Текст книги "Кровавое дело"

Автор книги: Ксавье де Монтепен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 40 страниц)

Старик чувствовал, что ему необходимо поставить во главе своего заведения молодого и свежего человека, который был бы способен оживить дело и вдохнуть в него новую жизнь. Но ему трудно было передать свое детище человеку, который бы не был способен внушить ему неограниченное доверие своими блестящими научными познаниями и опытностью.

Кроме того, Грийский был страшно скуп и непременно хотел продать лечебницу только за наличные. Это было его условие sine qua non.

Анджело Пароли уже пытался вести дела со старым окулистом. Последний признавал за Анджело громадные знания, но ему была известна и его бедность. Значит, по его мнению, с итальянцем не было возможности сделать дело, разве только молодой человек достанет богатого поручителя или же получит неожиданное наследство.

Дом, занимаемый лечебницей Грийского, принадлежал раньше какой-то религиозной общине и отличался громадными размерами. Середину его занимал обширный двор.

Главный корпус, выходивший на улицу de la Sante, заключал в себе квартиру самого Грийского и залы, предназначенные для консультаций. В левом и правом флигелях помещались комнаты богатых пансионеров. В надворных строениях находились помещения для служащих, лазарет, называемый общей залой, и различные службы, как то: аптека, бани, бельевая, прачечная, кухня и другие.

За домом расстилался роскошный сад, усаженный вековыми деревьями. В нем вечно царили безмолвие и тень.

Все это составляло собственность старика Грийского.

Лет сорок назад, когда участки земли в Париже, и в особенности в этом квартале, продавались за бесценок, Грийский приобрел дом, занимавший громадное пространство, за крайне ничтожную цену. За шестьдесят тысяч франков он стал собственником участка более чем в шесть тысяч квадратов метров.

На старости лет вдовый и бездетный Грийский внезапно почувствовал страстную, жгучую тоску по родине. Он мечтал уехать и окончить свои дни в Варшаве, где у него давно уже лежали солидные суммы в различных банках.

Его desideratum было умереть на родине, но, разумеется, как можно позже.

Чтобы достичь желаемой цели, старику надо было только найти преемника, знания которого могли бы внушить ему достаточно доверия и который был бы в то же время в состоянии вручить ему известную сумму звонкой монетой или же приятно шелестящими банковскими билетами. Хотелось бы также, чтобы сохранилось за лечебницей его имя до конца его старческой жизни.

В особенности пламенно желал старый поляк соблюдения последнего условия.

«Как, – говорил он сам с собой, – я основал лечебницу, создал ее. Я сделал ее, благодаря своим неусыпным трудам, первым заведением во всей Франции, и вдруг какой-то чужой, пришелец, будет иметь за известную сумму право стереть это важное для меня прошлое, предать забвению мое имя, которое я сделал заметным благодаря целой жизни трудов, борьбы, лишений и страданий! Никогда! Никогда!»

Вот к этому-то оригиналу, к этому маньяку и отправился Анджело Пароли.

Придя на улицу de la Sante, он позвонил.

Дверь отворилась моментально.

– Можно видеть господина Грийского? – спросил Анджело.

– Доктор делает обход.

– А давно?

– Более часа.

– Ну, значит, теперь уже недолго осталось. Я подожду.

– Вы знаете, сударь, где находится кабинет директора?

– Знаю.

– Так потрудитесь войти, а там уже вы обратитесь к камердинеру доктора.

Итальянец отправился в кабинет, где ему приходилось бывать уже не раз. Довольно большая комната, служившая приемной, предшествовала этому кабинету.

Когда Пароли вошел, навстречу ему поднялся лакей в ливрее.

– Я подожду здесь, пока доктор закончит обход, – сказал Анджело и опустился в мягкое кожаное кресло, стоявшее около большого круглого стола, сплошь покрытого иллюстрированными журналами и газетами.

Он взял первую попавшуюся газету, и вдруг ему бросились в глаза следующие строки, напечатанные крупным, жирным шрифтом:

« Таинственное убийство в поезде!»

– Ага! – пробормотал он вполне спокойно. – Посмотрим, что это за история.

Ни один мускул его красивого лица не дрогнул.

« Вчера утром, когда в Париж прибыл курьерский поезд из Марселя, в одном из вагонов первого класса был найден труп убитого мужчины.

