Текст книги "Этногенез 2. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Лариса Бортникова

Соавторы: Александр Зорич,Юрий Бурносов,Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Игорь Пронин,Дмитрий Колодан,Шимун Врочек,Елена Кондратьева,Александра Давыдова,Александр Сальников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 137 (всего у книги 308 страниц)

Глава 15
Скомканный лист бумаги

В кабинете кто-то был.

Хель поняла это сразу, как только открыла дверь, хотя никого и не увидела. Все было как всегда, все вещи на своих местах, на столе мигает красным глазом передатчик.

За окном неистовствовала снежная буря. Луч прожектора метался, словно птица, которую злые дети облили бензином и подожгли: дрожащее красное пятно среди белых вихрей. Откуда-то донесся рев – может, зверя, может, одного из ее нефелимов. А может, это завывал ветер.

Хель сняла тонкий плащ и повесила его в стенной шкаф. Туда же отправилась и высокая фуражка – предварительно Хель отряхнула ее от снега.

На минуту Хель задержалась перед простым зеркалом без рамы, висевшим на внутренней дверце шкафа. Усмехнулась, как всегда, когда видела свое лицо. На одной щеке розовел легкий румянец. Снежные крупинки блестели в белых волосах. Прямо красавица… И тут же – зловещий оскал черепа. Порой не верилось, что это ее собственное лицо. Казалось, кто-то другой поселился в ее теле и теперь следит за каждым ее шагом с неизменной мертвой ухмылкой.

Хель дыхнула на зеркало, но то совсем не запотело. Что ж, наверное, так и должно быть. Все-таки она вернулась с мороза, прямо из сердца метели.

Последнее время Хель полюбила прогулки под снежными бурями. Она находила их освежающими. Но главное не в этом…

Все чаще и чаще ей казалось, что она слышит голоса. Они едва пробивались сквозь вой ветра, беснующегося среди торосов на бескрайней ледовой равнине. Слов она разобрать не могла. Но порой она была почти уверена, что кто-то зовет ее. Кто-то ждет ее там, в самом сердце ледяной страны. Гуляя под буранами, Хель доходила до самых ворот станции и подолгу стояла на границе, пока вокруг ног не вырастали сугробы по колено.

Хель снова усмехнулась. Ждет, конечно, не дождется. Принц в замке из чистого льда. Ну, подождет еще немного – а у нее еще слишком много дел здесь.

Она закрыла шкаф и прошла к своему столу. Сапоги гулко стучали по полу. Если не считать гудения передатчика – единственный звук в кабинете. Тихо скрипнуло кожаное кресло.

Хель привычно просмотрела бумаги: не забыла ли она чего важного? Отчеты, отчеты, радиосводки, отчеты… Ничего нового.

Станция «Пангея-8» молчала, как ей и полагалось. Нелепое «Интернациональное Сопротивление» больше на связь не выходило. Будто единственной его целью было сыграть в эфире никому не понятную песню. Хотя… Хель знала, кого она оставила на станции, когда пришлось свернуть работы. Похоже, она не зря подстраховалась.

Оставался вопрос: откуда оно вообще появилось? Рашер бился со своей дикаркой, пытаясь научить ее человеческой речи. Как и следовало ожидать, к работе он приступил с особым рвением. Даже забросил свои прямые обязанности. Но требовать от него особых результатов пока было рано – прошло только две недели.

Куда больше Хель раздражали сообщения с остальных рабочих станций проекта «Пангея». Песенка «Интернационального Сопротивления» прошла по открытому каналу – ее услышали все и вся. И сразу же появились вопросы, в первую очередь про саму станцию «Пангея-8». Вопросы, которых Хель так старалась избежать. Конечно, ответ на все был один: «Закрытая информация». Но сомнения уже появились в головах, а это со временем могло привести к нежелательным последствиям.

Сложив бумаги аккуратной стопочкой, Хель убрала их на край стола. На секунду задумалась, выстукивая двумя пальцами вступление к «Полету валькирий». И только после этого сказала:

– Здравствуй.

Никто ей не ответил, тем не менее Хель продолжила:

– Давненько мы не виделись. Пятнадцать лет? Или больше? Я думала, ты погиб.

Прозрачный человек отвернулся от окна. Казалось, он целую вечность стоял там, глядя на снежную бурю. И не замечала она его так же, как обычно не замечают предметы мебели, подолгу стоящие на одном месте.

