Текст книги "Этногенез 2. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Лариса Бортникова

Соавторы: Александр Зорич,Юрий Бурносов,Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Игорь Пронин,Дмитрий Колодан,Шимун Врочек,Елена Кондратьева,Александра Давыдова,Александр Сальников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 102 (всего у книги 308 страниц)

Глава пятая
О переменах в мировоззрениях и изменениях в планах

Там же.

В Стамбуле говорят – «честная ханым и от петуха бежит». Для женщин робость здесь считается достоинством, а решительность и смелость наказуемы. С самого рождения турчанка знает, что однажды она выйдет замуж и главным ее приданым будет непорочность, скромность и послушание. До свадьбы честь турецкой девушки находится под строгим присмотром родных, после свадьбы ответственность за жену и ее поведение в обществе принимает супруг. Впрочем, этого и не нужно – турчанка сама прекрасно знает, как себя блюсти и никогда… никогда не опозорит семью недостойным поступком. В Стамбуле про лучших девушек говорят – «знает, как встать, и как сесть», что означает абсолютную безупречность в поведении.

Правда, нынешние стамбульчанки не так благовоспитанны, как прежде и, ходят слухи, что некоторые запросто открывают лицо в компании незнакомцев. А некоторых турецких воспитанниц галатского католического пансиона на прошлой неделе видели катающимися в трамвае, в мужской его половине. Нахалки громко смеялись, дразнили кондуктора и грызли тыквенные семечки. Кошмар! Если так дальше пойдет, глядишь, скоро они и брюки начнут носить, научатся курить табак, водить авто, как какие-нибудь развратные француженки, а там и университетов захотят! А все потому, что Стамбул нынче не похож сам на себя. Каждый район, каждый квартал, каждый переулок города захватили чужаки. Куда ни плюнь, попадешь в гяурскую рожу. В Харбие русские, на Галате греки, в Бешикташе англичане. Американцы, итальянцы, индусы и даже арапы, черные, белозубые и глазастые. Точь в точь гаремные евнухи. Был великий город Истанбул, да весь вышел! Поменяй ему название на Вавилон – не ошибешься. И какое же счастье, когда твоя дочь среди всей этой грязи и бесстыдства осталась, как и положено девушке, скромной и доброй. Счастье, когда можешь с чистой совестью вложить ее руку в руку ее нареченного, когда уверен, что ни словом, ни жестом, ни мыслью дочь твоя себя не опорочит. У достойных родителей – достойная дочь! Внуков бы вот еще, побыстрее.

Тевфик-паша в последний раз обошел дом, лично проверил, не дрыхнут ли сторожа и заперты ли все двери, и лишь потом, отпустив ординарца, направился к себе. Перебрав почту и раскрыв свежий «Заман», до которого с утра по понятным причинам не дошли руки, паша нахмурился – новости в последнее время были одна другой хуже. Впрочем, были они такими уже лет шесть. Тевфик винил во всем немцев, их надутого Кайзера, болтливого генерала фон Сандерса и дрянную интендантскую службу. Союз с Пруссией, который, казалось, должен был нести одни лишь победы, оказался для Турции фатальной ошибкой. Османская империя рухнула почти в одночасье, став вдруг похожей на развалины старой крепости Топкапы. Когда-то непобедимая армия Османов превратилась в толпу голодных оборванцев, а халиф оказался всего лишь куклой в руках победителей… всего лишь куклой. Тевфик-паша скрипнул зубами. Он пытался… Изо всех сил пытался убедить себя, что перемирие с бывшим врагом – вынужденный шаг, и что и султан, и великий визирь пошли на это, скрепя сердце, что покориться врагу требует куда большего мужества, чем геройски погибнуть самим и погубить страну. Но все же был Тевфик-паша боевым офицером, и поэтому терзала его душу ненависть и к бывшим противникам – теперь вдруг «благодетелям», а еще больше к торгашам и гяурским прихвостням из нынешней Блистательной Порты и военного министерства. Происходящее вокруг заставляло генерала все чаще сомневаться в тех, кого он прежде считал друзьями. «Деньги, власть, нефть… И никому дела нет до того, что станет с моей Турцией… Шакалы! Грязные, алчные шакалы!» – Тевфик-паша плеснул себе на полпальца ракы, разбавил водой. Резко запахло анисом. Одним махом опустошив бокал, паша открыл бюро и достал чернильницу. Он и так слишком долго медлил.