Личность жертвы опознана.

По-видимому, он был не единственной жертвой злоумышленников.

В том же вагоне ехала молоденькая девушка, которую нашли в бессознательном состоянии на полотне железной дороги, между Сен-Жюльен-дю-Со и Вильнев-на-Ионне.

Есть предположение, что она была выброшена убийцей из вагона на полном ходу.

Странная тайна тяготеет над этим двойным преступлением, единственным мотивом которого по всем признакам был грабеж.

Тем не менее правосудие полагает, что оно уже напало на след убийцы, который, конечно, не избежит вполне заслуженной кары.

Наши читатели поймут, что мы должны быть крайне осторожны во всем, что касается этого темного дела.

Нам многое известно благодаря нашим репортерам, так как мы не останавливались никогда ни перед какими издержками, но мы должны умолчать о многом, рискуя парализовать усилия полиции.

Сегодня мы не прибавим более ничего к этому сообщению, но наши читатели могут быть уверены, что к их услугам будут самые свежие новости по этому делу, которое поручено господину де Жеврэ, одному из известнейших судебных следователей Парижа».

Пароли, не сморгнув, прочел все, от первой строки до последней, и затем тихо проговорил про себя:

– Правосудие не знает ровно ничего и действует ощупью, во мраке; вот и все, что я могу заключить из всей этой трескотни. Ну что ж, ищите, голубчики, ищите, и все же вы ни черта не найдете!

Как раз в эту минуту раздался звон тембра.

– Господин директор вернулся в свой кабинет, – сказал лакей, – и зовет меня. Как прикажете доложить?

Анджело бросил на стол газету и, вставая, ответил:

– Доложите о докторе Анджело Пароли. Я уже имею честь быть знакомым с господином директором.

Слуга приподнял тяжелую портьеру и исчез за дверью, обитой темно-зеленым бархатом с золотыми гвоздиками.

По прошествии нескольких секунд он вышел.

– Господин директор просит господина доктора к себе, – громогласно объявил он, широко распахнув двери.

Анджело вошел в кабинет.

Грийский ожидал его, стоя спиной к камину.

Это был маленький, сухощавый человек, почти совершенно лысый. Лицо его представляло собой совершенный образчик еврейского типа. На висках кое-где вились остатки когда-то черных, как смоль, теперь же совершенно белых волос.

Польский еврей сделал шаг навстречу Пароли, протянул ему руку и с гримасой, которая должна была изображать улыбку, проговорил:

– Здравствуйте, monsieur Пароли, мой славный собрат! Какой ветер занес вас в такую рань в наш пустынный квартал? Ведь вы, кажется, очень редко здесь бываете? Чему я обязан удовольствием и честью видеть вас у себя?

– Я пришел поговорить с вами, дорогой учитель.

– О науке или о деле?

– О деле.

– О серьезном?

– А вот если вы пожертвуете мне несколько минут, то будете в состоянии сами судить о степени серьезности нашего разговора.

– Еще бы! С удовольствием! Я весь к вашим услугам, мой милый! Но прежде всего я попросил бы вас сесть.

И, указав итальянцу покойное кресло, Грийский сам уселся в другое и принялся греть ноги у каминной решетки.

– Вероятно, вы еще не забыли, дорогой мой учитель, – заговорил Пароли, – о цели моего посещения несколько недель назад.

– Как же, как же! – покачивая головой, проговорил Грийский. – Узнав, что я желал бы передать мою лечебницу, вы пришли спросить, не хочу ли я вступить с вами в компанию, принимая во внимание ваши блестящие таланты и познания, которые я ценю как никто, – не так ли?

– Именно так!

– О да, я знаю, у меня хорошая память. Я отлично припоминаю ваши условия, которые, к сожалению, никоим образом не могу принять. Вы желаете применить в лечебнице различные нововведения, достоинства которых я не думаю отрицать, но на которые мне, в мои годы, тяжело согласиться, так как это значило бы изменить принципам, доставившим мне мою теперешнюю, вполне заслуженную известность. Прогресс – это все, что вы могли предложить мне; а мне надо было еще кое-что.

– Денег.

– Да, именно. Когда я окончательно решусь уйти от дел, то возьму уже не компаньона, а просто преемника, и притом такого, который бы согласился на все мои условия. Я уже говорил вам и повторяю, что буду очень капризен в выборе. Прежде всего я вменю ему в обязанность сохранить за лечебницей мое имя до конца моей жизни.

