Текст книги "Этногенез 2. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Лариса Бортникова

Соавторы: Александр Зорич,Юрий Бурносов,Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Игорь Пронин,Дмитрий Колодан,Шимун Врочек,Елена Кондратьева,Александра Давыдова,Александр Сальников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 243 (всего у книги 308 страниц)

Я киваю знакомому тессерарию (кривые ноги) и легко взбегаю на дорожку, она идет по валу вдоль частокола по всему периметру лагеря. За время, что легион провел здесь, в летнем лагере, – а это пара месяцев как минимум, – в придачу к обычному частоколу легионеры выстроили сторожевые башенки. На них замерли часовые.

Эггин следует за мной.

Дорожка вдоль частокола вытоптана сотнями ног. Она твердая и удобно ложится под мои мягкие сапоги.

Эггин топает своими подкованными гвоздями калигами. Молодец префект. Не забывает, что сам когда-то был простым «мулом». А для «мула» главное – это ноги.

Мы идем по валу. Во рву по другую сторону частокола масляно блестит застоявшаяся вода. Ее немного.

Вал и частокол лагеря – священное место, как и главная площадь. За попытку пересечь вал легионера будут сечь кнутом, а в военное время – приговорят к смерти. Впрочем, самоволки, думаю, в легионе – обычное дело. Особенно когда рядом – такое.

Я иду. Потом останавливаюсь и смотрю. На расстоянии примерно сотни шагов от вала тянется импровизированный городок. Строения разного качества из местного леса, палатки и шатры. Там кипит жизнь. Чумазые детишки разного возраста гроздьями облепили дома, из открытых окон выкрашенного красным дома – лупанарий? – смотрит на меня раздетая девица. Рыжая, как вспышка от удара по голове. Бесстыдная. И красивая, несмотря на боевую раскраску. Золотые браслеты на запястьях.

Увидев нас с Эггином, девица насмешливо улыбается и посылает мне воздушный поцелуй. Жрица любви, ага. Я хмыкаю.

Да, лагеря легионов одинаковые по всем провинциям. Так и городки, которыми они обрастают, тоже не особо различаются.

Я вспоминаю, как мы с иудейским царевичем Иродом Антипой навещали публичный дом в Мавритании. Было весело. Боги, действительно было весело. Вот было же время…

Я машу «волчице» рукой. Эггин неодобрительно переступает за моей спиной – тяжелый и неуютный, как круглый камень. Лицо мраморное.

Эггин смотрит на рыжую «волчицу» в окне, и взгляд его тяжелый, как гроза. У меня ощущение, словно что-то произошло, а я не понял.

Рыжая посылает поцелуй – насмешливый, бесстыдный – префекту лагеря, но Эггин становится только мрачнее. Лицо почти черное, дурная кровь. Он что, знаком с ней?

– Кто это? – говорю я. – Ты ее знаешь?

– Какая-то шлюха, – бурчит он и отворачивается.

У нее полные темные губы.

– Красивая, – говорю я.

Префект дергается, словно от удара. Да, Гай, умеешь ты заводить друзей, думаю я. Я даже спиной чувствую, как он меня ненавидит. Из-за шлюхи? Смешно.

Идем дальше. Рыжая «волчица» остается в окне позади.

* * *

Через открытое окно врывается ветер, обдувает мокрое от пота лицо. Она стоит в проеме окна и глядит туда, куда ушли эти двое.

– Вернись в постель, – просит центурион.

Тит тянет руку, заросшую темным волосом, в шрамах. Когда ты дерешься в строю, твою правую руку постоянно задевают. Шрам на шраме, плюнуть некуда.

От этого рука кажется бугристой и неровной. Грубой. Особенно рядом с ее гладкой кожей.

– Или прикройся, что ли, – добавляет он, понимая, что говорит лишнее.

– Ты ревнуешь?

Тит поднимает брови. Хороший вопрос. Если она про префекта-м-мать-Эггина, то да – он уже не ревнует. Хотя холодок в брюхе все еще остался.

– Немного.

– Кто это? – спрашивает она.

Стоит перед ним, и кажется, что воздух вокруг нее плавится. «Рыжая, – думает он. – Красивая. Рыжие – они все красивые». Тит дергает щекой, поднимает голову, разминает шею медленными движениями – щелк, щелк. Позвонки встают на место. А вот сердце – не совсем.

