Текст книги "Этногенез 2. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Лариса Бортникова

Соавторы: Александр Зорич,Юрий Бурносов,Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Игорь Пронин,Дмитрий Колодан,Шимун Врочек,Елена Кондратьева,Александра Давыдова,Александр Сальников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 248 (всего у книги 308 страниц)

Глава 15
Прощание

Я вижу: красная черепица. С края крыши падают отдельные запоздалые капли, разбиваются в лужах. Блестят высыхающие камни мостовой. После ночной грозы Ализон выглядит отмытым и свежим, как младенец. Воздух такой, что хочется его выпить…

Где-то далеко хрипло поют варварские петухи.

Ранним-ранним утром я подъезжаю к дому Вара. На мне теплый солдатский плащ с капюшоном, на ногах – новые калиги.

Бряканье подков по камням мостовой, кобыла неторопливо переставляет ноги. Раз, два. Голова ее уныло качается вверх и вниз. Похоже, мне одолжили самую спокойную из легионных лошадей. Возможно, поэтому у нее кличка – Буря.

– Стой, кто идет! – окликают меня.

Поднимаю голову, щурюсь. Солнце низко и светит именно с той стороны, откуда прозвучал голос, – поэтому я почти слепну. Все тонет в розово-золотой пелене. Ага. Я жмурюсь, потом наконец что-то вижу.

Из арки дома выходит преторианец. Капли дождя сверкают на начищенном шлеме. Он берется за рукоять меча, идет – весь грозный.

– Стоять! Кто такой?! – кричит он.

– Свои, – говорю я. – Легат Семнадцатого. Пароль: протри же глаза, о солдат!

Пока он думает, кобыла идет, я еду. Преторианец подходит ближе. Долго разглядывает меня, словно за прошедшую ночь коренной римлянин, то есть я, настолько изменился, что его можно перепутать с каким-нибудь германцем. Наконец мой пароль срабатывает.

Он выпрямляется. Четко салютует.

– Легат! Простите, я вас сразу не узнал.

Преторианец в сером шерстяном плаще – на плечах сверкают капли. Из-под подбородка торчит край фокалы – шейного платка, скрученного в жгут. Фокала – пурпурного цвета. Это императорский цвет. Цвет Божественного Августа.

Кобыла порывается идти дальше. Я тяну повод. Тпру, тпру! Стоять, Буря. С трудом слезаю, мой плащ на мгновение распахивается. Отлично. Глаза преторианца делаются круглыми – при виде моей рваной туники, расплывшихся по всей одежде пятен крови и перемотанного бинтом бедра. Он открывает рот…

– Вольно, солдат, – говорю я и вручаю ему повод. – Проследи за моим скакуном. Аккуратней, он мчится как ветер.

Преторианец выглядит слегка обалдевшим. Я прохожу мимо, слегка прихрамывая. Пурпурное пятно маячит в уголке глаза.

Вхожу в вестибул. Выложенная из мозаики черная собака, похожая на Цербера из Преисподней, смотрит на меня с подозрением. Длинный язык змеится из оскаленной пасти.

– Приветствую, коллега! – говорю я. Почему нет? Разве мы не работаем оба с Плутоном? Пес не дает мертвым сбежать из Преисподней, я – наоборот, их оттуда вытаскиваю.

Я вхожу в атриум.

– Есть кто-нибудь? – зову я. – Эй!

Наконец, откуда-то слева появляется распорядитель дома, на ходу натягивая поверх туники шерстяную накидку. Еще бы. Раннее утро, зябко. У него шаркающие шаги.

Квинтилион выглядит хорошо поднятым – потому что стоит на ногах твердо, но плохо разбуженным – потому что пока ничего не понимает. Лысая голова качается из стороны в сторону. На груди распорядителя – бронзовая табличка с именем хозяина.

– Доброе утро, Квинтилион.

– Легат? – Он моргает. – Что вы… где? Почему?

– Прекрасно, Квинтилион. Спасибо за инструменты. Но, боюсь, я не смогу их тебе вернуть. Прошу прощения.

– Э-э… какие инструменты? Про что вы? Так рано?