«Мустафа-Кемаль, полагаю, что мы, как люди одинаково заинтересованные в процветании Турции и турецкого народа…» – почерк был размашистым и немного (ровно столько, сколько этого требовалось, чтобы адресат понял – ему пишет находящийся рангом выше) небрежным.

О! Этот Мустафа-Кемаль, этот напомаженный щенок из провинции, этот карамельный щеголь, бабник и пьянчужка, был генералу омерзителен. Его внезапную политическую карьеру паша считал результатом грязных закулисных игр, а военные успехи – чистой случайностью. Да вот только для Тевфик-паши… да что там для паши… для всякого настоящего турка выбор выходил невелик: либо этот выскочка из Салоников, позволяющий своим прихвостням называть себя Ататюрком, то бишь отцом всех турков, либо бесконечный, несмываемый позор до самой смерти. Жить под игом неверных? Терпеть их высокомерные насмешки? Их снисходительный тон? Их подачки и плевки? Ну уж нет! Тогда лучше сразу пулю в лоб.

Тевфик-паша подумал с полсекунды, отложив прежде написанное в сторону, вытянул из стопки чистый лист.

«Мой Ататюрк! Я и мои офицеры готовы присягнуть тебе…» – почерк был аккуратным и очень выверенным. Таким почерком пишут лишь султану, великому визирю и родителям.

«Ты сошел с ума, Тевфик дорогой, – закричал бы доктор Альпер, окажись он сейчас рядом. – Ты что? Переходишь на сторону разбойника? Бунтовщика! Негодяя»! «Тебя шайтан попутал? Как можешь, дорогой? Это же измена»! – добавил бы, схватившись единственной своей рукой за лысую голову. Но однорукого доктора здесь не было, поэтому паша прижал пресс-папье к исписанному листку, тут же содрал промокашку с зеркально отпечатавшимся текстом, сжег ее в пепельнице и лишь после этого запечатал конверт. Конверт Тевфик-паша с утра собирался передать своему будущему зятю, чтобы тот отвез его прямо в Анкару, «выскочке» в руки. То, что мальчишка – давний и восторженный кемалист, для генерала секретом не являлось. О политических пристрастиях амбициозного юнца в Стамбуле не знал, пожалуй, только его отец. Да и то верно – к чему страшащемуся всяких перемен старику лишние переживания. После Сарыкамыша, а особенно после своего увечья, стал доктор Альпер трусливым, как дворняга, которую избили до полусмерти и которая начинает повизгивать и пресмыкаться, едва лишь на нее замахнешься. Доктор – славный человек, вот только как мужчина и солдат, увы, закончился. Как будто вместе с рукой ему ампутировали смелость и мужество. Дача где-нибудь в измирском вилайете, пешие прогулки под ручку с женой, по пятницам мечеть, по субботам чай и нарды с соседом – на большее доктор бей теперь вряд ли способен. То ли дело Тевфик-паша! Он еще послужит родной Турции!

Намаз генерал бить не стал. Зато с удовольствием выпил еще два бокала анисовой водки. Потом забрался под одеяло и немедленно захрапел. Снилось ему, как сидит он на краю деревянного лодочного пирса, опустив босые ноги в Босфор, в руках у него удочка, а рядом ведро, в котором замерла по стойке «смирно» громадная, размером с фугас, форель. И как бегут к нему из дома внучата, мал-мала меньше, все румяные и щекастые, и кричат: «Деде! Деде! Дедуля, дорогой, покажи рыбку!»