– Тот, кому ты посылала поцелуи? – спрашивает центурион. Что ты со мной делаешь, рыжая? – Не надейся, не твоего полета птица.

– Посмотрим.

Скулы каменеют. Кажется, все лицо сводит. Тит Волтумий, старший центурион, дергает щекой, откидывается к стене. Он обнажен, сидит, закрывшись одеялом по пояс. Голые ноги стоят на холодном полу. Постель под одеялом все еще хранит тепло ее тела. Когда-то она дарила это тепло и Эггину. Тит сжимает кулаки.

– Симпатичный, – говорит она, словно не замечая его гнева. – Кто это?

Молчание. Проклятое Тифоном молчание. Надо отвечать.

– Новый легат, – говорит Тит нехотя. «Мне сорок три года, – думает он. – А мной вертит какая-то… какая-то шлюха… стоп».

Рыжая поворачивается. Губы манят. Глаза подведены темной краской, размазавшейся от пота и поцелуев. Так она еще красивей.

– А ты не должен его поприветствовать?

– Я все еще в Ализоне, если помнишь, – говорит Тит. – И буду там до завтра. У меня раненые.

– Ты оставил раненых ради «волчицы»?

Она насмешливо улыбается. Боги, за что? Центурион ненавидит в этот момент ее губы и готов за них убить любого. Рыжая. Моя, моя.

Раненых… Его окатывает стыдом, горячим, как смола. Лицо пылает. Уши пылают.

– Да, – говорит старший центурион. – Да.

Он откидывает одеяло – резко. Встает. Где она? Находит свою одежду, начинает одеваться. Чувствует спиной, что она смотрит на него.

– Что ты делаешь? – говорит она, когда он затягивает поверх туники ремень с кинжалом. Рукоять больно бьет по его бедру.

Проклятье! Вспышка ярости на мгновение его ослепляет. «Да что со мной?!» – думает он. Комната вокруг сжимается и разжимается, словно желудок огромного животного. «И мы внутри».

– Ты напомнила мне о моем долге, – говорит Тит. – Отлично. Я говорю: спасибо. Мне нужно идти.

Рыжая подходит – медленно, как убийственная кошка. «Если она сейчас вырвет мне сердце из груди, я буду только рад, – думает центурион. – К Ахерону все. Мне нужны мои „мулы“. Там я на своем месте. Там, а не здесь».

Комната лупанария довольно большая. У рыжей свои привилегии. Она вдруг оказывается рядом с ним, с медленной тягучей ленцой в движениях бедер – большая опасная кошка, – от ее близости у центуриона бежит озноб по спине. Затылок сводит.

Он застывает. Она проводит ладонями по его коротко стриженной макушке. Медленно, играючи. От бешеного приступа наслаждения Тит выгибает шею. «Я огромный и угловатый. Грубый. Что она во мне нашла? Зачем я ей нужен?»

Рыжая пригибается всем телом, поднимается на цыпочки – чтобы почти коснуться губами его правого уха и выдохнуть:

– Останься.

Мир взрывается. Огненно-красное. Темное. Блеск.

Тит мгновенно оборачивается – так быстро, что она не успевает среагировать. Миг – и он уже держит ее в объятиях, стискивает, под ладонью гладкая бархатистая кожа. Кажется, что грубая жесткая ладонь Тита тонет в этой мягкости и соблазне. У него сводит скулы, мышцы шеи сводит так, что болит все тело.

– Мой, – говорит рыжая тягуче и гортанно. Глаза ее темные и глубокие, как мрак подземного мира. Победно мерцают. – Мой.

За окном раздается тоскливый медный звук войсковой трубы.

Глава 10
Семнадцатый

В атриуме моей палатки – в том месте, где в обычном доме находится бассейн для дождевой воды, – возвышается небольшой стол из черного дерева. На нем полчаса назад был мой завтрак. А сейчас там стоит бронзовая ванночка для масла, рядом лежат на чистом полотне сверкающие бритвы, кусачки для ногтей, бронзовые ножницы и щипцы для завивки волос. Выглядит зловеще.

Я слышу бряканье металла. Толстый сицилиец, глава легионных цирюльников, любовно протирает инструменты. Словно собрался как минимум меня вскрывать. Для бальзамирования, ага.

Раб приносит и ставит на стол большую чашу с горячей водой. Над ней поднимается пар. Изгибается, плывет… Прохладно здесь с утра, в вашей Германии.