Инструменты, которые я взял, чтобы снять германца с креста. Впрочем, это сейчас не так важно. Важно доложить Вару раньше, чем это сделают другие…

– Пропретор у себя? – спрашиваю я негромко. Делаю шаг и словно случайно распахиваю плащ.

– Да, но… – Распорядитель замолкает. Глаза его расширяются – все, он увидел. Слова больше не нужны. – Да, легат. Конечно, легат. Я доложу своему господину.

Квинтилион исчезает. Я вижу, как судорожно колыхается за его спиной занавес – вообще-то он должен быть пурпурным, но сейчас, в нежном утреннем свете, он выглядит скорее красноватым…

Занавес закрывает вход в таблиний, кабинет хозяина дома. То есть Вара. А в красный цвет красят публичные дома… Смешно.

Я представляю, что Квинтилий Вар устраивает там у себя, за этим занавесом. Почему нет? Во-первых, пропретор приехал сюда без жены. Во-вторых, в его кабинете каждый день бывают сотни людей – обоего пола. И в-третьих, самое важное: у меня очень богатое воображение. Очень.

Боги, да такого разврата еще не знала Германия!

Пока распорядителя нет, я скучаю. Обвожу взглядом атриум. Непривычно видеть его таким пустым. Через проем в потолке косо падает столб розового света, упирается в стену. Позже, когда солнце окончательно встанет, столб сдвинется и будет освещать центр зала. Пока же сквозь лучи света пролетают капли – они текут с крыши. Она здесь сделана с наклоном к проему, чтобы дождевая вода попадала в бассейн, а оттуда по трубам – в огромную цистерну, что находится в подвале. Эту воду используют для хозяйственных нужд.

Капля срывается, вспыхивает на мгновение – как алмаз – и падает в бассейн. Кап! По поверхности воды бегут слабые круги.

Я задумчиво чешу подбородок – побриться не мешало бы. Зеваю. Потом еще зеваю. От усталости звенит в голове, но спать пока некогда. У меня есть дело, которое нужно завершить…

За окном неторопливо шумит просыпающийся Ализон.

Наконец я слышу шаркающие шаги – они все ближе. Это возвращается Квинтилион, склоняет голову. Даже запыхался, бедняга.

– Легат, пропретор вас сейчас примет.

* * *

Некоторое время Вар молча разглядывает меня, потом говорит:

– М-да.

Еще бы. Мой внешний вид сейчас убедит кого угодно. Туника разодрана на плече и на груди, розовые пятна покрывают некогда белую ткань – кровь расплылась под дождем. Лицо исцарапано, словно я всю ночь гонялся за кошками, а ноги и руки в синяках, словно они меня при этом еще и били. Глаза разного цвета – зеленый и голубой. Бедро перетянуто бинтом – царапина, в сущности, но выглядит эффектно.

Да и болит, в общем, не хуже.

Шерстяной солдатский плащ мне одолжили в казармах. Сейчас там Титом Волтумием занимается медик, у центуриона несколько легких ран. А я был насильно перевязан и усиленно накормлен. Теперь я здесь.

– Что это значит? – говорит Вар почти раздраженно.

– Стычка с гемами, пропретор. – Я начинаю рассказывать. В повествовании много места занимает подготовка к бою. Вар устает и решает уточнить:

– Так кто на вас напал? Мятежники?

– Думаю, разбойники. Получилось так, что мы поехали с центурионом Волтумием на прогулку и… – я делаю паузу, – застали варваров за нарушением закона, пропретор.

Квинтилий Вар наконец заинтригован:

– Что? Как?

– Они снимали с креста осужденного преступника, что запрещено законом.

Квинтилий Вар чинно кивает. Он важный и ответственный наместник дикой пока провинции. Поэтому он ждет, что все его подчиненные будут принимать важные и ответственные решения. Он спрашивает:

– И что вы сделали?

– Как сенатор и легат я, конечно, потребовал от них покорности…

– Правильно!

– Но, к сожалению, они не подчинились. Нам пришлось вступить в бой. Их было шестеро…

– Шестеро! – Квинтилий Вар от удивления забывает, что должен быть чинным и важным. Открывает рот, закрывает – как карп в садке. Потом говорит: – Вы должны были сразу отступить и послать отряд в погоню… Не знаю… Послать много отрядов, в конце-то концов! Но не лезть в драку. Вы же образованный человек, Деметрий Целест!