– Вот что, дорогой учитель, будемте играть в открытую, – проговорил Пароли, помолчав.

– Я ничего лучшего не желаю, потому что и сам люблю откровенность.

– Я задам вам несколько вопросов. Обещаете ли вы ответить с полной откровенностью?

– Конечно, обещаю!

– Даже если этими ответами вы рискуете оскорбить мое самолюбие?

– Я обещаю вам все, но вы сами должны понять, что мне трудно, почти невозможно, оскорбить ваше самолюбие.

– Как вы полагаете: имею ли я достаточно знаний, опытности, верности глаза, ловкости и твердости рук, чтобы стать во главе такого заведения, как ваше? Пожалуйста, подумайте хорошенько, прежде чем ответить!

– Мне и думать-то нечего, – возразил старик Грийский. – Я, не колеблясь ни минуты, отвечу вам да, да, и тысячу раз да! Я видел вас за работой и, наконец, много слышал о вас от наших собратьев, которые, несмотря на всю свою зависть, все-таки не могли не отдать вам должное. Я уже говорил, если вы только припомните, что ваше место первое среди современных окулистов. Смелость соединяется у вас с осторожностью, а это большая редкость. Еще немного практики, и вы по справедливости будете считаться первым хирургом. Я вполне одобряю ваши теории и полагаю, что применение их в таком заведении, как мое, приведет к самым чудесным результатам. Это мое непоколебимое убеждение. Вот все, что я могу сказать о вас как о докторе.

– Остается еще поговорить о человеке, – заметил Пароли.

– Да.

– Вы не доверяете мне как человеку?

– Да, это правда.

– Но почему же?

– Справедливо ли, нет ли – не знаю, но вы пользовались самой убийственной репутацией. Может быть, это несправедливо?

– Не могу сказать, чтобы было совсем несправедливо, но, во всяком случае, крайне преувеличено. Впрочем, имейте в виду, что, кроме клиники и больницы, где про меня распускали подобные слухи мои достойные коллеги, этой дурной репутации не существует больше нигде.

– Но она существует вообще. Уж и это очень дурно.

– Я изменил во многом свой образ жизни. Многих дурных сторон, достойных порицания, в ней уже нет, и я знаю, что моя сила воли предохранит меня от новых падений.

– Я очень желал бы этого ради вас и поздравляю с решением начать новую жизнь. Вы и представить себе не можете, сколько вы от этого выиграете.

– В таком случае вы, не колеблясь, согласитесь передать мне ваше заведение, если я обязуюсь сохранить за ним доблестное наименование «Лечебница доктора Грийского»?

– Этого мало. Вы должны выполнить еще и другие условия.

– Вы желаете сделать меня сперва компаньоном?

– О нет! Преемником – да, компаньоном – ни за что. Я столько работал на своем веку, что чувствую себя гораздо старше своих лет. Я хочу отдохнуть, уехать совсем из Франции и поселиться в Варшаве, где родился и где желал бы умереть. Но ведь вам известен мой ультиматум.

– Деньги?

– Да.

– Сколько?

– Я, кажется, уже говорил: двести пятьдесят тысяч франков.

– Это очень много!

– Напротив, это очень мало. Стоимость одного только здания. Ведь это золотое дело для того, кто его приобретает! Вы знаете, что будете миллионером через несколько лет.

– Хорошо! Но если я попрошу у вас отсрочки в платеже?

– Я откажу вам самым решительнейшим образом. Покидая Францию, я не желаю оставлять за собой никаких денежных расчетов. Мое решение твердо раз и навсегда: все или ничего! Или я окончу свой век в Париже, или же я уеду отсюда и совершенно отрешусь от своего заведения, порву с ним всякие связи. Это уж дело моего преемника. Итак, не будем тратить время на бесполезные разговоры. Есть у вас двести пятьдесят тысяч франков?

– Нет.

– В таком случае прекратим бесполезный разговор, мой дорогой и уважаемый коллега.

Грийский уже намеревался встать, желая этим показать, что аудиенция окончена.

– У меня нет двухсот пятидесяти тысяч, но есть двести тысяч франков, – поспешил прибавить Анджело.

– А! Вы получили наследство?