***

А вот интересно, что бы видел во сне Тевфик-паша, знай он о том, что происходит на женской стороне его дома? Что дочка его – красавица и скромница Зехра, мечется по своей комнате, которую по привычке все еще называют детской? Что рядом с любимыми куклами стоит на ее неразобранной кровати раскрытый саквояж, в который она уже сложила свой дневник, и диплом галатского женского пансиона, и три лучших акварели, на которых нарисована Девичья Башня, деревенская мазанка в мальвах и кот Памук? И что в руках у Зехры шляпка, которую ей купил отец, но надевать которую в Стамбуле нет никакой возможности, потому что она чересчур модная, яркая и со слишком коротенькой вуалеткой? И что лицо у Зехры заплаканное, а руки дрожат? Что бы видел во сне генерал, знай он о том, что в комнате, которую по привычке все еще называют детской, привалившись спиной к оклеенной обоями «в ситчик» стене, сидит мужчина. А то, что на нем надета женская одежда, и что он послушно закрывает глаза, когда Зехра командует «закрой глаза», не делает его меньшим бесстыдником. Что бы снилось генералу, догадайся он, что в самых его надежных тылах случилась самая страшная измена? Измена двойная. Ведь ночью в серале находился не просто мужчина – неверный. Судя по раскатистому характерному «р» – уроженец Соединенных Штатов.

– Зехррра, поторопись! Нужно успеть до утра… – даже шепот его звучал абсолютно по-американски. Как будто в уютную девичью комнатку вдруг ворвался сам Нью-Йорк с его грохотом, лязгом, шумом и суетой.

– Нет! Не могу… Презираю себя! Ведь умоляла же… Говорила же, что все! Что я помолвлена, чтобы ты больше сюда не приходил! Ну почему? Почему ты не послушал? Ну, что мне теперь делать?

– Я люблю тебя! Больше жизни люблю! И ты меня любишь! Тебе надо просто уйти со мной!

– Аллах свидетель! Я думала, сумею перетерпеть, забыть… Но сегодня днем, когда за тебя так испугалась, поняла – не могу без тебя! Люблю! Больше жизни!

Что бы снилось генералу, подслушай он этот разговор?

К счастью, Тевфик-паша спал, спали и все остальные в доме, изнуренные большим и не слишком удавшимся (благодаря стараниям Красавчика Баркера) праздником. Поэтому комната, которую по привычке все еще называли детской, оставалась в полном распоряжении невесты и ее таинственного возлюбленного.

– Но ведь я – честная девушка! Я слово дала! Я помолвлена! Кольцо вот… Аллах-аллах! Что я творю? Меня все родные проклянут! Что? Что ты творишь со мной?

– Я люблю тебя! И, пожалуйста, Зехра, быстрее! Нужно убраться отсюда до утра! Поторопись!

Тон, которым это говорилось, был печальным, но твердым. А по тому, с какой непоколебимой уверенностью спина юноши теснила обои «в ситчик», было очевидно – он принял решение, решение это не оспаривается, и один он из этой комнаты (которую кто-то еще почему-то называет детской) не уйдет. Кажется, именно эта неумолимость заставляла девушку бегать еще быстрее, нервничать еще сильнее и пихать в саквояж совершенно ненужные вещи, например, здоровенные пяльцы с неоконченной вышивкой.

– Послушай… – она вдруг остановилась посреди комнаты, посерьезнела. – Ты точно понимаешь, что это для меня значит? Я ведь… Я ведь не европейка, не американка… Я ведь… То есть… Я должна быть уверена, что ты знаешь – если я уйду с тобой, то для меня это… как смерть, только много хуже!

– Зехра! Я люблю тебя! – у него были такие длинные несуразные ноги, и они так нелепо высовывались из-под чаршафа, что он мог бы выглядеть ужасно смешно… Да вот только голос его – измученный и от этого слишком ровный, не допускал ни капли комедийности. Именно так выглядят и говорят шуты за кулисами после представления – вроде бы все еще в рыжем парике и с носом, но почему-то держаться за животики никому не хочется. – Зехра! Помнишь, что я тебе рассказывал? Про то, кто я, зачем я здесь? Про то, что со мной случится, если меня найдут? Для меня это тоже смерть… только много… много хуже! Но это уже не имеет значения, потому что есть ты! А ты – главное! Ты – мое все!

– Да? Да! – она вдруг успокоилась. Вздохнула как-то совсем по-женски, тихо и очень ласково, совершенно неподходяще ни для комнаты, которую в доме почему-то еще называли детской, ни для обоев «в ситчик», ни для кукольной лупоглазой шеренги. Вздохнула так, словно за один вздох простилась с прошлым. Потом захлопнула саквояж, выкинув вон дурацкие пяльцы и дневник с акварелями. Подошла к юноше и, присев рядом с ним на корточки, улыбнулась. – Вот. Я собралась. Сейчас принесу то, что ты просил… И поторопись! Нам нужно успеть до утра!