Я поднимаю брови. Нечасто встретишь употребление слов «образованный человек» в качестве замены слова «идиот». Вар продолжает возмущаться:

– И шестеро – это уже попытка мятежа, Деметрий Целест! Вы понимаете?

«В живых не останется ни одного римлянина», – вспоминаю я, но говорю:

– Это были всего лишь разбойники, пропретор.

Вар смотрит на меня испытующе. Потом хмурится:

– Говорите, с вами был еще один раб? И где он?

– Увы, погиб. Он был храбрым и сражался вместе с нами против варваров, но…

Я вижу: отрубленная голова раба открывает глаза. Варвар видит это и кричит.

– Он нам сильно помог, пропретор, – говорю я совершенно честно. – Если бы не он, все могло закончиться гораздо хуже. Второй раб должен был следить за лошадьми. Увы, лошади испугались грозы и разбежались, – заканчиваю я.

– Как же вы с центурионом добрались до города? – Вар крутит в пальцах стеклянное перо – вроде того, что я видел у Августа.

Пропретор старается во всем подражать обожаемому дяде жены. Зайчик отражается от пера, попадает мне в глаза, я щурюсь. Что-то вроде: привет от Божественного Августа, юный легат.

Ну, по сравнению с принцепсом даже Тит Волтумий покажется мальчиком.

Впрочем, пора объясниться. Терпение пропретора не бесконечно.

– Нам повезло, – говорю я. – Из-за грозы его лошадь понесла, он мотался всю ночь. Утром, когда гроза закончилась, лошадь устала и пришла к воротам города – по привычке, видимо. А раб висел на ее шее, вцепился ей в гриву так, что еле расцепили. Там раба нашел патруль всадников. К этому времени бедолага уже был близок к помешательству. Бредил, рассказывал какую-то чушь про снятого с креста германца, оживающих покойников… и прочее.

Декурион сначала решил, что бедняга совсем свихнулся. Но потом он все же решил выслать патруль в нашу сторону. Дальше все просто.

Всадники поехали проверить его слова и встретили нас с Титом Волтумием – бредущих по дороге. Это было как раз вовремя, потому что мы промокли насквозь, выбились из сил и думали, что пора бы замерзнуть насмерть. Всадники нас и довезли до города.

– Зачем вас вообще понесло ночью за город, легат? – Вар поворачивается ко мне. – Это вы мне можете объяснить?

– Знаете, пропретор, – я говорю совершенно серьезно, – я хотел проверить одну старую поговорку – труп врага хорошо пахнет.

– И что? – удивляется пропретор.

«Я не убивал. Я хотел купить подарок невесте», – вспоминаю я слова варвара. Не повезло, друг.

– Оказалось, не очень.

– Так. – Вар медлит. – Я не совсем понимаю… Зачем этим варварам вообще понадобилось снимать распятого? Они его родственники, близкие? Кто?

Я пожимаю плечами. Великолепное, небрежное движение. Я отрабатывал его перед зеркалом много раз.

– Они разбойники! – говорю я. – Видимо, он был одним из них. Разведчик, что-то в этом духе. Может быть, они хотели узнать расположение комнат вашего дома, пропретор. Где находится охрана… и прочее.

Квинтилий Вар смотрит на меня прямо – с явной тревогой.

– И он рассказал? Разбойники что-то узнали?

– Это невозможно, пропретор. Боюсь, бедняга к тому времени уже скончался. Так что с их стороны это была совершенно напрасная трата времени… – Я выдерживаю паузу и добавляю: – Мертвые ведь не могут говорить, не так ли?

Публий Квинтилий Вар некоторое время молчит, глядя на меня. С неясным выражением на лице. Потом, что-то для себя решив, пропретор кивает:

– Думаю, так, Деметрий Целест. Думаю, так.

* * *

– Привет, старик! – говорю я. – Просыпайся, просыпайся.

Тарквиний медленно открывает глаза, моргает. В первый момент кажется, что в его зрачках отражается свет подземного огня. Красные сполохи Преисподней. Я придвигаюсь ближе. Даже если на меня оттуда взглянет сама вечность – плевать.