– Нет. Я нашел богатого человека… поручителя… Но он может располагать только этой суммой. Послушайте, дорогой мой учитель, вы теперь богаты, имеете большое состояние, приобретенное доблестным, честным трудом. Что для вас пятьдесят тысяч франков больше или меньше? Капля в море! А делая мне уступку, вы заслуживаете мою вечную, безграничную благодарность и, кроме того, будете иметь сознание, что облагодетельствовали меня навеки. Разве это для вас ничего не значит?

Грийский усиленно думал в продолжение нескольких минут, показавшихся бесконечными.

– А те двести тысяч франков, о которых вы мне говорите, действительно могут немедленно поступить в ваше распоряжение?

– Они уже находятся в моем распоряжении.

– Ваш поручитель не откажется в последнюю минуту? Ведь это нередко случается!

– Как же он может отказаться, когда деньги у меня в кармане? И если вы приготовите квитанцию, я мог вручить вам их сию же минуту.

– А! Ну, это совершенно другое дело! Скажите, если бы я принял ваше предложение, то когда бы вы пожелали вступить во владение лечебницей?

– Когда это удобно для вас.

– В таком случае чем скорее, тем лучше, вот что для меня было бы удобнее всего.

– По мне – хоть завтра!

– Отлично! А вы соглашаетесь на условие, на мое главное условие? То есть что лечебница сохранит мое имя и будет носить его, пока я жив?

– Я сочту это за честь, как для лечебницы, так и для меня лично.

– В таком случае мы можем с вами сойтись.

– В самом деле?! – радостно воскликнул Пароли.

– Да, можете считать это дело решенным. Я принимаю двести тысяч. А теперь позвольте поговорить с вами по душам. Вы позволите?

– Не только позволяю, но даже прошу, дорогой учитель.

– Вы симпатичны мне по многим причинам. Вы иностранец, так же, как и я, вы любите науку столько же, сколько я, или, вернее, сколько я любил. Вначале вы также терпели горе и нужду. Подобно вам, я подвергался зависти и ненависти посредственностей и невежд. Вам нужно будет страшно бороться с ними, так как, видя вас на пути к богатству, они выступят против вас во всеоружии. Вот именно для вас-то, для того чтобы поддержать вас в этой борьбе, я и хочу оставить лечебнице мое имя, потому что пока еще оно более знаменито, чем ваше. Оно будет служить вам знаменем! Я знаю, что вы выйдете победителем, убежден в этом и знаю, что ваша победа вознаградит вас за все оскорбления соперников! Надеюсь на этих днях доставить случай публично доказать ваши блестящие достоинства. Мне предстоит очень трудная и даже опасная операция. Я колебался, потому что сомневался в твердости своей руки. Вот вы-то и должны сделать эту операцию, отметив ваш дебют блестящим успехом. А теперь, мой милый преемник и собрат, так как мы согласны с вами во всех пунктах, нам остается только набросать контракт, который я отнесу моему нотариусу, а завтра мы его подпишем.

– Я весь к вашим услугам. Только хотел просить вас включить в контракт некоторые пункты, весьма для меня важные.

– Какие именно?

– Мы решили, что я уплачу вам тотчас же двести тысяч и вы дадите мне квитанцию. Мы так и поступим, но я желал бы, чтобы купчая была сделана таким образом, как будто вы продали мне ваше заведение с рассрочкой на десять лет.

– Это очень легко, хотя, признаюсь, я не совсем понимаю…

– Дело идет о некоторых условиях между мной и моим поручителем. Объяснять все это было бы очень долго.

– Я вовсе и не требую от вас никаких объяснений: это ваше дело. Раз мне уплачено, я не вижу необходимости беспокоиться о чем бы то ни было.

– Нельзя ли пометить этот акт задним числом? Например, за неделю?

– Можно.

– В таком случае, доктор, потрудитесь составить черновую купчую, а я пока отсчитаю вам двести тысяч.

– Вы мне отдадите только сто восемьдесят, а двадцать тысяч уплатите нотариусу. Раз он должен думать, что я рассрочил вам платеж на десять лет, то поступить так будет гораздо правдоподобнее.

– Вы совершенно правы.

Грийский принялся тщательно составлять акт о продаже лечебницы.

Пока он усердно занимался этим делом, Анджело Пароли вынул из кармана толстую пачку денег и, отсчитав сто восемьдесят банковских билетов по тысяче франков каждый, выложил их на письменный стол.