Я потираю ладонью подбородок и шею. Колется. Зарос легат. Горячая вода нужна, чтобы распарить кожу, – цирюльник опускает туда полотенца, которые приложит затем к моему лицу. А масло… Масло необходимо, чтобы на моем лице осталось немного кожи – после того, как по нему пройдется лезвие бритвы.

Масло. Иначе лезвие не скользит.

– Доброе утро, префект, – говорю я. – Как спалось?

Эггин оглядывается, словно никогда здесь не был.

– Легат, – резко кивает он.

– Располагайтесь, префект. Нам нужно поговорить.

Цирюльник достает полотенце из чаши с горячей водой, отжимает его – руки у него становятся красные, словно обваренные, – и прикладывает к моей щеке. Ох! Горячо.

Пока цирюльник отжимает другое полотенце, я смотрю на Эггина. Щека нагревается.

– У нас с вами возникли… некоторые разногласия, префект, – говорю я.

Эггин глядит исподлобья.

– Разве? – говорит он желчно. – Я не заметил.

Даже так? Как с вами трудно. Цирюльник собирается приложить следующий компресс, тянет руку… Я отстраняю. Цирюльник смотрит удивленно. Я снимаю прежнее, уже почти остывшее полотенце и встаю.

– Позже, – говорю я и вручаю мокрый ком цирюльнику.

Тот вздергивает брови, кланяется и выходит из палатки.

Эггин с интересом смотрит на происходящее, но ничего не говорит. Когда клапан палатки закрывается, я поворачиваюсь к префекту.

– А теперь прямо. С кем должен был встретиться Луций? Там, в лесу?

Эггин пожимает плечами. Мне откуда знать, мол. Хорошо, зайдем с другой стороны.

– Но что-то вы знаете?

Префект опять пожимает плечами:

– Я не интересовался делами легата. Это его дело, чем он занимался и что делал в том лесу. Но мне жаль, что он погиб – так глупо. И еще сильнее жаль, что он угробил вместе с собой девятнадцать отличных солдат.

Что там сказала Туснельда? «Твой брат – великий человек. Все германцы так думать». Так вот, «римляне так не думать». Я говорю:

– Вам не нравился Луций, префект. Я это вижу. Почему?

Молчание.

– Префект?

– Ваш брат слишком любил варваров, – говорит Эггин наконец.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Слишком, – повторяет префект лагеря.

И я не могу понять – то ли он издевается, то ли префекта на самом деле это задевало. Проклятье, как все сложно. Другая страна, другие люди…

В воздухе плывет пар, поднимающийся от чаши с водой. Изгибается… течет, как некий призрачный зверь.

На большие игры в Рим привозят животных – чем экзотичнее, тем лучше.

Однажды привезли белого медведя. Настоящее чудо. Говорят, такие звери водятся где-то очень далеко – на самом севере, в местах, где круглый год лежит снег. Там никогда не заходит солнце, а если заходит, то не возвращается обратно годами. И там живут эти медведи – огромные, гораздо больше наших, бурых.

Длинное вытянутое тело. Желтая свалявшаяся шерсть. И совершенно жуткая морда. Говорят, те, кто его видел, этого медведя с белой шкурой, испытали самый жуткий страх в своей жизни…

Я хмыкаю. Смешно. Видимо, там, за Ахероном, обитают только германцы и белые медведи.

Интересно, что подумал белый медведь, когда его привезли в Рим? Слишком тут жарко? Или – что это за фигня вокруг меня творится?

«Действительно, – думаю я. – Что это за фигня вокруг меня творится?»

– Мой брат… Луций. Я слышал, его называли Любителем Варваров, – говорю я. – Что это значит?

Другими словами: «Брал мой брат взятки или нет?» Я хочу знать.

Эггин некоторое время рассматривает меня так, словно это я – белый медведь, привезенный в Рим на большие игры. И, кроме своей клетки, ни хрена в Риме не видел.

– Понятия не имею, – говорит он. – Я простой солдат, где мне размышлять о высоких материях…

…Рыжая «волчица» в окне лупанария. Высокие материи, ага, ага.

– А если попробовать?

Эггин усмехается уголками губ.

– Думаете, его так прозвали за любовь к варварам? Думаете, ваш брат понимал и ценил гемов? Тифону в задницу железный гвоздь! Конечно нет. Любил ли он варваров? Ага. – Префект ухмыляется. – Кого-то из них и любил, да.

– Что вы имеете в виду, префект?