– Боюсь, этот буран затянется до утра.

– Боишься? – Хель склонила голову. – Я думала, ты любишь и холод, и ледяные просторы. Такова ваша природа.

За годы, прошедшие с тех пор, как Хель видела его в последний раз, Прозрачный ничуть не изменился. Словно они расстались только вчера. Все то же печальное лицо и тоска во взгляде, все тот же холодный, лишенный каких-либо эмоций голос. Да и имя наверняка то же – Илаим.

– Люблю холод? – Прозрачный печально улыбнулся. – Да. Так можно сказать.

Хель откинулась на спинку кресла. Вытащила из кармана фигурку Моржа и повертела в пальцах.

– Я начинаю вас понимать. Думаю, это все из-за этой игрушки.

– Возможно, – сказал Илаим. – Нельзя предугадать, какое воздействие окажут артефакты на представителей вашего вида. Особенно если речь идет о длительном воздействии.

– Никому нельзя верить, так? Даже кусочку серебристого металла… Как думаешь, я становлюсь такой же, как вы?

Прозрачный взглянул в глаза начальника станции. Из всех, кого знала Хель, Илаим был единственным, кто не вздрагивал, когда видел ее лицо.

– Ты меняешься. И с каждым днем все сильнее и сильнее. Вы называете это геометрической прогрессией. Но куда приведет тебя эта дорога – я не знаю.

– Ты не говорил, что будет так. – Хель выпрямилась.

Взгляд начальника станции, казалось, был способен заморозить птицу на лету. Если бы ее сейчас увидел кто-нибудь из работников станции, то до конца жизни ему было бы обеспечено нервное заикание. Но Прозрачный лишь слегка склонил голову.

– Никому нельзя верить, так?

Хель тихо усмехнулась.

– Конечно.

– Тогда ты так и не открыла ворота, – сказал Илаим.

Хель не услышала упрека, голос Прозрачного остался спокойным и ровным.

– Я знаю, – сказала она. – А ты спустя столько времени пришел, чтобы спросить почему?

– Нет.

– Ты ведь знал, что мы там найдем? Разумеется, знал… Ты же и вывел нас к этому месту.

Илаим промолчал.

– Древние технологии – мы собирали знания по крупицам. Отовсюду, где только можно. Мы фактически заново открыли технологию ускоренных мутаций… И тут такой подарок. Корабль прямиком с самой Пангеи. Это не жалкие игры с золотом, это в самом деле могло все изменить. Мир стал бы совсем другим.

– Возможно, – сказал Илаим.

Хель его не услышала.

– Всего-то и нужно было – выкопать и взять.

– Но я просил тебя о другом.

– У меня есть долг! Если бы я не воспользовалась такой возможностью, это было бы преступлением.

Илаим едва заметно пожал плечами.

– У нас обоих есть долг. У тебя – перед тем, что будет. У меня – перед тем, что было.

– Мы ведь подготовились… Очень хорошо подготовились: отдельная станция, специально выведенные рабочие, оборудование, материалы… И, как выяснилось, время.

Илаим кивнул. Хель устало облокотилась на стол, сжав виски ладонями. Длинные белые волосы растрепались, скрыв лицо. Будь здесь Рашер или кто-нибудь еще, она бы никогда себе такого не позволила. Они не должны видеть ее такой… Но как же она устала!

– Я думала, что поступаю правильно.

– Самая распространенная ошибка, – сказал Илаим.

– Я должна была понять сначала. Перебои со связью, отказывающее оборудование, останавливающиеся часы. И чем ближе мы подбирались, тем становилось хуже…

– Ваш вид существует в четырехмерном пространстве, но сами вы способны передвигаться лишь в трех измерениях. Движение во времени вы контролировать не в состоянии. Есть лишь иллюзия контроля.

– Я понимаю, – кивнула Хель. – Это как прогулка по поезду, несущемуся на всей скорости.

– Поезду?

– Такое транспортное средство, – со вздохом сказала Хель. – Когда-то его использовали… будут использовать для перевозок больших групп людей. Так вот, внутри поезда ты можешь ходить, бегать, скакать на одной ножке – но от этого не зависит, где ты окажешься, когда откроются двери.

– Да, – кивнул Прозрачный. – Это называется «принцип относительности».