– Я закончил, – проговорил наконец Грийский. – Я старался быть кратким и ясным и как можно более простым. Потрудитесь послушать, и затем, если сочтете нужным, можете возразить.

Грийский прочел вслух составленную бумагу.

– Хорошо? – спросил он, закончив чтение.

– Отлично. По-моему, тут изменить совершенно нечего.

Доктор пересчитал банковские билеты, запер их в несгораемый шкаф и выдал квитанцию, подписанную задним числом.

Безумная радость овладела Анджело, когда он получил квитанцию от Грийского. Лицо его сияло.

И действительно, все ему удавалось. Его будущее и благосостояние были отныне. упрочены навсегда. Будущее предстояло грандиозное, состояние – колоссальное!

Благодаря его необыкновенной ловкости на него не могло пасть даже и тени подозрения. Мало этого: в несколько минут он выиграл целых пятьдесят тысяч франков.

– Вы завтракали? – спросил Грийский.

– Нет еще.

– Так сделайте же мне удовольствие, позавтракайте со мной, а затем мы отправимся вместе к нотариусу.

Пароли принял приглашение.

Завтрак оказался довольно тощим: Грийский был очень воздержан в пище и к тому же крайне скуп. Затем оба отправились к нотариусу, где Пароли уплатил двадцать тысяч франков за первый год и все издержки.

По выходе от нотариуса Грийский и Пароли расстались, условившись встретиться на следующее утро.

Анджело должен был официально войти во владение лечебницей, быть представленным всем служащим и студентам и, наконец, присутствовать при ежедневном обходе и консультациях бедных больных.

Затем они должны были отправиться вместе подписать бумаги.

Это была простая формальность, так как, в сущности, все было уже уплачено.

Глава V

ПРИЗНАНИЕ БАРОНА

Вернувшись с вокзала, барон Фернан де Родиль, товарищ прокурора, дал все необходимые инструкции начальнику сыскной полиции.

В тот же вечер должно было быть принято окончательное решение относительно поездки в Сен-Жюльен-дю-Со.

Судебный персонал в Жуаньи был извещен телеграммой, и товарищ прокурора с минуты на минуты ждал оттуда ответа.

Приехав в суд, Фернан де Родиль распрощался со своими спутниками, как вдруг судебный следователь де Жеврэ, прощаясь с ним, удержал его за руку и проговорил:

– Можете вы уделить мне одну минутку, мой милый друг?

– Я всегда к вашим услугам, вы это отлично знаете. Я вас слушаю.

– Нет, не здесь. Пойдемте в ваш кабинет. Никто не должен слышать, о чем я собираюсь поговорить с вами.

– Идемте в таком случае.

Этот краткий диалог происходил в общей зале, уже наполнявшейся адвокатами, поверенными и публикой.

Барон де Родиль ввел своего друга в кабинет, подвинул ему кресло и, дав приказание не впускать никого и ни под каким предлогом, воскликнул:

– Что с вами случилось? Почему у вас такое мрачное лицо?

– Не шутите! Я хочу поговорить с вами об очень серьезных вещах, – тихо ответил судебный следователь.

Фернан пристально посмотрел другу прямо в лицо, нахмурился и проговорил:

– Я заранее угадываю, что вы хотите сказать. Это касается Анжель Бернье, не так ли?

– Да.

– Вы хотите спросить меня, что общего между нею и мною?

– Нет, потому что я уже угадал это… Ваше смущение, колебание, наконец, загадочные слова, произнесенные этой женщиной, сказали мне все. Анжель Бернье, незаконная дочь убитого Жака Бернье, была вашей любовницей.

– Это правда…

– А раненая девочка, которую зовут Эмма-Роза, – ваша дочь!

– Да… Это случилось семнадцать лет назад… Я был молод… Вы видели сегодня Анжель! Вы видели, какая она красавица еще и теперь? Можете себе представить, что это было семнадцать лет назад? Я любил ее! Страстно любил!

– Вы были ее первым любовником?

– Полагаю… нет! я наверное знаю, что – да. Анжель была чиста и честна, как никто!

– И вы доказали ей свою любовь тем, что опозорили навеки.

– Ах, милый друг! Увлечение, ошибка молодости! В те времена я поступал безотчетно, да и кто дает себе отчет в подобных вещах?