– Как вы все-таки молоды, легат, – говорит Эггин. – Хотя, возможно, это чересчур сложно для гражданского…

Меня только что обозвали «мальчишкой» и «дураком». Забавное утро, ничего не скажешь.

– Мы отклонились от темы, – говорю я.

– Как бы вам объяснить, легат… Ваш брат Луций любил не самих варваров…

– А кого?

Пауза. И тут я понимаю: кого. Но все равно позволяю Эггину ударить первым. Он прав: я мальчишка и дурак. И еще – белый медведь, впервые оказавшийся в Риме. Как я раньше не догадался…

– А их женщин, – говорит Эггин. – А в последнее время – одну женщину. Та девчонка… как ее? Туснельда.

Туснельда, думаю я. Во мне нет ни злости, ни особого удивления – Луций и германка, почему бы и нет? Мой брат – необыкновенный человек, Туснельда – прекрасна. Будь все проклято, думаю я. Тифон стоглавый… чтоб тебя…

Я молчу.

Над головой Эггина медленно изгибается дым от курильниц. Я чувствую запах горящих благовоний. Мирра и сандал. Ладан и дохлые комары.

Ты смотри. Отомстил мне префект за рыжую «волчицу» в том окне. Отыгрался.

– Спасибо, префект, за откровенность. Еще вопрос: у моего брата здесь были враги?

…Когда префект уходит, я некоторое время сижу без движения, глядя перед собой. Думаю.

Луций и Туснельда. Мой серьезный старший брат и – юная германка. Интересное сочетание. Мне трудно представить их вместе. Возможно, потому… Я сжимаю зубы, качаю головой. Надо же, не ожидал от себя.

Возможно, потому, что совсем не хочу этого представлять.

* * *

Пасмурно. Серые ряды палаток. Утренняя суета. Легион готовится к торжественному построению.

Я иду, завернувшись в плащ и ежась от сырости. Мне нужно прогуляться – слишком много мыслей. Ветер в лицо обычно помогает.

Очередь выстроилась к цирюльнику. «Мулы» перетаптываются, болтают, смеются. Перед цирюльником на складном стуле сидит здоровенный «мул» с выбритой налысо головой, в темной тунике. Лицо резкое и недовольное. Вокруг шеи солдата обернуто покрывало – некогда белое, сейчас в желтовато-зеленых пятнах оливкового масла.

Цирюльник берет бритву, бесцеремонно хватает солдата за лоб, наклоняет ему голову – и ведет лезвием по щеке. С неким оттенком страсти. Словно хочет зарезать, но пока только примеривается…

Солдаты, стоящие в очереди, переступают с ноги на ногу и смеются. Самоубийцы.

Ветер треплет край покрывала.

Цирюльник быстрыми привычными движениями соскабливает щетину с солдатской щеки, вытирает лезвие о покрывало. Снова прицеливается…

Я иду. Солдаты при виде меня вытягиваются, затихают…

– Вольно, – говорю я. – Продолжайте, продолжайте.

У костра один солдат бреет другого. Сокращение расходов. Тоже верно – цирюльник стоит денег. Рядом на очаге хлюпает и шумит в медном котелке пшеничная каша. Контубернии – палатки по восемь человек – готовятся к завтраку.

Иду к главной площади лагеря.

Порыв ветра доносит до меня запах пригоревшей каши. Кто-то явно зазевался. Где-то вдалеке кричит центурион, сгоняя новобранцев на утреннюю разминку…

Я иду вдоль рядов палаток. Ветер рвет натянутую плотную ткань. Завидев меня, «мулы» вытягиваются по струнке, салютуют. Складные стулья вокруг костра, на огне булькает медный котелок.

Один из легионеров, высокий и крепкий, с коротким ежиком, при моем приближении вскакивает. Он кажется мне смутно знакомым…

– Легат! – слышу я голос. Поворачиваю голову… ага, теперь я его узнаю.

Точно. Это один из людей Тита Волтумия, тот самый громогласный хвастун и любитель похабных шуток. Как его? Секст Победитель?

– Легионер Секст, – говорю я, с удовольствием глядя на статного, подтянутого солдата. – Как твои дела, воин?

– Все отлично, господин. Спасибо!

– А Тит… – говорю я и тут вспоминаю. Конечно. Я приказал Титу Волтумию остаться в городе, чтобы он все время был у меня под рукой.

– Он в городе, легат, – отвечает Секст.