– Но ты мог бы сказать! Мог бы предупредить, что тот чертов поезд давно сошел с рельс, падает в пропасть и одновременно с этим летит вверх!

– В результате аварии темпоральный двигатель Ковчега был серьезно поврежден. Невозможно предугадать последствия подобной катастрофы.

– Невозможно… Еще до того, как закрыть станцию, мы сверяли радиосводки. Сообщения передавались со станции с промежутком в полчаса. Простой отсчет – один, два, десять… Здесь же: ответ мог прийти через час или через сутки, один раз разрыв составил три года. Два раза мы получали ответ до того, как тот был отправлен!

– Временная ткань в данном районе крайне нестабильна.

– Как в линзе? – Хель прищурилась.

Илаим чуть склонил голову. Губы его едва заметно шевелились, словно он старательно подбирал слова.

– То, что ты называешь линзой, – это червоточина. Кротовая нора – кратчайший туннель между двумя точками. Пространственно-временная ткань не линейна, она больше похожа на скомканный лист бумаги. С тем учетом, что приходится оперировать не плоским листом, а двенадцатимерным пространством, находящимся в постоянной динамике. Из-за этой динамики линзы ненадежны. Они хороши на относительно малых расстояниях, но, когда доходит до больших чисел, полагаться на них нельзя.

– До больших чисел?

– Сотни миллионов световых лет, – сказал Илаим, вновь повернувшись к окну. – Эпохи… Темпоральный двигатель действует иначе, чем линза. Вместо того чтобы использовать естественные искривления пространственно-временной ткани, он изменял ее сам. Комкал лист бумаги. И судя по всему, продолжает делать это до сих пор – но только это неконтролируемые изменения. Происходят выбросы энергии… Для вашего вида опасно длительное время находиться рядом.

– Опасно? – Хель позволила себе короткий смешок. – Мы никого не могли оттуда забрать. Первый радист проработал на станции месяц. Но когда он поднялся на поверхность… Он сгнил у меня на глазах. Минуты за три, не больше. Он очень сильно кричал, а я не люблю громких звуков.

– Мне очень жаль, – безучастно сказал Илаим.

– Другому работнику спустя два часа пребывания на поверхности разорвало селезенку так, будто внутри него взорвалась граната. Я отправляла людей на станцию, зная, что никто из них не вернется.

Хель не испытывала по этому поводу угрызений совести. Так было нужно. Но это было слишком расточительно и нерационально. Хель не могла отправить на станцию никого из своих лучших работников и ученых, потому что это означало заведомую потерю ценного материала.

– Я не представляю, что там творилось. Не могу представить… Да они сами, похоже, не понимали, что происходит. Как работа, на которую отводилось несколько месяцев, оказывалась выполненной еще до поступления приказа на базу? И никто не мог дать ответа, кто все сделал, когда и как?

– Частичный временной маятник на отработке вероятностей, – сказал Илаим ровным голосом. – Крайняя нестабильность пространственно-временной ткани. Но ваш вид существует на ином энергетическом уровне, и вы физиологически не способны это отследить.

– Ну да. Мой вид, – эхом повторила Хель.

Мир за окном стал абсолютно белым, исчезло даже пятно света от прожектора. Чистый белый новый мир… И голос. Далекий печальный зов. Еще чуть-чуть – и она сможет разобрать слова.

– Зачем ты пришел?

– Мне нужен человек. Кто-то, кто сможет открыть ворота.

– Ты все о том же, – усмехнулась Хель. – Так и не отступился?

– Нет.

– Прости. У меня нет лишних людей. И никого я тебе не дам – станция «Пангея-8» закрыта.

– Боишься? – спросил Илаим. – Думаешь, они узнают, что там случилось? Узнают, кто за всем этим стоит и почему? Почему станция вдруг оказалась закрыта. Все, кто имел к ней какое-то отношение, – уничтожены. Заморожены насмерть. Брошено оборудование, золото – все те сотни тонн, которые вы там накопали… А главное – корабль древней цивилизации с такими технологиями, которые вам и не снились.

Хель не ответила.

– Нет, конечно, – сказал Илаим. – Ты никогда не боялась других. Единственный человек, которого ты боишься, – это ты сама. И ты сама боишься узнать, что случилось на «Пангее-8». Ведь тогда придется отвечать совсем на другой вопрос: кто такая Хель?