От него пахнет старостью и домом. От него пахнет воском и старыми вещами. Черным африканским деревом и пылью пустыни. От него пахнет Римом.

– Госпо… дин Гай. – Губы с трудом шевелятся. Глаза белесые. Я знаю, что у меня совсем мало времени… а нужно успеть спросить так много…

– Как ты, старик? – говорю я. – Скучал по мне?

Он поводит плечами, пытается встать. Смотрит на меня испуганно.

– Болит, – говорит Тарквиний с каким-то даже удивлением.

У него рана в груди, куда вошел нож убийцы. Она перевязана, но сколько он проживет, я не знаю. Но я знаю, что это больно. Очень больно.

– Старик, – говорю я. – Это важно. Я задам тебе один вопрос… Постарайся ответить, хорошо?

Сейчас я должен спросить: кто тебя убил, старик? Я найду его и распну – как распяли случайного, в сущности, варвара.

А может, наоборот, мертвых возвращают, чтобы что-то им сказать? Люди смертны. Люди смертны внезапно. И слишком много важных слов остаются несказанными.

Сейчас я скажу: я тебя все-таки люблю, дурацкий старикан. Вместо этого я говорю:

– Старик… ну, ты знаешь…

Вспышка молнии. В испуге я просыпаюсь. Темнота. Я лежу на кровати в своей комнате. Разжимаю пальцы, на моей ладони – фигурка из серебристого металла. Воробей. Она совершенно ледяная.

Сон. Это был всего лишь сон, понимаю я. Переворачиваюсь на другой бок. Надо заставить себя уснуть. Иначе я не выдержу и пойду к Тарквинию. Он лежит завернутым в саван в одной из комнат. И скажу: вставай, старик.

И его душа вернется обратно на крыльях воробья.

Нельзя оживлять мертвых, думаю я. Стискиваю зубы и лежу, глядя в темноту. Нельзя.

Что делать живой душе – в мертвом теле? Что?!

Страдать.

* * *

– Да как-то все бестолково в прошлый раз получилось, – говорю я. – С Луцием. Не находишь, старик?

Тарквиний молчит. Лицо спокойное и очень красивое. Седые волосы аккуратно расчесаны.

Я закрываю ему глаза. Вкладываю в рот медную монетку.

* * *

Когда я был маленьким, я мечтал, что однажды приду к своему деду, великому Луцию Деметрию Целесту-Древнему, и скажу: «Вот твоя тога, дед».

И подам ему тогу. Это не простая тога, а важная. Потому что это будет важный день и важная речь.

Дед улыбнется, наденет важную тогу, перекинет белую полу через левую руку и пойдет в сенат произносить важную речь. А я буду гордым, как не знаю кто, потому что это идет мой великий дед.

Но Луций-Древний умер, а я так и не принес ему тогу. За меня это каждое утро делал его дряхлый раб.

Дурацкая мечта, да. Не знаю, почему это было для меня важно. Именно сказать: «Вот твоя тога, дед». Словно без этих слов мечта не работает. Глупо, да?

Позже, когда я уже служил трибуном в Третьем легионе, в Африке, на мавританском базаре мой Тарквиний встретил свою мечту. Мечта была из ярко-красного шелка. Мечта смотрела на Тарквиния с прилавка и обольстительно улыбалась… Она шептала: возьми меня – и все такое о разврате. Тарквиний, наверное, представлял, как наденет ее и пройдет красным щеголем перед соседскими рабынями.

Туника, украшенная золотой вышивкой. Вещь дорогая, но сделанная совершенно без вкуса и чувства меры. Глупее мечты нельзя было и придумать, кажется.

А Тарквиний все ходил и ходил вокруг этой туники. Но так и не купил.

Я только посмеивался тогда. «Ты будешь выглядеть в ней жутко нелепо, – говорил я. – С таким рабом на людях я не появлюсь, так и знай». Тарквиний обижался.

Но как он о ней мечтал! Это было смешно и нелепо. Я даже хотел дать ему денег на покупку, но почему-то забыл. Такое случается. Потом мой год службы в легионе закончился, и я поехал обратно домой, в Рим. Со мной поехал Тарквиний. А его мечта – красная и вульгарная – осталась в Африке. Такое тоже бывает.