– Как раненые?

– Вашими молитвами, легат. К ним приходил медик. Спасибо вам!

Я киваю.

– Хорошо, Секст. Увидимся на плацу. – Я подмигиваю и иду.

За моей спиной затихает восторженный шепот. В отличие от младших командиров, легатам позволено легкое панибратство с воинами.

Возвращаюсь в палатку командира легиона. До торжественного построения остается полчаса…

Главный над цирюльниками успел задремать. Когда я вхожу, он вскакивает. Толстый, смешной.

– Что ж, – говорю я, сажусь на стул. – Легатом я уже стал. А теперь сделайте меня красивым легатом.

* * *

Три часа утра. Моросит мелкий противный дождик.

Ровные ряды манипул. Легион выстроен на санктум принципум – главной площади лагеря. Общее построение по когортам и центуриям – легионеры стоят молча, центурионы по краям. Ветер с треском треплет алые знамена когорт и шевелит конский волос на гребнях центурионов.

Священный орел легиона реет над головами – древко в руках аквалифера, орлоносца. Суровое лицо, шрам на левой щеке. Немигающий, застывший взгляд. Львиный оскал на его шлеме. С длинного желтого клыка мертвого льва срывается капля и летит вниз. Когда она пролетает мимо лица, аквалифер моргает…

Бульк! Капля разбивается у его ног.

– Воины! – Мой голос разносится над площадью, над круглыми шлемами солдат, над орлом, раскинувшим крылья в пасмурно-сером небе…

Трепещут, как живые, алые вексиллы, застыли неподвижно золотые значки когорт. Имаго – лик императора Августа на золотом фоне – смотрит бесстрастно, как и положено живому богу. Ровные квадраты когорт и манипул. Неподвижные лица солдат. Тысячи глаз смотрят прямо на меня. Очень, очень торжественный момент.

– Воины! – повторяю я, поднимаю правую руку.

Я стою на возвышении – трибуне – выпрямившись. Справа и слева от меня мои офицеры и слегка отдельно – префект лагеря Эггин, зараза эдакая. Лица квадратные. Морды кирпичом. Эггин хмурится.

Жрецы-гаруспики поставили походный алтарь, выстроились рядом. Самый тощий из жрецов держит на привязи белую овцу, другой, чуть потолще, – черного петуха. Белая, как снег, овца предназначена Гению легиона, она одурманена травой с сонным настоем; петуха же просто держат за шею – никуда не денешься. В опущенной руке главного из гаруспиков – священный нож.

Слева жрецы-птицегадатели замерли у клеток с курами и тоже ожидают приказа начинать. У помощника в руке ведро с кормом.

Легионеры ждут.

В клетках для священных кур – они такие важные, словно их самих поназначали легатами направо и налево, – утренний форум. Квохтание. Куриные сенаторы обсуждают свои священно-куриные дела и плевать хотели на окружающих их гордых потомком Ромула.

Отлично. Один из лучших римских легионов ждет, что скажут гадания. Затаив дыхание, воины смотрят перед собой. Львы по храбрости и выучке, они трепещут… Судьба львов зависит от кур. Смешно.

– Воины! – говорю я в третий раз. – Мы начинаем гадание!

Поворачиваюсь и киваю жрецам: вперед. Главный дает знак помощнику, тот начинает раскидывать зерно морщинистой рукой.

Куры с удовольствием клюют корм. Не оторвать. Я почти физически чувствую облегченный вздох «мулов». Куры клюют корм, который дал им новый легат, – это хорошая примета.

Новый легат – это я. И с гаданием все чисто. Ну… почти. Если не считать того, что я заранее отправил двух рабов, приписанных к палатке претория, чтобы они набрали в лесу гусениц. Потолще и покрупнее. Мы с Метеллием нарубили их кусочками и смешали с зерном. Теперь кур от этой смеси за уши не оттащишь – даже если бы они у них были, эти уши.

Львов нужно накормить заранее и до отвала – так учил мой брат.

Главный жрец поднимает руки. Легион замер, солдаты перестали дышать. Если знамения благоприятные, все будет хорошо (и новый легат никого не съест), если плохие – лучше бы отложить любые дела на другое время.

В древности решающие сражения не раз переносились на другой день – только из-за плохого аппетита легионных кур.

Жрец чуть медлит, скашивает глаза. Я смотрю на него молча и упорно: давай, старик. Давай.