Порой жаль, что во сне мы видим не то, что происходит на самом деле. Тогда бы скольких бед мы могли бы избежать. Тогда Тевфик-паша увидел бы вместо форели размером с фугас то, как дочь его – умница и скромница Зехра, которая лишний кубик лукума стеснялась взять без поощрительного кивка отца – вскрыла домашний тайник (ну а где ему еще находиться, как не в серале, в тайном ящичке туалетного столика генеральши?) и достала оттуда с десяток золотых браслетов, тугую колбаску из монет и небольшую металлическую фигурку Моржа на коротком шнурке.

– Жди. Я постараюсь быстро, – шнурок юноша накрутил себе на палец. – И не беспокойся. Он вспыльчив, груб, но он… знаешь… Он умеет быть великодушным. Даже к таким подлецам, как я.

– Ты не подлец. Ты – лучший! Я люблю тебя! Жду! Отсюда прямо по галерее, потом за отцовским кабинетом направо, через две двери будет поворот налево, а дальше наверх в мансарду… Жду! – девушка быстро шагнула вперед, приподнялась на цыпочки и прижалась губами к чадре, которую молодой человек (вот ведь незадача) так до сих пор и не откинул.

Глава шестая
О перемещениях в пространстве

Часы Красавчику вернули вместе с феской и тростью. Лучше бы отдали кольт, но рассчитывать на это было бы глупо. Феска, трость, часы… Спасибо и на этом, господа турки.

Красавчик поднес циферблат к глазам – через минут сорок-пятьдесят должно было рассвести. Пора было уже заняться делом, ведь именно предрассветный час лучше прочих подходит для одиноких прогулок. Это час, когда опытный человек может с минимумом неудобств прошвырнуться по чужому дому, если только дом не охраняется, как федеральный резерв Соединенных Штатов Америки. Красавчик выглянул в окно мансарды, чтобы еще раз убедиться – без потасовки прорваться не выйдет. Трое сторожей кемарят вполглаза на скамье возле ворот, еще трое фланируют вдоль забора. А сад и дорожка, ведущая к задней калитке, патрулируются по меньшей мере дюжиной до зубов вооруженных башибузуков.

Охранники о чем-то переговаривались вполголоса, и Красавчик впервые пожалел о том, что за два месяца удосужился выучить лишь два турецких слова – «чай» и «тамам», где «чай» означало чай, а «тамам» – все остальное. Ситуация выглядела погано, а с учетом раненой ноги, погано вдвойне. Впрочем, у Красавчика имелась трость, в трость был вставлен отменный клинок, к тому же, за углом его поджидал Креветка. Пятьдесят на пятьдесят – так бы оценила шансы Ма и тут же полезла бы в драку. Пятьдесят на пятьдесят, сказал бы Гуталин, и тоже попер бы на рожон. Но им не надо было думать о Малыше Стиви, которого, останься Красавчик сегодня здесь с раздробленной башкой, никто уже не вытащит. Эх! Как бы пригодилась сейчас Жужелица, разом избавив Генри от сомнений. Но, увы, Жужелицы под рукой не было, поэтому Красавчику пришлось обойтись старым проверенным методом.

«Орел – рублюсь с турками, решка – жду утра и валю ни с чем», – пятицентовик взмыл в воздух. В эту же секунду в дверь поскреблись, и Красавчик моментально скатился за кровать, прикрывшись на всякий случай матрацем. Монетка звякнула ребром о кованую спинку и отскочила в дальний угол.

– Валяй, входи! – проорал Красавчик, поудобнее перехватывая трость.

Дверь распахнулась.

***

И ни «здрасте» тебе, ни «как поживаете». С места в карьер, как будто так и надо. Как будто Красавчику больше заняться нечем, чем сидеть и ждать, когда к нему в комнатушку завалится нежданный предрассветный гость.

