, в Воробьеве? – изумился царь. – Выходит, знают, что он всегда при мне? Был…

Сильвестр пожал плечами.

– В Москве, думаю, все соборы и кремлевские палаты уже обысканы. Но если науськивали толпу на твой дворец, значит, хотели и тут поискать.

Могли Медведя твоего отнять.

– Что предлагаешь, старик?

Сильвестр поднялся и строго сказал:

– Молиться.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…

Юрий Бурносов
Революция. Книга первая

Японский городовой

Глава первая
Меч и трость

Ночь опустилась. Все тихо: ни криков, ни шума…

Дремлет Царевич, гнетет Его горькая дума:

«Боже, за что посылаешь мне эти страданья?

В путь я пустился с горячею жаждою знанья:

Новые страны увидеть и нравы чужие…

О, неужели в поля не вернусь я родные?

Ты мои помыслы видишь, о праведный Боже!

Зла никому я не сделал… За что же, за что же?»

Алексей Апухтин

– Дяденька Афанасий, а правда, что у японцев рылы желтые? – спрашивал молодой марсовый полуброненосного фрегата «Память Азова» Сенька Котов.

Матрос первой статьи Афанасий Попов отвечать не спешил: обстоятельно выколотил червей из сухаря, осмотрел его, откусил и, вкусно хрустя, сказал:

– Не то чтобы совсем желтые. Всякие попадаются. Есть что и почти как у тебя рыло. Но, само собой, желтее, чем у любого православного. Потому что японец от облизьяны произошел, и душа в нем – ровно как пар.

– Нешто в самом деле от облизьяны? – усомнился Сенька.

– Ну. Да вот придем в порт, сам увидишь. Облизьяна и есть: глазки узенькие, усы еле-еле растут, сами меленькие, только что хвоста нету.

– У облизьян тоже не у всех хвост имеется. Вот я видал в зверинце чимпанзю, так у той хвоста не приделано, – сказал сигнальщик Винничук.

– А может, японцы его в портках прячут, – предположил Сенька.

– Может, и так. А может, и эдак, – не стал с ними спорить Попов. – Придем в Нагасаки, сам и посмотришь.

– Какие же у них названия богомерзкие, однако, – покачал головой Винничук. – Нагасаки…

Попов аккуратно вытащил из дырки в сухаре еще одного, не замеченного раньше червяка, придавил ногтями и бросил на пол.

– Поди, царь-то червятину не ест, – злобно сказал молчавший до сей поры матрос Еропка Дугин.

– Чего царь ест, не твое с нами дело, – спокойно отвечал Попов. – Царь, он, чай, один. Тебя, Еропка, не обожрет, поди. Да и всяко не угонится.

«Азовцы» засмеялись. Дугин махнул рукой и принялся пересчитывать монеты, бережно хранимые им в специальном холщовом мешочке. Попов же продолжал, очищая теперь крупную луковицу:

– Червячок в сухарике – не страшно. Он чистый, хлебушек снедает, как и мы, грешные. Вот когда я на «Палладе» сюда, к японцам, плавал с Иван Семенычем Унковским, царствие ему небесное… Вот тогда сухарики были не дай господь, да еще и подмокнут порой. На палубе, бывалоча, разложим их сушить… Адмирал Путятин подойдет – тоже с нами плыл, царствие ему небесное – и спросит: «Что, братцы, сушим?!» Сушим, говорим, ваше превосходительство, как не сушить! Господин писатель Гончаров, говорят, очень завлекательно это плавание потом в своей книжице описал. Может, и про меня там есть. Как домой вернусь, всенепременно куплю.

С этими словами матрос первой статьи аппетитно захрустел луковицей.