– Да иди ты к черту! – Хель с размаху швырнула в Илаима артефакт. Промахнулась; стукнувшись о стекло, фигурка отлетела в дальний угол кабинета.

Прозрачный не шелохнулся. Плечи Хель опустились.

– Прости… Все дело в маятнике, ведь так? Этой твоей крайней нестабильности пространства и времени?

Илаим виновато улыбнулся, будто жалея ее.

– Все брошено и уничтожено. Но так было нужно, и это был единственный выход. Я знаю.

– Возможно, – сказал Прозрачный.

– Никому нельзя верить. В первую очередь себе.

Хель подошла к окну. Остановилась в паре шагов от Илаима, заложив руки за спину. Снег кружился в ладони от лица. И всего-то между ними – несколько сантиметров стекла.

– Я могу гарантировать, что твой человек не вернется.

– Это я и сама могу гарантировать, – покачала головой Хель. – Когда станцию пришлось закрыть, я оставила на ней Стража. Тогда мне еще казалось, что я вернусь. Может, попросишь его открыть твои ворота?

– Не выйдет. Нужен именно человек. Ворота настроены на представителей вашего вида.

– Ну, в какой-то мере мы со Стражем принадлежим к одному виду. Можешь мне поверить.

– Малейшие изменения – и ворота не срабатывают.

– Пробовал? – усмехнулась Хель.

– Да.

– Как хитро. И эти ворота, которые способен открыть только человек, ведут к тебе домой? И где же дом находится?

– Ты уже задавала мне этот вопрос.

– Но ты мне не ответил.

– Да.

– Ну, хорошо. Допустим, я тебе дам человека… Но ключ все равно у меня.

Фигурка Моржа незаметно поблескивала на полу.

– Есть и другие ключи, – сказал Илаим. – Любой артефакт может быть ключом.

– Почему же ты пришел только сейчас?

– Потому что другой вариант не сработал.

– Так-так… А был другой вариант? – Хель сцепила пальцы в замок и тихо ими хрустнула.

– Ты не выполнила обещания. Мне пришлось искать обходные пути.

Ни тени упрека в голосе. Сухая констатация факта. Но Хель почувствовала, как к горлу подступил комок. Тем не менее она взяла себя в руки.

– Значит, обходные пути? Ты что-нибудь знаешь, про «Интернациональное Сопротивление»? Мы получили сигнал с «Пангеи-8»… Песню.

– Не думаю, что теперь это имеет значение.

Большего она и не ждала. Ничего, у нее есть свои методы узнать, что случилось. А понять пути Прозрачных человеку невозможно. Как невозможно представить скомканный двенадцатимерный лист бумаги. А она человек. Пока еще человек…

Никому нельзя верить. Даже ему… Особенно ему.

– Хорошо. Я дам тебе человека. По старым долгам надо платить.

– Да, – сказал Илаим.

Они стояли, молча глядя на снежную бурю.

– Я скучала, – наконец сказала Хель. – Но вряд ли ты поймешь.

– Некоторые из ваших чувств мне доступны.

– Некоторые? – Хель сделала вид, что удивилась. – Тоска по дому?

– Месть.

Глава 16
Песня для медведя

– Медведь. – Рашер старательно проговорил каждую букву слова. – Повторяй за мной – мед-ведь…

Девушка ничего не сказала. Стояла за спиной, обхватив руками плечи, и дрожала. Губы ее совсем посинели от холода. И это при том, что Рашер позаботился о ней – подобрал и теплый плащ, и обувь почти по размеру. В подобной одежде девушка выглядела нелепо, как ребенок, донашивающий вещи за старшими. Сразу видно, что ничего кроме шкур ей в жизни надевать не приходилось.

Буря, бушевавшая всю ночь, утихла. Сейчас на станции стоял безоблачный морозный день. Снег сверкал разноцветными искорками. За ночь намело огромные сугробы, и станция стала похожа на слащавую рождественскую открытку – домики, присыпанные снегом, в голубом небе тает струйка дыма… Все чисто и бело. На рядах колючей проволоки тонкой пленкой блестел иней.