Я звал его «деда». Давно, в детстве. Однажды я спросил у своего великого дедушки, Луция-Древнего, почему он выбрал именно Тарквиния в мои воспитатели. «Что в нем особенного?» – спросил я. Дед улыбнулся и ответил: «Он сам».

– Ну что, старик, доволен? – спрашиваю я. – Добился своего, да?!

Тарквиний лежит, завернутый в саван. Поверх савана на нем – красная шелковая туника. Яркая и безвкусная, как африканское лето. Это было просто. Я просто пошел на местный рынок и купил ее. Ничего сложного. Такая ерунда есть даже в Германии, в Ализоне. Твоя мечта, старик, всегда была рядом, надо было просто пойти и купить.

Как он о ней мечтал! Глупый смешной старик. Он выглядит в ней именно так нелепо, как я и думал.

– Вот твоя тога, дед, – говорю я и начинаю смеяться. Слезы текут, а я смеюсь и не могу остановиться. – И она тебе совсем не идет.

Я плачу.

«Это всего лишь раб». Возможно, Тарквиний поэтому не купил сам эту свою мечту, а все надеялся, что это сделаю я и вручу ему с какими-нибудь идиотскими словами вроде «ты будешь там лучшим щеголем»…

Потому что без глупых слов мечта не работает.

– Ты будешь там лучшим щеголем, – говорю я. – Слышишь, старик?

* * *

Я поднимаю факел. Прощай, Тарквиний. Свидимся в другом мире. Пусть воробьи или голуби на этот раз хорошо сделают свое дело. Лети на крыльях – серых или любого другого цвета, – главное, лети. Тебя там ждут.

А я тут постараюсь без тебя. Будет трудно, но я справлюсь. И никаких больше фокусов с возвращением мертвых… Обещаю.

Иду с факелом – сквозь темнеющий вечерний воздух. Что хорошо в Германии – здесь прохладно.

Пламя взбегает по пирамиде из дров, облитых маслом. Огонь неторопливо вцепляется в дерево, начинает разгораться. Я вижу его оранжевые зубцы с синеватым оттенком. Пламя медленно охватывает весь жертвенник. Завернутый в саван и щегольскую красную тунику Тарквиний лежит, положив руки на грудь. Он спокоен.

Я вдыхаю сырой воздух. Дым медленно поднимается в высокое небо.

Прощай, старик.

Почему страшнее всего терять мечту не высокую и светлую, а маленькую и нелепую?

* * *

Пламя поднимается в темнеющее небо.

– Сочувствую твоей потере, Гай. – Рука касается моего плеча. – Я только что узнал о том, что случилось.

Я поворачиваю голову. Передо мной стоит Арминий, царь херусков. Варвар. В руке у него зажат кувшин с вином. Такую печать я знаю. Фалернское? Почти… Это подделка. Варвары совсем не разбираются в винах.

– Ваши боги примут такую жертву? – говорит Арминий. На его лице пляшут отблески пламени.

– Наши боги примут все, – говорю я. – Они настоящие римляне. Спасибо, что пришел, префект.

Я смотрю на огонь, поднимающийся до фиолетовых небес, и думаю: пора подвести итоги.

Многое случилось за это время. Погиб мой старший брат. Август сделал меня легатом Семнадцатого, я приехал в Германию. Тит Волтумий, старший центурион Семнадцатого, стал моим братом по мечу. Я убивал варваров. Я подружился с царем херусков. Я помог осудить на смерть невиновного. Я снял его с креста… Я хоронил и оживлял мертвецов. В общем, я был сильно занят в последнее время.

Луций, думаю я. Брат, теперь я знаю, кто виноват в твоей смерти. Этот однорукий, завтра его будут искать все римские солдаты… И мы его найдем. Обещаю.

Луций. Не знаю, зачем тебе была нужна эта фигурка, этот Воробей, приносящий души мертвых обратно. Не знаю, зачем она им? Но и это я узнаю…

И мне нравится Туснельда, брат. Действительно нравится. Прекрасная юная германка. Надо подойти к ней и сказать… впрочем, это я еще придумаю.