Жрец натыкается на мой взгляд, вздрагивает. Затем произносит дребезжащим старческим голосом:

– Священные куры охотно клюют корм. Боги благословляют Семнадцатый!

Пауза. Потом легионеры начинают кричать – разом, словно воздух взрывается. Тысячи глоток открываются одновременно. По ощущениям напоминает извержение вулкана.

– А-а-а-а! – это радость.

Я оглядываю свой легион. Солдаты довольны. Приметы отличные. Что ж… Раз курицы дали добро, думаю, можно начинать смотр…

* * *

Огромный луг на берегу Визургия служит учебным полигоном для «мулов». Марсово поле – германский вариант. Здесь проводятся строевые учения легионов.

У самого берега вкопаны деревянные столбы, к ним привязаны соломенные чучела. Это враг. На них «мулы» отрабатывают удары мечом.

Я слышу вопли центурионов, вижу, как бегут солдаты. Резкие крики. Это центурион гоняет «тиронов» – новобранцев. После трех месяцев начального обучения они станут «милитами», произнесут воинскую клятву, и их распределят по центуриям. Благословенный момент. Я видел такое в Мавритании. Во время церемонии посвящения, когда звучала клятва, бывшие тироны стояли с мокрыми глазами.

Пока же это время не пришло, они – «мясо», «зелень» и «вонючая подстилка для шелудивой собаки». Вся черная работа по легиону – это для них. Бедняги.

* * *

Начальная подготовка. Уверен, эти тироны уже пожалели, что поддались на уговоры вербовщика.

– Вы думаете, вы воины?! – орет центурион так, что брызги слюны долетают до последних рядов. – Нет, девочки! Вы – дерьмо! Запомните это! Вы подстилка для козлов! Вы – потные вонючие обмотки последнего паршивого раба!

Новобранцы стоят, боясь лишний раз моргнуть. Известная штука. Кто из тиронов первый обратит на себя внимание инструктора – тот попал. Центурион будет «любить» в лице этого новобранца весь отряд.

– Думаете, вы похожи на воинов?! – орет центурион.

Тироны стоят, вылупив глаза. Нет, они так не думают.

От крика центуриона сдвигаются с места горы и реки выходят из берегов. Кипит лава. Земля становится круглой, норовит выскочить из-под ног, убежать куда-нибудь и спрятаться.

– Если вы так думаете, у вас навоз вместо мозгов! Запомните! Вы – никто! Вы – грязь под моими ногами! Губка, которой подтерли жирную задницу и забыли в отхожем месте! Вы – говно! От вас – воняет! Жалкие твари! Я, б… ь, научу вас, б… ь, любить мой, б… ь, любимый, б… ь, Семнадцатый, б… ь, Морской легион! Я!

И все – на одном дыхании, почти без пауз. Впечатляет.

Крик такой вдохновенный, что физиономия центуриона становится багровой. От нахлынувших патриотических чувств к Семнадцатому Морскому, видимо.

– Есть тут умные? – спрашивает центурион с надеждой.

Поиск «любимцев» продолжается. И тут главное – не выделиться сразу, иначе центурион назначит тебя любимцем и козлом отпущения – и будет любить в твоем лице все прибывшее пополнение. За все настоящие и вымышленные провинности.

– Ты! – жезл центуриона упирается в грудь молодому новобранцу. У него рыжие волосы и короткий веснушчатый нос. – Твое имя?

– Нерий Галька, центурион!

Бух! Голова тирона мотается, на щеке тут же наливается красным след от удара. Новобранец поднимает голову, лицо бледное.

– Что?! – орет инструктор. – Кто центурион?! Ты ни хрена не центурион, зелень, это я здесь хренов центурион! Понял, Ягненочек?!

– Цэн, так точно, цэн!

– Не слышу!

– Цэн, так точно, цэн!

Новый удар – теперь под дых. Тирон, нареченный Ягненочком, задыхается и падает на землю.

– Встать, зелень! Встать, встать! Встать!!!

Тирон кое-как поднимается. Центурион все равно недоволен. Оглядывает строй, засовывает палку из виноградной лозы под мышку. Смотрит на всех, выпятив нижнюю челюсть.

– Что вы как бабы?! Мне что, набрать пополнение в ближайшем лупанарии?!

– Цэн, так точно, цэн!

– Что-о?!

Тироны соображают, что подставились.

– Цэн, нет, цэн!!!