* * *

Полуброненосный фрегат «Память Азова», всего лишь без малого три года назад спущенный на воду со стапелей Балтийского завода, вошел в бухту Нагасаки 5 апреля 1891 года. Двадцатидвухлетний цесаревич Николай стоял на кормовом мостике и задумчиво гладил пальцами двуглавого орла, в качестве украшения прикрепленного к компасу. Внизу, на палубе, порыкивала в клетке пантера и бродили туда-сюда два слоненка, прикованные цепями, словно кандальники: это была лишь часть дорожных приобретений и подарков из Индии и Сиама.

Длинную бухту, вытянувшуюся с юго-запада на северо-восток, цесаревич нашел весьма красивой. Однако его глаз куда более радовали российские корабли, вставшие на рейд Нагасаки в связи с прибытием «Памяти Азова»; а собралась тут значительная часть Тихоокеанской эскадры, начиная с крейсеров «Владимир Мономах» и «Адмирал Нахимов» и заканчивая пароходами Добровольного флота. К кораблям уже устремились сотни японских лодчонок разного размера – местные жители везли товары на продажу.

Рядом с Николаем что-то лихорадочно записывал в блокнот князь Эспер Эсперович Ухтомский – поэт, журналист и издатель. Ухтомский собирался по возвращении издать печатный труд о плавании фрегата. Цесаревич и сам понемногу заносил в дневник впечатления от путешествия, а их хватало. Чего стоила хотя бы встреча в греческом Пирее с дорогой крестной – королевой эллинов Ольгой, прибывшей на корабль с королем Георгом. Тогда в число офицеров фрегата был включен принц Георгий Греческий, который стал Николаю верным товарищем и конфидентом во всех затеях, порой весьма авантюрных.

В Египте они взбирались на пирамиды фараонов – весьма утомительное и скучное занятие, кстати сказать. Фараоны строили долговечно, но некрасиво и бессмысленно, то ли дело Исаакиевский собор, к примеру.

К тому же именно из-за египетских похождений пришлось отправить домой Жоржа – так цесаревич звал своего брата, великого князя Георгия Александровича. Жорж был сам виноват: вначале закрутил амор с красавицей итальянкой и катал ее по рейду на шустром паровом катере, отчего братца и продуло. А после поездки к пирамидам он еще и поспал на сквозняке у окна… Потому в Индии охотиться на слонов и аллигаторов пришлось уже без захворавшего Жоржа, который уплыл домой на «Адмирале Корнилове»[31]31
  Тело Георгия Александровича было обнаружено на окраине грузинского поселка Абастуман, где он лечился, в 1899 году не менее чем через несколько часов после наступления смерти. Официальным расследованием так и не было установлено, при каких обстоятельствах наступила смерть и как он провел последние часы своей жизни, что было весьма необычно, учитывая титул и статус покойного. Есть любопытная информация, что именно за причастность к убийству Георгия Александровича большевиками (!) в 1918 году был казнен князь Багратион-Мухранский, наследник грузинских царей


[Закрыть].

А жаль, ведь Жорж так много пропустил! Представления с цейлонскими слонами в Коломбо, еще одна охота на крокодилов, теперь уже в голландской Батавии, пересечение экватора, когда всех новичков насильно брили и купали в парусиновом бассейне… Правда, цесаревичу и принцу Георгию Греческому (которого Николай называл Джорджи, почти как брата) окунуться в бассейн не пришлось, хотя адмирал Дубасов очень хитро на них смотрел, и Николай уже испугался, что сей участи и ему не избежать.

Да, путешествие выдалось крайне веселым. А пребывание в Японии обещало быть еще веселее – по крайней мере так надеялся цесаревич, недавно дочитавший весьма пикантный роман Пьера Лоти «Мадам Хризантема» о прелестях японского «временного брака». О них же не раз говорили и офицеры с «Памяти Азова» и «Мономаха», даже командир фрегата, капитан первого ранга Николай Николаевич Ломен на несколько смущенные вопросы цесаревича отвечал с неизменной улыбкой знатока. Советов, впрочем, напрямую не давал…

– Нико, – сказал подошедший принц Георгий, – я только что говорил с лейтенантом Ивановым-двенадцатым. Не поверишь, он тоже собирается заключить брак по контракту. Вот флотские офицеры… Их, по-моему, уже человек сто пятьдесят таковых.