Все это будет завтра. А сегодня мы сидим с этим варваром рядом, плечом к плечу, будто уже сто лет знакомы…

Мы пьем поддельное фалернское и смотрим, как догорает костер.

Эпилог
Жизнь в Германии

Провинция Германия, окрестности Ализона, 8 дней до сентябрьских календ.

Солнце палит так, что спина под туникой мокрая. Наконец-то хоть что-то похожее на лето в этой стране…

Марк Скавр, декурион второй турмы Восемнадцатого легиона, оглядывается. Затем еще оглядывается. Он не может понять, что привлекло его внимание. Что-то его тревожит… Что?

Чутье. Для всадника – вещь нужная и даже необходимая.

Вереница хромающих людей – в темных плащах, несмотря на жару, – тащится по обочине. Колокольчик в руках поводыря изредка уныло позвякивает.

– Командир, это прокаженные, – говорит Галлий.

Марк и сам это знает. Он чувствует, как по спине бегут ледяные мурашки. Проказа, она же финикийская болезнь… что может быть страшнее?

– Вижу.

Он тянет поводья, поворачивая Сомика. Всадники его турмы тоже останавливаются, переглядываются. Что задумал командир?

Марк и сам пока не знает. Уже месяц он ищет германца с одной рукой – Тиу… как его дальше? Но поиски пока ни к чему не привели, гем как сквозь землю провалился. Что же зацепило сейчас? Декурион вдруг понимает – что. Вожак прокаженных. Рост, сложение. Что-то неуловимое в походке…

На первый взгляд это кажется глупостью. Какой идиот станет прятаться среди больных проказой? Тут нужно быть… Марк подбирает нужное слово: достаточно безумным. Как, например, тот голубоглазый гем.

– Марк! – окликает его оптион. – Что ты задумал?

Высокий вожак в капюшоне, закрывающем лицо. Понятно. Проказа съедает мясо, выжирает глаза… руки. Что можно спрятать под плащом?

Марк толкает жеребца пятками, выезжает, перегораживая дорогу прокаженным.

Вереница останавливается.

– Гос-с-сподин. – Высокий вожак поднимает голову. В тени капюшона лица почти не видно, но декурион успевает заметить: сплошные наросты, язвы, мешанина искалеченной плоти. Что-то жуткое.

– Покажите мне руки, – приказывает Марк Скавр. – Вы все. Сделайте это – и можете идти дальше.

– Декурион, что… – начинает оптион, замолкает.

Всадники останавливаются на дороге поодаль от командира, горячат коней. Марк чувствует разлитый в воздухе аромат страха. Всадники в ужасе. Еще бы тут не бояться, достаточно поглядеть на него, Скавра, медленно, но верно превращающегося в бледную тень прежнего человека. А у него всего лишь болотная лихорадка. Не проказа.

– Быстро! – Марк почти кричит. – Ну!

Прокаженные один за другим поднимают руки. Скрюченные, замотанные тряпками, у многих нет пальцев – обрубки. Поток воздуха доносит до декуриона вонь гниющих заживо тел.

Высокий прокаженный, вожак, стоит впереди. Он выше остальных на голову. Марк подает вперед Сомика, опускает ладонь на рукоять спаты. Ну же, покажи мне руки…

Вожак медлит. Декурион уже готов ударить Сомика пятками, чтобы раскроить вожаку череп, когда тот – невыносимо медленно – поднимает одну руку. Левую. Затем, через короткую заминку, другую. Словно издевается.

Правая.

Марк выдыхает.

Две руки. У вожака – две руки. И даже все пальцы на месте – что для прокаженных редкость.

– Свободны, – говорит Марк с облегчением. Откидывается в седле, поворачивает Сомика. – Можете идти.

Он поддает пятками. Быстрее отъезжает, лишь бы не оставаться рядом с прокаженными ни на мгновение дольше…

Кашель настигает его в самый неподходящий момент. Декурион вцепляется в седло пальцами, стараясь не свалиться. В груди что-то рвется. Боль такая, словно его проткнули копьем. Задница Волчицы. И кашлять надо осторожно, чтобы случайно не выплюнуть внутренности. Ха-ха. Тифон стоглавый. Лихорадка обычно настигает его в сырую погоду, декурион с ужасом думает: скоро осень. И зима. Сырость и холод. Проклятая Германия.