За оградой барака прямо на снегу лежал медведь, тот самый огромный зверь, которого Хель привезла из лесной экспедиции. Лежал на боку, прикрыв морду лапой. Когда доктор только пришел к загону, он испугался, что зверь издох – то-то разозлится начальник станции. Но нет – бока и плечи зверя плавно опускались и поднимались, с длинной черной шерсти осыпался снег. Судя по всему, медведь спал. За ночь вокруг пасти, точно борода, выросли короткие сосульки. Рядом с мордой стояло мятое жестяное корыто с кусками обледенелого мяса.

– Ну, давай еще раз, – Рашер стянул рукавицу и ладонью вытер лицо. – Этот зверь называется мед-ведь…

Дикарка крепче сжала губы. В раздражении Рашер швырнул рукавицу на снег. Разве что не потоптался на ней.

– И что? Так и будем играть в молчанку?!

Девушка отпрянула, будто он собирался ее ударить. Красивое лицо исказилось от страха. Длинные золотые волосы разметались по плечам неуклюжего черного плаща. Доктор увидел, как дикарка нервно сглотнула; жилка на красивой длинной шее дрожала как натянутая струна.

– Извини, – сказал Рашер, опуская руки. – Я не хотел тебя напугать… Просто попробуй повторить: мед-ведь. Разве это сложно?

Девушка молчала. Дыхание таяло легким облачком морозного пара.

– Я не верю, что ты такая тупая, – сказал доктор, глядя в синие глаза девушки. На ее длинных ресницах блестели кристаллики льда. – Может, ты и дикарка… Кое-кто на станции считает тебя животным. Но не я… Поверь – я тебе друг.

Рашер дружелюбно улыбнулся, но девушка лишь сильнее сжалась. Да уж… Задачка научить ее говорить оказалась не из легких. Дикарка упрямо не шла на контакт. Хель же требует результатов… Требует немедленно, а злить ее доктору совсем не хотелось.

Последнее время начальник станции была сама не своя. По базе уже поползли слухи – а не тронулась ли она умом? Кто-то даже видел, как она ходила по территории в такую метель, в которую ни один нормальный человек носа на улицу не высунет. История эта обрастала все большими и большими подробностями. В последней версии, которую довелось слышать Рашеру, начальник станции нагишом плясала по снегу и хохотала, как все черти ада. Бред, конечно: чтобы Хель и смеялась.

– Ну же, девочка моя. – Рашер не сводил глаз с дикарки. – К чему упрямиться? Этим ты ничего не добьешься… Просто скажи: мед-ведь. Скажешь – я тебе дам сахара…

Чувствуя себя ужасно глупо, Рашер вытащил из кармана кусочек рафинада. Как собачку дрессирует… С другой стороны, это был поистине царский подарок. Проще было подарить ей кольцо с бриллиантом и колье в придачу. А сахар на базе стоил куда дороже золота. Если бы кто увидел, что он тратит его на дикарку, Рашера бы подняли на смех.

За спиной послышался скрип снега. Доктор резко обернулся, но то был всего лишь Йозеф – невысокий и крепкий пятидесятилетний мужчина, который ухаживал за животными. В тяжелом черном тулупе он сам немного походил на уменьшенную копию одного из тех медведей, которых так любил. Йозеф прихрамывал, припадая на левую ногу; с заметным трудом он волочил ведро, полное свежего мяса, чуть припорошенного снегом.

Заметив Рашера и дикарку, Йозеф остановился, поставил ведро и довольно долго разглядывал эту пару. Пыхтел он при этом как паровоз, порой лица было не разглядеть за облаком пара.

– Эй! Так ты ее совсем заморозишь. – Йозеф почесал небритую щеку. – Старые привычки, а?

– Что?

Лицо доктора враз окаменело.

– Ну там, – сказал Йозеф, – когда ты выгонял этих русских голышом на мороз и давай их водой поливать…

– Это были важные медицинские исследования. Вы знаете, сколько наших солдат гибло на Восточном фронте от переохлаждения? И скольких из этих смертей мы могли бы избежать, если бы больше знали о воздействии низких температур на человеческий организм?

Йозеф виновато сложил руки на груди.

– Ну, ты уж прости старика. – Он усмехнулся, показав кривые и гнилые зубы. – Наука – значит, наука. Я в ней ничего не смыслю. Наша фрау Ледышка вон тоже наукой занимается… А я уже старик, мне бы со зверюшками понянькаться – и то радость.

На самом деле никаким стариком Йозеф не был, но ему нравилось считать себя таковым. Подхватив ведро, он заковылял к вольеру.