– Что можно флотскому лейтенанту, не всегда разрешено наследнику престола, – ответил Николай. – Еще и Страстная неделя на носу…

Принц засмеялся:

– Нико, уволь! Ты не у своей крестной. Никто ничего и не узнает.

– Легко говорить. Ты не представляешь, Джорджи, сколько здесь ушей и глаз. Потом это просочится в печать, и папенька устроит мне такое… Полагаю, тебе тоже достанется на орехи.

– Как это говорится у вас? Видит око, да зуб неймет? – уточнил принц и еще пуще рассмеялся. К нему присоединился и цесаревич, отчего князь Ухтомский с интересом покосился на веселящихся молодых людей, не переставая между тем писать в блокнот.

– Ладно, поживем – увидим, – заключил принц, положив руку на плечо цесаревичу. – Возможно, и насчет Страстной недели что-нибудь придумаем.

В самом деле, с местными «мадам Хризантемами» ничего не вышло – это оказалось бы совсем из рук вон, и Георгию пришлось двоюродного брата поддержать, о чем оба весьма горевали.

В остальном же Николай старался ни в чем себе не отказывать. Он вначале с отвращением, а потом с удовольствием поедал японские блюда из сырой рыбы и морских тварей, квашеного риса, из водорослей, пахнущих йодом… Посещал чайные домики, неожиданно обнаружив, что японские гейши – совсем не то, что он полагал ранее. Пил саке и скучал по шампанскому, говоря принцу Георгию:

– Эх, Джорджи, вот погоди, вернемся домой, свожу я тебя на учения в Красное Село. Знаешь, что такое пить «до волков»?

– Не знаю, – улыбался грек.

– Представь: раздеваемся мы догола и выскакиваем таким манером на мороз, а там уже буфетчик заготовил нам лохань с шампанским!

– Но оно ведь, полагаю, замерзнет?

– Не успевает, Джорджи, не успевает замерзнуть! Господа гвардейцы быстро хлебают его прямо из лохани, да притом еще и воют по-волчьи.

– Это несколько дикий обычай, – удивился принц. – Но мне нравится!

– Гвардия! – с непонятной греку гордостью сказал цесаревич. – Да не видал ты еще, как «локтями» пьют или «лестницей»! Не то, что этот… чай.

И он с отвращением осушил глиняный кувшинчик саке.

– Кампай! – радостно воскликнул принц.

* * *

Цуда Сандзо тоже пил саке. Но делал он это уже в другой день, притом грустно, сидя на большом круглом камне у обочины лесной тропинки к городу Оцу. С собой у немолодого уже полицейского было несколько кусочков тофу, перышки зеленого лука и колобок риса. Тем не менее есть ему не хотелось, поэтому Цуда задумчиво прихлебывал напиток, а рисовый колобок катал между пальцами свободной руки.

Русские корабли пришли в бухту Нагасаки и стояли там, словно дохлые черепахи, всплывшие на поверхность. Люди вокруг радовались, и Цуда сам читал в «Нити нити симбун»: «В Европе Россию можно сравнить с рыкающим львом или разгневанным слоном, тогда как на Востоке она подобна ручной овечке или спящей кошке… Те, которые думают, что Россия способна кусаться в Азии, как ядовитая змея, похожи на человека, боящегося тигровой шкуры потому только, что тигр – очень свирепое животное».

Однако Цуда не считал Россию ручной овечкой, хотя и не говорил этого вслух, боясь показаться глупым. Собственно, и говорить было некому: родных и друзей у Сандзо почти не осталось, и единственный, с кем он беседовал за последний день, был один молодой лодочник. Лодочник и сказал, что русские приплыли не просто так – они хотят обмануть императора и в трюмах своих огромных кораблей привезли мятежника Сайго Такамори[32]32
  Сайго Такамори – деятель революции 1867-68 гг. в Японии. В 1877 году возглавил мятеж самураев, который был подавлен. Был убит своим адъютантом в том же году, так что слухи о его возможном возвращении в Японию были абсолютно беспочвенными


[Закрыть].