От слитного вопля дрожит воздух. Во взгляде каждого новобранца написано: «Сдохни, урод». Сдохни, сдохни, сдохни!

Пожалуйста.

Центурион улыбается. Теперь он наконец-то доволен.

* * *

У солдата в легионе определенный путь. Сначала он тирон, зелень легионная, новобранец, который не имеет никаких прав, зато обязанностей у него – выше головы. Тиронов дрючат так, что они, кажется, даже спят стоя. Каждый день – марш на двадцать миль с полной выкладкой, а это кольчуга, толстая туника под ней, железный шлем с подшлемной повязкой, щит-скутум, два пилума, меч и кинжал-пугио. Вдобавок к этому у каждого тирона есть рогатка – особая крестовина, ее несут на плече, на ней висит сумка с личными вещами и фляжка с водой. Плюс лопата, кирка, деревянный молот, котелок, сковорода и один из кольев для будущего лагеря.

Это сдохнуть можно, сколько тащить. Но они тащат. Недаром легионеров прозвали «мулами». Легендарный Гай Марий, разгромивший тевтонов и кимвров, когда-то преобразовал римскую армию – избавил ее от обоза, перегрузив все необходимое на самого солдата. Теперь легион может пройти за день тридцать – сорок миль и построить на новом месте укрепленный лагерь.

От непрерывного ора центурионов и оптионов стонет воздух. Виноградный жезл, символ власти центуриона, гуляет по спинам.

Вперед, вперед, вперед! Держи шаг! Равнение! Подтянись, левый край! Четче шаг, сукины дети.

После месяца обучения они дают присягу и становятся милитами, легионерами. Это уже не «зелень», это воины. Но это еще самый низкий разряд, почти дно легионной иерархии. Все самые тяжелые и грязные работы – для них. У них нет освобождений, нет выходных, нет отпуска. Они крепко влипли.

После нескольких лет службы милит становится опытным воином, который может все: строить дороги, ставить лагерь, рыть подкоп, атаковать в сомкнутом строю, лезть на стену. Теперь он – арматура. И может по праву этим гордиться.

– Коли! Коли! Коли! – кричит центурион.

– Раз, раз, раз.

– Выше щит! Вперед, обезьяны, или вы хотите жить вечно?!

Арматура – костяк легиона. Становый хребет. Выше него только иммуний, опытный солдат, освобожденный от работ по лагерю, и ветеран – солдат, отслуживший шестнадцать лет и переведенный в особый «вексиллум ветеранорум». По большей части это собрание калек, покрытых шрамами. Но – гордых и опасных, как адские псы. Когда легиону приходится туго, в бой бросают именно их. Ветеран, вернувшийся добровольцем на службу, называется эвокат. Ну, круче его уже никого нет.

– Спите, сволочи?! А ну, проснулись! Держи строй! Шаг! Коли! Шаг!

Голос центуриона достанет тебя даже в Преисподней. Центурион орет так, что, когда стоит рядом, рискуешь оглохнуть…

Терпи, новобранец. Теперь ты – в легионе.

* * *

Вдоволь полюбовавшись на учения, мы уходим с Метеллием перекусить. Возвращаемся к самому интересному: тиронов учат владеть мечом.

А чтобы в живых остался хотя бы один из новобранцев, мечи им выдают деревянные. Каждый – раза в два тяжелее боевого гладия.

– Начали! – командует центурион.

Пока новобранцы лупят друг друга, я подхожу ближе. Целый ящик запасных деревянных мечей. Я хмыкаю, беру один и пробую взвесить в ладони – да, тяжелый. Шершавая рукоять. Когда-то я такой деревяшкой намахался досыта.

Делаю взмах, другой. Палка со свистом рассекает воздух.

Рядом два новобранца сражаются. Рыжий делает довольно ловкий выпад и выбивает у другого палку. Тот держится за пальцы и воет. Да, больно.

Я отстраняю центуриона и встаю на место того новобранца, что выбыл.

– Попробуем?

Рыжий открывает рот, но центурион соображает быстрее.

– Захлопни рот, зелень, – командует он. – И попробуй побить легата!

Я усмехаюсь, киваю. Метеллий, глядя на все это, явно веселится.

– Начали! – дает отмашку центурион.

Тирон топчется на месте, затем выкидывает руку с мечом в мою сторону. О-очень неловко.