– Красивая у тебя цаца, – сказал Йозеф, поравнявшись с доктором. – Прям как с картинки… Не староват ты для нее?

– У меня есть приказ начальника станции, – холодно сказал Рашер. – Я должен научить ее говорить. Эта дикарка владеет важной информацией.

– Мне-то чего? Надо – значит, надо… Приказы, они того, не обсуждаются? – демонстративно медленно Йозеф подмигнул доктору.

Рашер только скрипнул зубами. Будь на месте Йозефа ктолибо другой, за подобное пренебрежение субординацией последовало бы незамедлительное наказание. Но к «старику» на станции было особое отношение. Рашер не знал, откуда пошло такое поверье, но считалось, что если кто-то обидит Йозефа, то с ним неминуемо что-то случится. Поговаривали, что охранник, убитый нефелимом, за час до того наорал на «старика». Доктор в приметы не верил – себе он говорил, что просто соблюдает традицию. Йозеф же этим пользовался. В какой-то мере он старательно играл роль шута при королевском дворе и, не стесняясь, говорил всем, что он думает. Всем, кроме Хель.

Подойдя к вольеру медведя, Йозеф загремел засовами.

– Бедняжка. – «Старик» покачал головой. – Два дня как ничего не ел… Отказывается от еды, и все тут.

– А вы не боитесь входить к нему? – спросил Рашер.

– Чего бояться-то? – фыркнул Йозеф. – Это легче, чем в кабинет к нашей фрау Ледышке…

– Хм… А если медведь решит на вас напасть? Все-таки вы заходите в клетку к опасному хищнику, да еще и с мясом в руках… Звери чуют запах крови.

– Напасть? Черныш? – Йозеф расхохотался. – Да ни в жисть. Он и мухи не обидит. Правда, здесь нет мух, но если бы они здесь были, жили бы они с ним в мире и согласии.

Йозеф проковылял к корыту. Медведь, услышав шаги, проснулся и приподнял голову. Послышалось грозное утробное рычание. Медведь привстал, отряхиваясь от снега и льдинок. Рашер заметил, как напряглась девушка-дикарка.

– Мед-ведь, – повторил он. И для пущей наглядности прорычал: – Р-р-р!

Может, хоть так она поймет? Девушка молчала.

– Да тише ты, зверюга, – прикрикнул «старик». – Еды я тебе принес.

Медведь понуро опустил голову и уставился на ведро в руках Йозефа, но особого энтузиазма в мутных глазах зверя Рашер не увидел. Смотритель ногой перевернул таз, выбрасывая обледенелое мясо, и вытряхнул туда новую порцию. Медведь только понюхал угощение и отвернулся.

– Ну что же ты, бедняжка, не ешь-то ничего!

Безо всякого страха Йозеф потрепал огромного зверя по загривку. Медведь громко фыркнул.

– Ну, хоть немножечко, а? – продолжил увещевать его Йозеф. – Без жратвы оно никак нельзя, приятель…

Но все его усилия оказались тщетны. Йозеф повернулся к Рашеру.

– Эй, док… А вдруг он заболел, а? Совсем ведь ничего не жрет. Может, осмотрите его? Там, трубочкой послушаете, пульс всякий?

– Я? – Рашер растерялся. – Я же не ветеринар…

– Конечно, – буркнул «старик». – Это оно не девок морозить.

– Простите, Йозеф, но я действительно не знаю, чем здесь можно помочь. Я скажу начальнику станции.

– Фрау Ледышке? – переспросил Йозеф. – Так это из-за нее он такой. Это все потому, что Ледышка запретила ему песенки играть. А Черныш без музыки никуда. Хиреет бедолага.

Йозеф демонстративно громко вздохнул, и, словно бы вторя ему, медведь шумно выдохнул облако пара.

– Может, того-этого?

– Что?

– Ну, я поиграю Чернышу песенок? А вы никому не скажете?

– Начальник станции четко сказала, что не желает, чтобы ее зверя превращали в циркового клоуна.

– Циркового клоуна! Я ж не на самокате его учу кататься! Я ж для его блага… Ну сами посмотрите – совсем загибается зверюга. А Черныш, он «Эрику» любит. Слышали бы вы, как он мне подпевает! Нам бы с ним в цирке выступать… Тьфу, простите, герр доктор. Всего одну песенку?