Цуда прекрасно знал, кто таков мятежник Такамори. Служа в армии, он сражался против него и даже был легко ранен. А вот Такамори вроде бы погиб, получив тяжелую рану и, чтобы не достаться живым неприятелям, попросив одного из лейтенантов отрубить ему голову.

Но, если человек поднял мятеж, значит, у него нет самурайской чести.

А раз у него нет самурайской чести, что может помешать такому человеку притвориться убитым, сбежать за море, а после вернуться, спрятавшись на русском корабле, и поднять еще один мятеж при помощи иноземцев?

Ничего. Так сказал и лодочник. Эти слова запали глубоко в душу Цуда Сандзо, и поэтому он сидел, задумавшись и отпивая маленькими глотками холодный саке.

– Здравствуй, Цуда, – сказал кто-то мягким, вкрадчивым голосом.

Это оказался старик в залатанной одежонке, совсем стоптанных сандалиях-гэта, соломенном плаще. Голова его была повязана запачканным платком, а маленькая бородка дрожала от холода.

– Здравствуй, почтенный, – учтиво сказал Цуда. – Откуда ты знаешь мое имя и не хочешь ли поесть и выпить глоток саке? Правда, мне не на чем его разогреть.

– В холодную погоду даже холодное саке согревает…

Старик благодарно принял напиток и плотнее укутался в свой ветхий плащ.

– Так откуда ты знаешь меня, почтенный? – снова спросил Цуда. – Или ты не хочешь сказать? Или не можешь?

– Я знал твоих родителей, – ответил старик. – Ведь это они служили лекарями у князей Ига?

– Служили. Но…

– А ты прославился вместе с другими в сражениях с Такамори, предавшим микадо.

– Я не осмелился бы говорить так, – скромно сказал Цуда, хотя ему, несомненно, были приятны слова старика.

Совсем скоро они уже вдвоем допили остатки саке, доев и рис, и перышки лука, и тофу. На вопрос старика о том, что нового слышно в Оцу, полицейский рассказал все, что знал. Хотя новости в Оцу ожидались общеизвестные: приезд русского наследника, который должен встретиться там с принцем Арисугавой. Цуда знал об этом особенно много, потому что ему, в числе других стражей порядка, было приказано охранять проезд гостя по улочкам города.

– А ты слышал, что говорят о том, кто приехал с русскими? – спросил старик.

– Ты говоришь о мятежнике Такамори?!

После этих слов Цуда удивился сам себе: не так уж много он выпил саке, чтобы язык сделался таким болтливым. Разговор у них получается плохой, совсем не нужный… Этого старика он видит в первый раз; что, если старик пойдет отсюда к губернатору и отплатит доносом за добро?

Старика неплохо бы убить, решил Цуда, и еще более удивился, когда старик спокойно сказал:

– Не думай об этом, самурай. Сейчас я расскажу тебе все, и ты поймешь.

* * *

Цесаревич стоял у фальшборта и курил. Настроение у него было неважное, хотя официальные мероприятия и церемонии он вместе с принцем Георгием удачно разбавлял увеселительными: катался на рикше, покупал сувениры, посещал уже ставшие привычными чайные домики, записав затем в дневник: «Обитательницы чайных домиков – парчовые куклы в затканных золотом кимоно. Японская эротика утонченнее и чувственнее грубых предложений любви на европейских улицах».

А еще он сделал себе татуировку. Вообще-то в Японии это искусство было запрещено уже довольно давно, да и делали татуировки только люди низкородные, более того, ими даже клеймили преступников. Но Николай знал, что английские принцы Джордж и Альберт уже сделали себе татуировки во время визита в Йокогаму, поэтому не мог удержаться.