Он выпрямляется, от слабости кружится голова. Оптион с ребятами подъехали ближе, стоят, пялятся.

– Да он помер, – говорит Пулион наконец. – Ты мне должен денарий. И не такой фальшивый, как в прошлый раз, а настоящий.

– Не, подожди, вроде еще шевелится…

Придурки, думает Марк. Под беззлобный треп всадников декурион начинает приходить в себя…

Декурион на мгновение оглядывается. Вожак прокаженных идет впереди, покачивая колокольчиком, – тоскливый звук звучит над дорогой. Вожак высокий, широкоплечий. Наверное, был хорошим воином когда-то… жаль.

Марк щурится от солнца, качает головой. Затем толкает Сомика пятками. Тот недовольно вздрагивает, фыркает, затем идет, высоко поднимая колени. Обиделся.

Вереница несчастных остается позади, на мокрой дороге. Негромко стучат копыта. Над всем этим, над всей провинцией Германия – голубое безоблачное небо.

* * *

– Пусть я убит, пусть я убит под Кандагаром, – пробормотал он.

Оперся единственной рукой в край седла, перекинул ногу влево, спрыгнул с лошади. Земля больно толкнулась в ступни. «Ох! Когда они наконец выдумают стремена?» – подумал он в раздражении. Вроде не дураки, да и изобретение элементарное – веревка и две петли для ног. Что тут думать? А нет, куда там! Еще лет двести придется подождать. Прогресс, что тут поделаешь.

Так что пока остается держаться коленями. Он застонал сквозь зубы. После скачки мышцы в бедрах болят так, словно их заменили плохими протезами. Кстати, о протезах… Правая рука ныла невыносимо. Он задрал рукав рубахи – слава богу, в отличие от римлян, германцы носят длинные рукава. Все правое предплечье перетянуто ремнями. Тот, кого здесь называли Тиуторигом, потянул за ремень. Нет, не идет.

Правая кисть, сделанная из желтовато-розового, очень твердого пластика, была туго притянута к изуродованной руке, так что сейчас культя пульсировала, как больной зуб. Ремни впились в плоть.

Он поднес руку ко рту, вцепился зубами в ремень. Десять минут мучений – и ремни наконец удалось ослабить. Советская, блин, медицинская техника. Кукольная рука, которую ему выписали в госпитале. А нормальный протез – импортный, удобный – он умудрился расколотить в первый же день здесь. Сейчас остатки протеза хранились, завернутые в тряпку, где-то в доме. Ну, в каком-то из его домов точно…

На голос выглянула женщина.

– Воды, – приказал он. – Васса, васса… Давай шустрее.

Женщина кивнула. Убежала, виляя широкими бедрами. Хорошая баба, только по-русски ни фига не понимает.

Она принесла деревянную бадью. Вода из реки, проточная, чистая. Приучил уже ее.

Он опустил культю в прохладную воду. От ожидаемого, но все равно внезапного блаженства свело челюсти.

– Пусть я убит, пусть я убит под Кандагаром, – негромко запел он по-русски. – Пусть кровь моя… досталась псам…

Сегодня чуть не досталась. Он негромко засмеялся. Этот римлянин, Марк, – он тоже свой, разведка. Нормальный парень, только больной совершенно. «У нас его бы прокололи антибиотиками, отправили в санаторий – к соснам или на Кавказ, в Минводы. А здесь он загнется… жаль».

А ведь он меня чуть не расколол, подумал Тиуториг. Когда приказал поднять руки. Хороший ход. Могло и выгореть, если бы не протез. Тиуториг с содроганием вспомнил, как шел с прокаженными. Проказа передается не так просто, слава богу. Ну, так по крайней мере говорил тот чудаковатый археолог. Приходится верить.

– В честь императора и Рима… в честь императора и Рима… – Он не заметил, как снова начал напевать. Дурацкий мотив, но прилипчивый. – Шестой шагает… легион.

Или батальон, почему нет? «Был у нас в батальоне один тип, Новиков. Артем, кажется. Или Андрей? – он не помнил точно. – Тоже из студентов-залетчиков. О нем много судачили, должен был быть олимпийцем, а стал снайпером во второй разведроте».