Я с легкостью выбиваю гладий из руки тирона. Раз! И заношу руку для последнего, добивающего, удара. Острие деревянного меча нависает над беззащитной шеей новобранца. Рыжий замирает. Он насквозь мокрый от пота, по его влажной коже сбегают капли… Глаза круглые.

– Ты убит, Ягненочек, – констатирует центурион. – Легат только что зарезал тебя, как свинью.

У меня стучит сердце – громко, на весь лагерь. Бух, бух, бух. Что-то я разволновался.

– Это был храбрый Ягненок, – говорю я. – Его глаза горят, как у Волчонка. Молодец, парень.

Центурион говорит:

– Легат только что дал тебе имя, зелень. Что нужно сказать?

Тирон наконец соображает.

– Цэн, спасибо, цэн!

– Теперь ты не Ягненочек, – улыбается центурион. – С этого момента я буду звать тебя Волчонком. Нравится тебе новое имя?

– Цэн, да, цэн!

– Не слышу!

Волчонок орет:

– Цэн, да, цэн.

– Свободен.

Я взвешиваю в ладони деревянную палку, называемую мечом. Смотри ты, еще не все забыл. Только соперник нужен поинтересней.

– Теперь вы, центурион. Попробуем?

– С удовольствием, легат. – Он берет меч Волчонка и становится напротив.

В этот раз все будет намного сложнее. Центурион тяжелее меня. К тому же гораздо опытнее.

– Начали!

Палки стучат. Когда центурион заезжает мне по ребрам слева, я охаю. Но тут же выпрямляюсь и снова иду в бой. Тук, бам, тук. Ох, говорю я, получив палкой по руке. Боль такая, что на глаза наворачиваются слезы… Я моргаю.

Бей. Теперь очередь центуриона стонать от боли. Тук-тук, бам!

Проклятье! Теперь я опять на земле. Падаю, но все равно поднимаюсь. И опять поднимаюсь. Нельзя терять лицо. Я – легат. Центурион останавливается, опускает меч.

– Легат?

– Еще раз! – приказываю я.

Иду в атаку. Тук-тук-тук. Палки стучат друг о друга. Я снова пропускаю удар. Да что ж такое. Центурион останавливается. Я опять нападаю. Пот льет градом, я весь мокрый. Тук-тук, тук-тук. Центурион словно угорь, его не достанешь. Ну конечно, он же инструктор по фехтованию.

Наконец мне все-таки удается его достать. Центурион охает, роняет палку. Я делаю шаг – бей! Но, прежде чем я успеваю добить его, он изворачивается, хватает палку и впечатывает ее мне под колено. От вспышки боли темнеет в глазах.

Падаю. Центурион помогает мне подняться.

– Еще? – спрашивает он.

– Все, – говорю я. – Сдаюсь. Вы круче меня, центурион.

Он кивает. Мы оба мокрые, красные, избитые и – довольные. Я тяжело дышу и оглядываюсь. Да сюда половина легиона собралась. Всем интересно посмотреть, как новый легат получает удары палкой. Когда мы останавливаемся и пожимаем руки, зрители разражаются аплодисментами. Браво! Браво!

– Где вы научились драться, легат? – спрашивает центурион. На щеке у него синяк от моей палки.

Я пожимаю плечами, охаю. Все тело болит. Вот что значит – как следует подраться.

– В доме моего отца обучались гладиаторы. Ну и я тоже.

Центурион кивает. Зрители кричат. Так что там Август говорил про мой боевой опыт? Смешно.

* * *

На следующий день смотрим другую группу тиронов.

После пробежки новобранцы разбирают мечи. Эти тироны уже прошли начальный курс с деревянными мечами, так что теперь очередь настоящего железа. Стоимость оружия, кстати, из их жалованья уже вычли. На всякий случай.

– Когда бьешь, надо помогать себе криком, – говорит центурион. – Резче, злее. Эй, зелень, покажи, как это делается! Где твой боевой оскал?

Тирон показывает.

– Это, что, боевой оскал?! Это детская улыбка! Еще раз!

Они делают еще раз. Наконец, когда тироны мокрые насквозь, наставник дает им передышку. Но своеобразную. Я удивленно поднимаю брови.

– Молитву меча! – приказывает центурион. – Начали!

– Это мой меч. Таких мечей много, но этот меч – мой, – заводят молитву новобранцы. Хором. – Я буду убивать им своих врагов. Я буду хорошо о нем заботиться, чтобы убивать много врагов. Мой меч и я – всегда вместе. Мой меч…