– Нужна ваша помощь! Вот! Держите! Я знаю, вы пришли за ним! Держите, и дайте мне возможность все объяснить! Это очень важно и для меня, и для вас, сэр!

Все еще упрятанный в чаршаф, мужчина (в нем Красавчик безошибочно вычислил незадачливого возлюбленного генеральской дочки) держал в левой руке подсвечник, и веселая тень приплясывала вместе с пламенем, запаздывая на полтакта. От порывов сквозняка сначала вздрагивал огонек, а через четверть секунды – тень. Но не пляшущая тень взволновала Красавчика. И даже не то, что на пальце молодого человека болталась туда – сюда фигурка Моржа, привязанная к короткому шнуру, и даже не то, что невестин дружок говорил без малейшего акцента. Голос… Ах ты! Аболиционисты твою бабушку дери! От этого голоса у Красавчика перехватило дыхание, потому что принадлежал он Малышу Стиви! Полсекунды хватило Генри, чтобы восстановить в памяти все сегодняшние эпизоды, в которых был задействован «голубок». Вот галерея – человек, одетый в женское, машет рукой, вот зала в серале – мальчишка «греется» у печи, вот он поднялся и замер… вот шагнул назад, напугавшись разоблачения. Чертово тряпье, да еще то, что парень нарочно старался двигаться, будто баба, не позволяли Баркеру с уверенностью сказать: да, это Стиви, или нет, это не Стиви.

– Мистер Баркер… Сэр! Возьмите фигурку! С ней вы легко прорветесь через охрану… Я бы отдал вам и браунинг, но он может мне понадобиться. Сэр, я прошу вас! Отвлеките погоню, сэр! Если бы я был один, справился бы сам, но со мной будет она… Зехра… девушка… Прошу вас, сэр!

Определенно, это говорил Малыш, но как… Как? Как он здесь оказался? И что за чушь он несет? Красавчик, несмотря на тянущую боль в бедре, одним прыжком подскочил к юноше и бесцеремонно содрал покрывало с его головы. «Баркеровский» нос, высокие скулы, упрямо сдвинутые брови, а главное глаза – синие, как небо над Пенсильванией, а не мутные от настойки белладонны и не разноцветные… Если еще мгновенье назад Красавчик решил было, что старая стерва Марго опять воспользовалась Малышом для своих сучьих целей, то теперь никаких сомнений не оставалось.

Перед Красавчиком стоял подлинный Малыш Стиви, маленький его братишка. Потеряшка-дурачок.

– Малыш! Как же я рад… Как рад я тебя видеть! Где ты застрял? Как выкарабкался из лап этой заплесневелой карги? Хотя, что я спрашиваю – ты же Баркер! Но почему ты меня не отыскал? Тьфу! Да ты и не мог найти… я бы и сам себя не нашел в этой дыре! Тебе помощь нужна? Черт! Что я несу? Ты же сам только что сказал, что тебе нужна помощь! Но дай же я тебя сперва обниму! Я ведь беспокоился за тебя, сопливая твоя рожа! А ты тут! Ну, надо же… Наш дурашка Стиви жив, здоров, к тому же влюбился! С ума сойти! Ма так точно сойдет с ума!

Красавчик неуклюже облапил брата, все еще продолжая приговаривать вслух, что вот ведь удивительные дела – Малыш взял и втрескался в турчанку. Он сильно разволновался, может, поэтому не насторожился оттого, что Малыш не спешит с ответными излияниями братской любви.

– Сэр! Погодите же! Да стойте же! Выслушайте меня – я не Стиви! То есть… Меня зовут Стивен, но я не ваш брат. Ваш младший брат мертв. Стул… или, возможно, виселица – не знаю, что там предусмотрено законом штата, где его приговорили. Мне жаль, сэр! Но я – не Стиви!

– Какая виселица, какой стул, какой к ушам собачьим сэр? Ты что порешь? – «баркеровские» золотистые брови недоуменно сошлись к переносице.

– Когда вы последний раз видели своего младшего брата – Стивена Баркера, сэр? Я имею в виду, до нашей с вами встречи на «Аквитании», – Малыш, то есть тот, кого Красавчик все еще считал Малышом, ждал ответа, нетерпеливо покусывая верхнюю губу – очень по-баркеровски, между прочим. Даже как-то слишком «по-баркеровски», если поразмыслить.