– Орлы Шестого легиона… орлы Шестого легиона…

Эту песню пел тот, археолог, под дурацкое бряканье раздолбанной гитары. Изгиб гитары желтой… тьфу, блин. Костер бросал рваные отблески на лица. Вроде очкарик говорил, что это гимн крымских археологов. Студенты. Они там раскапывали то, что осталось от древних римлян. Бесценные данные, бесценные данные. Тиуториг поморщился. Интересно, как бы он запел, этот бородач, окажись здесь и сейчас? Когда эти «бесценные данные» вокруг тебя – и все время пытаются тебя убить.

…Все так же рвутся…

– К небесам, – сказал он громко и отчетливо.

Женщина в испуге оглянулась, она уже привыкла к его внезапным вспышкам и перепадам настроения. Он успокоил ее жестом. Говорить не хотелось. А мог и ударить, кстати. Было и такое желание…

Над головой все так же плыло безоблачное небо Германии.

– Над всей Испанией безоблачное небо, – сказал он на пробу.

Фраза из учебника истории за седьмой класс средней школы. Какая, черт побери, ирония. К тому, что здесь скоро произойдет, больше всего подходит кодовая фраза к началу фашистского переворота. Франко, Испания. Сколько в памяти всякой фигни, оказывается…

Женщина принесла чашу с пивом. Тот, кого теперь звали Тиуториг, протянул руку, взял чашу и влил в себя сразу половину. Холодное.

Он с омерзением сплюнул. Привкус мочи, что ли, не поймешь. Расскажи он кому из друзей два года назад, что будет пить исключительно немецкое пиво и при этом плеваться, – засмеяли бы. Да уж. Ирония судьбы. До нормального пива этому пойлу еще несколько веков.

Прикрыв глаза, он почувствовал, как тело плавно качает алкогольный поток.

Грохот гусениц. Раскаты автоматных очередей. «Духи! Духи справа! Леша, прикрой! Б… ь!» Желтые камни, пыль, оседающая на зубах. Ущелье перекрыли тогда…

Гул взрыва. Звон в ушах. Тишина. Он тянется к автомату. Вкус пыли на языке. Гусеница бээмпэшки, переламывающая его правую руку… легко, как во сне…

Он проснулся тогда с криком. Ташкент, весна. Военный госпиталь. В открытое окно врывается аромат цветущих абрикосов. Он ненавидел этот сладковатый оранжевый запах.

Когда до выписки оставалась пара дней, к нему подошел тот капитан. Можем поговорить? Тиуториг молча показал гэбэшнику свою новую руку – желтовато-розового, поносного цвета, пластик. «Это ничего, – сказал капитан. – Вы еще помните готский?» Он пожал плечами. Идиотский вопрос. Что можно помнить в армии? Готский он, конечно, изучал. На факультете филологии его зубрили в обязательном порядке. «Если бы я доучился…» Он поморщился. Ну и страдал бы какой-нибудь херней там, дома.

Тиуториг открыл глаза, взял чашу и допил остатки пива. Теплое. Передернулся, сплюнул. Водки бы. Или у легионеров вина выменять.

Ирония судьбы, подумал он опять. В Афгане был советский ограниченный, а здесь… Здесь ограниченный контингент – римляне. Которые распяли Спартака, между прочим. У актера, что играл Спартака в фильме, была ямочка на лоснящемся подбородке.

Римский ограниченный контингент. Ха.

Тиуториг откинулся на спину, заложил здоровую руку за голову. Голубое небо плыло в вышине. Хорошо. Теперь он здесь, в Германии, в девятом году от Рождества Христова. То есть, пацану всего девять? Здесь из кустов не стреляют. Вернее, стреляют, но камнями. «Хотя старикана я, конечно, зря», – подумал он с мимолетным сожалением. Надо было просто вырубить. Но он меня напугал, вылез с ножиком. Ну, что теперь поделаешь. Вот «птичку» не достал, это обидно…

Тиуториг подвигал затылком, устраиваясь в траве поудобнее. «А я уже начинаю забывать русский, – подумал он мимолетно. – Плевать».

Над всей Германией – безоблачное небо.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…