Разумеется, не смог не последовать примеру двоюродного брата и принц Георг. Поэтому на «Память Азова» тайным образом провели двух мастеров татуировки, и у цесаревича на правой руке появилось цветное изображение дракона с черным телом, желтыми рожками, красным брюхом и зелеными лапами.

Свежая татуировка болела – руку жгло, словно огнем, и доктор Рамбах отчитал Николая, сказав, что так можно остаться и вовсе одноруким. Однако угнетало цесаревича не это.

Визит на русское кладбище в Инаса не обещал ничего печального, кроме разве что скорбного зрелища могил своих соотечественников на чужбине. Пока искали старичка – хранителя кладбища с ключами от ворот, Николай попросту молодецки перелез через них. И лучше бы старичка не находили, потому что он посоветовал Николаю во время визита в Киото встретиться с тамошним отшельником, которому ведомо очень многое.

Совет чрезвычайно заинтересовал цесаревича. Он запомнил его и после официальных мероприятий – а встреча его жителями Киото была весьма радушной и красочной, как, впрочем, везде. Нашлось время для забав самого разного рода: в дневнике появилась запись: «Глаза просто разбегаются, такие чудеса видели мы. Видели стрельбу из лука и скачки в старинных костюмах… Были в форт-дворце Сиогуна… В девять отправились с Джорджи в чайный домик. Джорджи танцевал, вызывая визги смеха у гейш…»

Но затем, когда «визги смеха» прискучили Николаю, он попросил маркиза Ито сопроводить его к отшельнику и выступить в качестве переводчика. Маркиз, пожав плечами, согласился, но витиевато заметил, что «отшельник Теракуто – человек замкнутый, но, если Царственный путник пожелает его видеть, он к нему выйдет, если на то будет благословение Неба».

В одну из рощ вблизи Киото, где жил монах, вместе с цесаревичем и маркизом Ито отправился принц Георгий. Одетые в штатское, они добрались туда незамеченными. Долго искать отшельника не пришлось – он сидел под деревом и, казалось, ждал чего-то, уставившись в спускающиеся сумерки. Уже наклонившись к престарелому монаху поближе, Николай обнаружил, что тот совершенно слеп – глаза Теракуто закрывала плотная мутная пелена.

А потом монах заговорил. Речь его была не слишком долгой, но Николаю хватило. Цесаревич видел, как меняется в лице маркиз-переводчик, повторяя вслед за отшельником:

– Опасность витает над твоей главой, но смерть отступит и трость будет сильнее меча… И трость засияет блеском. Два венца суждены тебе: земной и небесный. Играют самоцветные камни на короне твоей, но слава мира проходит, и померкнут камни на земном венце, сияние же венца небесного пребудет вовеки. Великие скорби и потрясения ждут тебя и страну твою. На краю бездны цветут красивые цветы, но яд их тлетворен: дети рвутся к цветам и падают в бездну, если не слушают отца. Все будут против тебя… Ты принесешь жертву за весь свой народ, как искупитель за его безрассудства[33]33
  Пророчество отшельника дословно записано в дневниках маркиза Ито


[Закрыть]…

Монах замолчал.

Над головой неприятно кричали вечерние птицы, а Николай стоял, оцепенев.

– Послушайте, – нерешительно начал он, но Теракуто сделал странный жест, словно отталкивая от себя что-то, медленно повернулся и пошел среди деревьев, находя дорогу, уверенно, как зрячий. Цесаревич сделал шаг вслед, но Ито деликатно придержал его за локоть и сказал:

– Видимо, он сказал все, что считал нужным.

– Чушь какая-то, Ники, – убежденно заявил Георгий. – Трость, меч… Пойдем-ка лучше выпьем шампанского с феминами. Может, тут есть ресторанчик наподобие «Волги» в Нагасаки.

Но ресторанчик искать не стали, а настроение у Николая по-прежнему оставалось премерзостным. Он бросил в воду бухты окурок, взглянул на береговые огоньки – откуда-то издалека еле слышно доносилась писклявая японская музыка.