«В девятьсот третьем. Или чуть позже. В старой норе Ма под Арканзасом. Малыш тогда еще пешком под стол ходил. Смешной такой, смышленый мальчонка… Мы еще с ним котят малевали угольком. Пароходики. А больше и не видел – как убрался в Чикаго, так и не довелось встретиться с братишкой. Узнавал про него все больше от Ма, ребят, ну, и по слухам».

Нет! Ничего этого Генри не произнес вслух. Всего лишь крепко подумал про себя, свел друг с дружкой кой-какие нескладухи, еще раз прокрутил в голове все события, начиная с появления Печатки, и заканчивая пресловутым ужином в Восточном Экспрессе. Затем заставил себя посмотреть на стоящего напротив мальчишку не глазами старшего брата, но хладнокровного наблюдателя. И вдруг прозрел, все понял и заржал вслух сам над собой. Ржал вкусно, раскатисто и искренне, как будто ему только что показали отличную комедию. Как будто вовсе не было ему бесконечно горько за настоящего маленького Стиви, за себя, получившегося в этой истории круглым болваном, а главное, за то, что взяли его тепленьким, поймали на братскую бескорыстную любовь, как на живца…

Мальчишка ждал, пока Генри прекратит хохотать, но тот все никак не мог успокоиться. Нет! Ну, надо же, как его облапошили масоны! Подсунули парнишку, подобрали ведь где-то до чертиков похожего на него самого, да еще и так ловко натаскали! Генри перебирал в памяти мелочи, которые казались ему прежде такими искренними, уморительными и для деревенского паренька такими подходящими. Вспомнил Красавчик то, как старательно строил из себя мальчишка увальня и неумеху, как радовался парижским обновкам, и как неуклюже щурился, изображая близорукость. Как таращился на иностранцев в поезде – «ах, Генри, итальянцы… ох, Генри, французы» – ну, точь в точь олух Джонни из баек про красношеих канзасских фермеров. До Красавчика внезапно дошло, что пацан вовсю переигрывал, а он весь этот дешевый харч лопал без подливы. А все потому, что хотел лопать! Хотел, чтобы хотя бы в тридцать с гаком годиков случилась у него хоть какая-то семья.

Красавчик скрипнул зубами, пораженный догадкой – а ведь только старый скунс Соломон Шмуц догадывался, на что может пойти Генри ради младшего братишки.

– Выходит, мертвый Малыш-то? Жертва, выходит, правосудия? Вон оно как, – смех резко оборвался. Теперь Генри говорил так, словно гладил против шерсти собственную ярость. Медленно и через силу. – Ну и кто ж такой тогда будешь у нас ты? Отвечай, масонская гнида! Раз ты сюда явился, значит, без меня тебе никак… Значит, готов все свои секреты раскрыть, как на духу… Ну? Валяй! Исповедуйся, сучонок!

Мальчишка даже не дернул подбородком, когда Генри приставил к его горлу острие клинка, как будто был к такому развитию событий готов. Впрочем, почему это «как будто»? Что еще мог он ожидать от человека, который только что узнал, что он вовсе не козырь, а разменная карта в руках игрока.

– Меня зовут Стивен, сэр. Правда, не Баркер, но это не имеет значения. Я… Я должен был за вами следить, вас контролировать, направлять, а потом… Когда все закончится… Вас устранить, сэр.

– Значит, кокнуть собирался? Ну! Жми дальше, а то у меня руки чешутся выпустить тебе юшку, – Красавчик пощекотал кончиком стилета совершенно «баркеровский» кадык Лже-Стиви. Крошечная капля крови выступила на шее юноши. Тот побледнел, но тут же справился с собой и продолжил.

– Ведь вы наверняка кое-что уже поняли про предметы, сэр? Если да, то должны понимать, никто не позволит вот так, как вам заблагорассудится, рыскать за ними по Европе? Настоящий охотник здесь не вы, а я. А вы – ищейка. Отличная ищейка, может быть, лучшая за последние пару веков. И, увы, чужак… Мы поздно на вас вышли, сэр, всего лишь десять лет назад. Еще десятком лет раньше, и все сложилось бы иначе. Вас воспитывала бы ложа, вы бы стали одним из нас. Да только объявились вы слишком поздно. Вы – хороший человек, мистер Баркер, но… как это… ну, знаете… – мальчишка замялся.