– Если начальник станции узнает…

– Так она и не узнает, – уверенно заявил Йозеф. – Вы же ей не расскажите?

Рашер посмотрел на огромную тушу медведя. А если «старик» прав? Хель ведь не обрадуется, если с медведем что-нибудь случится.

– Одну песню, Йозеф, – сказал он. – В порядке научного эксперимента. Если медведь и в самом деле начнет после этого есть…

– Вот спасибо, герр доктор. Хороший ты мужик, хоть и девок морозишь.

Откуда-то из глубин тулупа Йозеф вытащил старенькую губную гармонику. Постучал по ладони, будто выколачивал из нее пыль.

– Ну, старик, – сказал он медведю, – я тут тебе поиграю, а ты давай пожри чего-нибудь. Тут у нас как в лучших ресторанах – и музыка тебе, и девки вон, гляди, тоже есть… Эх, док, знал я одну шведочку, так на твою цацу была похожа! А плясала как – ух! Может, и твоя попляшет?

– Не увлекайтесь, Йозеф, – резко сказал Рашер.

– Ладно, ладно, – ухмыльнулся «старик». – Но плясала она – как вспомню, аж зубы сводит. И на столе, и в койке…

Прежде чем Рашер успел что-либо сказать, Йозеф заиграл начало «Эрики».

При первых звуках гармоники девушка-дикарка изменилась в лице. В глазах вспыхнул огонь. Она рванулась к ограде вольера, чуть ли не бросилась на колючую проволоку. Рашер едва успел схватить ее за рукав. Девушка обернулась.

– Вимо? – с мольбой в глазах посмотрела она на Рашера.

– Что?

Он уже слышал от девушки это слово, но пока еще не выяснил, что оно означает. Дикарка повторяла его по любому поводу.

– Вимо? – Девушка принялась тереть ладонью губы.

Доктор не понял, что она пытается показать. Йозеф оказался сообразительнее.

– Глянь! – сказал он, прекращая играть. – А девка тож на гармошке играет!

Дикарка убрала руку.

– Уло Вимо? – Голос прозвучал жалобно и обреченно.

– Кажется, вы напугали ее, Йозеф…

– Да бросьте вы, док. Чем я ее напугал? Она, поди, тоже музыку любит… Шведочка моя вон так музыку любила, что специально граммофон на ночь заводила. Чтоб танцевать было сподручнее.

– Йозеф! Продолжайте играть…

Хмыкнув, «старик» продолжил песню. Медведь беспокойно заворочался, уши его задергались. Приподняв голову, он завыл. Только человек, начисто лишенный слуха и чересчур богатый воображением, мог услышать в этом вое мелодию «Эрики». Йозеф подходил по всем параметрам.

– Вимо… – прошептала девушка, отступая от ограды. – Вурл кайле Вимо…

– Проклятье, – выдохнул Рашер. – Скажи ты это все по-человечески! Что значит «Вимо»? Человек, медведь, музыка, снег, какой-то вопрос?

Дикарка только захлопала длиннющими ресницами. Рашер ткнул себя пальцем в грудь:

– Вимо? – Девушка в ужасе отшатнулась. Доктор указал на Йозефа: – Вимо?

Дикарка замотала головой. Рашер засопел.

– Вимо? – чуть ли не выкрикнул он, разворачиваясь и указывая на все вокруг. – Ну, где тут твое «вимо»?

Слова застряли в горле. Секунду спустя Йозеф прекратил играть. Дикарка хрипло вскрикнула и попятилась.

– Зигмунд, надеюсь, вы объясните, что за концерт вы здесь устроили? – спросила Хель.

– Я? – Рашер сглотнул.

Откуда? Он должен был услышать скрип снега, должен был заметить, как она подходит, еще издали.

– Я учу дикарку говорить…

– Разумеется.

Хель повернулась к девушке, оглядела ее сверху вниз. Дикарка замерла. Лицо ее совсем побелело.

– Что это? – спросила Хель, указав на загон.

– Мед-ведь, – отчетливо произнесла девушка.

Хель усмехнулась.

– Хорошо, Зигмунд. Вижу, ваше обучение продвигается.

– Да, мы добились определенных успехов, – торопливо начал Рашер, но Хель остановила его взмахом руки.

– Но вы не ответили на мой вопрос. Что это за концерт?

– Концерт?