– Туповат, – подсказал Красавчик, ухмыляясь. – Угадал?

Ответом ему было красноречивое молчание.

Красавчик прищурился. Если во всем этом дерьмовом балагане ему отводилась незавидная роль шестерки (или как там масончик сказал – ищейки?), то почему именно он? К чему весь этот поганый цирк? И какого черта ему вообще показали список, если тут все засекречено и опечатано, как у монашки в панталонах? Ищейка… Какая к ушам собачьим еще ищейка?

– Так, какая к ушам собачьим ищейка? Какие десять лет? Я ваши кислые рожи увидел впервые три месяца назад…

– Выслушайте меня, сэр… – мальчишка набрал в себя побольше воздуха и замер, будто перед прыжком в пропасть. Видно было, что ему нестерпимо трудно, почти невозможно сказать то, что он сказать собирается.

Красавчик знал это выражение лица. С таким лицом закладывают копам лучших своих друзей. Закладывают от отчаяния, когда иного выбора нет, когда все, что было до этой секунды, останется навсегда в прошлом, а ты пойдешь жить дальше с уродливым каиновым клеймом.

– Валяй! У тебя десять минут. Присев на край кровати, Красавчик бросил взгляд на часы. До рассвета оставалось совсем немного.

***

Давным-давно, во времена рыцарей, прекрасных дам и злых драконов…

На самом деле, ни о каких рыцарях и драконах речи не велось, хотя зашел мальчишка уж очень издалека. Начал с того, что еще черт-те знает когда кое-какие чересчур возомнившие о себе умники взяли, да и назначили сами себя главными по предметам. Любопытно, что серьезных причин у них для этого не имелось, разве что ребятки умели читать, что по тем временам считалось чуть ли не чудом, имели доступ к монастырским библиотекам и немного сообразительности. Ну и попались им на глаза интересные записи про «чудесные вещицы». А потом и сами «вещицы». Вот умники и постановили, что они вправе решать, как этим добром распоряжаться. Вещей было – кот наплакал, толку от них было чуть… но идея! Идея управлять миром, распределяя предметы «правильным образом», показалась господам Хранителям (так они себя окрестили) весьма привлекательной. Ну а что? Многим кажется, что лишь они понимают, как должно выглядеть всеобщее счастье. (К примеру, Ма любила за ужином, наливая себе бурбона, напомнить детишкам, что они – безмозглые хорьки, никто за их жизнь не даст ни цента, и лишь она – их дорогая мамочка – точно знает, как лучше.)

Вскоре, однако, выяснилось, что предметов вокруг гораздо больше, чем могут себе представить Хранители, и что не все из них безопасны и годятся лишь для того, чтобы зимним вечерком развести в камине огонь. Тут бы господам опомниться, понять, что человечество, в общем-то, прекрасно до этого обходилось без них, и заняться чем-нибудь приятным, например, разведением фиалок. Да вот только сохранять мировой порядок – хобби куда более захватывающее. Открывает гораздо больше простора фантазиям и амбициям. Тут тебе и тайные ложи, что прячутся под прикрытием существующих мистических орденов. Тут тебе и ритуалы, и секретный кодекс, за нарушение которого, разумеется, полагается смерть. А как же иначе? Если ты подписался вершить судьбы мира, то будь добр – соответствуй. Будь суров, аскетичен и немногословен. Квадратный или треугольный фартук, шелковый балахон и колпак с прорезями прилагаются. Такие веселенькие хобби подобны чуме. Поэтому довольно скоро ложи Хранителей появились повсюду. Были установлены ландмарки, в пределах которых группы местных Хранителей осуществляли «контроль над человеческим счастьем», и вот уже Хранители от Владычицы Морей не лезли на территорию Речи Посполитой, а Австро-Венгерская ложа могла лишь рекомендовать шведам, как тем лучше распорядиться своими предметами.

Сами Хранители «благородно» предметами не пользовались… А зачем? Чтобы вспахать целину, вовсе не обязательно самому идти за плугом – достаточно правильно распределить «инвентарь». Зато они вели скрупулезные записи, следили за тем, чтобы предметы не доставались людям, на мудрый «хранительский» взгляд, недостойным или неспособным воспользоваться ими должным образом и в полную силу. При необходимости изымали и перераспределяли. При острой необходимости прятали до подходящего случая. Хранители пытались вычислить закономерности взаимодействия предметов, определить наилучших владельцев и составить цепочки оптимального «предметонаследия». Происхождение «волшебных» вещей беспокоило их не меньше, но тут версий было столько, что во избежание путаницы вопрос постановили раз и навсегда закрыть. Вообще, дискуссии внутри лож не прекращались и порой бывали весьма жаркими. Каждая ложа, а внутри ложи и каждый Хранитель имел уникальную точку зрения на то, как наилучшим образом следует хранить.

Но все же, несмотря на чудовищные разногласия, долгое время это была одна организация, со своими законами и Кодексом чести и с единой, довольно немудреной идеей сохранения мировой гармонии. Хотя, что бы там кто ни заявлял, мол «Хранители вне политики» и «для Хранителя не существует границ», в первую очередь всегда рассматривались интересы собственных территорий. Своя рубашка, как говорится…

Шли годы.

Невозможно вычислить даже приблизительно, когда от единого ордена осталось лишь название и бессмысленный свод правил. Нет. Все еще съезжались на ежегодный совет главные магистры тайных лож, все еще зажигались свечи, надевались фартуки и балахоны, все еще шла тайная переписка и обмен сведениями. Вот только сведения эти были либо давно просроченными, либо насквозь лживыми, а переписка становилась все больше похожа на переписку давно уже опостылевших друг другу любовников – за осторожными словами скрывались обиды и взаимные обвинения. Внутри лож тоже начался раскол. Молодые магистры собирали вокруг себя сторонников, организовывали собственные ложи, исчезали, прихватив с собой архивы. Информация о предметах начала просачиваться наружу. Ее обменивали, ею торговали, при помощи нее шантажировали и подкупали. В дела, которые прежде считались доступными лишь избранным, стало вмешиваться правительство. Слишком много алчных и тщеславных людей получило доступ к данным о предметах и к самим предметам. К началу двадцатого века европейских лож, как таковых, не осталось, а самих Хранителей можно было пересчитать по пальцам. Почти все из них были так или иначе замазаны в политике, а те Хранители, что все еще оставались верными идеям ордена, вызывали у остальных в лучшем случае недоумение.

***

– Вам все ясно? – мальчишка внимательно следил за выражением лица Красавчика, пытаясь определить, понял ли гангстер хоть слово из сказанного.

Если бы Красавчик любил сказки, он бы точно впечатлился услышанной только что историей. Но сказок он не любил. Из Ма рассказчица была так себе, все ее истории имели воспитательный характер, поэтому заканчивались примерно одинаково – «и дурачка линчевали». Иногда «дурачка замели копы», иногда «дурачку прострелили его тупую башку».

Сказок Баркер не любил. Поэтому остановил мальчишку жестом:

– Ясно… Все, как у всех. Как в Чикаго. Макаронники держат один район, ирландцы другой, в чайна-тауне заправляют желтые… К друг дружке не суются. Есть договор – есть порядок. Но все равно однажды кто-то один лезет в бутылку, кому-то другому кажется, что его обделили, и начинается бардак. Общак разворован, полгорода в трупах, шлюхи рыдают, копы радуются. Год-полтора город стоит на ушах, а потом откуда-нибудь появляется новый козырный, наводит порядок и подбирает весь бизнес под себя. Ничего нового. Сворачивай болтовню. Осталось три минуты.

– Вот сейчас в Европе и есть такой бардак. А Америка и есть такой козырный, – мальчишка проигнорировал нетерпеливый тон Красавчика, продолжил размеренно, как будто читал наизусть псалом.

***

«… да будут дни его кратки, и достоинство его да возьмет другой; дети его да будут сиротами, и жена его – вдовою; да скитаются дети его и нищенствуют, и просят хлеба из развалин своих; да захватит заимодавец все, что есть у него, и чужие да расхитят труд его…»