– Если я не ошибаюсь, – сказала Хель, сверля Рашера взглядом, – я просила удалить этого человека от работ с моим медведем?

– Да, но… – Рашер не знал, что сказать. Глядя на лицо Хель, он чувствовал себя как человек, который посреди замерзшего озера вдруг услышал треск ломающегося льда.

– Но фрау начальник станции! – послышался голос Йозефа. – Я ж просто… Черныш, он совсем не ел, а под песни он…

– Как я вижу, аппетит у зверя в норме, – перебила его Хель.

Рашер рискнул повернуться. Медведь был единственным, кто никак не отреагировал на появление начальника станции. Уткнувшись мордой в корыто, он усиленно поглощал мясо, заглатывая его огромными кусками.

– Вот видите! – обрадовался «старик». – Всего одна песенка, и он…

– Следуйте за мной, Йозеф. – Хель опустила голову, разглядывая собственные сапоги.

– Но… – подхватив ведро, Йозеф поплелся к выходу из вольера. – Я же…

Вид у него был как у заключенного, идущего на казнь. Рашер заметил, что «старик» обронил гармонику и та осталась лежать на снегу вольера. Оторвавшись от корыта с едой, медведь что-то проревел ему вслед.

– Прости, старик, – тихо сказал Йозеф. – Может, в другой раз?

– Не задерживайтесь, Йозеф, – сказала Хель. – Вы нужны мне для особого дела.

Пальцы совсем окоченели. Двумя руками Аска держала теплую миску, пытаясь хоть немного согреться. Казалось, мороз пробрался ей глубоко под кожу, добрался до самых костей и превратил их в ледышки. Одежда, которую дал ей старый Сигмун, совсем не согревала. Аска могла лишь с тоской вспоминать накидку из лисьего меха, в которой было тепло даже в самые сильные морозы. И двойные мокасины – мехом внутрь и мехом наружу… Все это осталось в Длинном Доме на берегах Большого Озера. Люди же в черных шкурах ничего не смыслили в том, как нужно одеваться зимой.

Девушка сидела на полу, кутаясь в тонкие сырые шкуры. Чтобы было теплее, приходилось укрываться сразу пятью или шестью. Рядом, также кутаясь, сидели Силки, Тайда и Ули. Над головой тихо гудела светящаяся палка, но тепла от нее не было никакого.

– Ну, – голос Силки дрожал от волнения, – у тебя получилось?

– Я не видела у него ножа, – сказала Аска, опустив голову.

Коричневое месиво в миске сегодня выглядело особо противно. К тому же от еды несло тухлятиной. Но выбирать не приходилось – зачерпнув горсть липкого месива, Аска отправила ее в рот.

– Как нет ножа? – растерялась Силки.

Аска пожала плечами.

– Совсем. Ни ножа, ни копья, ни палицы я у него не увидела. Он совсем без оружия ходит.

Девушки переглянулись. Молчаливая Тайда громко и презрительно фыркнула. Синяк, прежде красовавшийся под ее глазом, почти сошел – осталось лишь темное пятно противного желто-зеленого цвета.

– Верно, подруга. – Ули сплюнула под ноги. – Плохой охотник твой мужчина… И старый, и жирный, и ножа у него нет. Такого звери увидят, так со смеху и передохнут.

– Он не мой мужчина! – Лицо Аски вспыхнуло.

– Ну конечно. – Ули состроила гримасу и тут же принялась яростно чесать живот. – Знаем мы про твоего мужчину, уже в ушах звенит – Вим, Вим, Вим… Где он сейчас, твой мужчина то?

– Он придет. – Аска опустила взгляд.

– Придет, придет, да не торопится. Скорей бы уже явился – глядишь, и меня заодно отогреет. А то я тут уже до кишок окоченела…

– Ули! – возмущенно воскликнула Силки.

– Ага, – хмыкнула светловолосая девушка. – Ули – это я. А что, ей жалко? Раз ее Вим такой хороший охотник, его на всех нас хватит… Тебе первой не помешало бы отогреться.

– Молчи! – резко сказала Силки.

Ули тут же изменилась в лице.

– Прости, прости! – запричитала она. – Я не хотела тебя обидеть. А что она? Сама – Вим да Вим, а со старым все равно ходит… Поди, он не такой, как другие. Может, он ей и еду хорошую дает, а мы все своей с ней делимся?