– Так-то так, но раз они сделаны, то уж, если быть честным, следует отвечать за последствия, как бы они тяжелы ни были. А вы, удовлетворив свою страсть, бросили и мать, и ребенка.

– Сознаюсь, я виноват. Но разве я один так поступаю? Вы отлично знаете, что нет! Ведь и мать Анжель была покинута своим любовником Жаком Бернье.

– Ошибка, сделанная другим человеком, ничуть не умаляет вашей. Ведь этот ребенок, может быть, умирающий, – ваша дочь, ваша родная дочь, дитя вашей любви. Что же вы намерены делать?

– Я? Исполнять свои обязанности. Я отыщу убийцу и отдам его в руки правосудия.

– Даже если мать вашей дочери окажется сообщницей убийцы?

– Опять ваши подозрения! – воскликнул де Родиль.

– Опять и опять!

– Значит, по-вашему, Анжель Бернье виновна в убийстве?

– Материально – нет, нравственно – да. Она не могла совершить преступления сама, но могла побудить к его совершению другого.

– Но ведь это невозможно!

– Почему же нет? Все обвиняет эту женщину.

– Все?

– Да. Она ненавидела своего отца. Вы сами слышали, как она созналась в этом в вашем присутствии. За несколько дней до драмы капризная судьба сводит ее лицом к лицу с сестрой, которую она до тех пор вовсе не знала. Через Сесиль Бернье, или, что еще вернее, по письму, потерянному Сесиль Бернье, Анжель узнает, что отец ее находится в дороге. Вид сестры, избалованной судьбой, которая так жестоко обошлась с нею самой, мысль, что законная дочь получит наследство, пробудили ненависть к Жаку Бернье, дремавшую в глубине сердца Анжель. Мы не знаем, о чем говорили между собой эти две женщины, и их обоюдная скрытность заставляет предполагать, что у них есть серьезные причины держать в тайне происходивший между ними разговор.

Анжель Бернье, неожиданно увидев труп своего отца, в первую минуту отказалась признать его. Почему? Должен ли я довольствоваться теми мотивами, которые она выставила для объяснения своего молчания, или, лучше сказать, своей лжи, в первый момент? Сто раз нет! Ожидаемый приезд дочери в Париж дал ей предлог явиться на вокзал к приходу поезда и таким образом сейчас же узнать, что произошло в нем в пути.

– Но ведь все это не имеет ни малейшего смысла, так как ее дочь тоже оказалась жертвой покушения! – с сердцем возразил товарищ прокурора.

– Простой случай, ниспославший сразу кару Анжель Бернье за ее преступления. Не забудьте, что она убедительно просила начальницу пансиона в Лароше посадить девушку в дамское купе. Разве мать могла предвидеть, что это купе непременно будет битком набито и что ее дочь попадет как раз между убийцей и жертвой? Согласитесь, что это было невозможно. Повторяю, что преступник – не кто иной, как какой-нибудь мазурик, нанятый Анжель, которому она заплатила или деньгами… или своей красотой. Может быть, теперь он ее любовник.

– По-моему, все это безумные и бессмысленные предположения! – воскликнул Фернан де Родиль, пожимая плечами.

– Верьте, что мой инстинкт меня не обманывает, дорогой Фернан, – продолжал спокойно судебный следователь. – Я рассуждаю логически, и истина на моей стороне. Но я хотел знать ваше мнение, прежде чем продолжать розыски, хотел знать, что вы скажете на все те подозрения, которые будут тяготеть над матерью вашего ребенка.

Мучительный, полный ужаса жест вырвался у барона Фернана.

– Господи, Господи, – пробормотал он, – к чему, после стольких лет разлуки, эта женщина опять появляется в моей жизни, да еще при таких обстоятельствах! Может быть, это наказание, которое Бог посылает мне за прошлый грех? Но в таком случае наказание это ужасно. Оно свыше моих сил! Нет, Анжель Бернье не могла, она не может быть виновна! Я ручаюсь за ее невиновность, как за свою собственную.

– Тогда будем искать доказательства этой невиновности, – промолвил де Жеврэ. – Она будет тем блистательнее, чем глубже будет дознание.

Фернан де Родиль поднял голову.

– Разумеется, – ответил он, стараясь говорить твердым голосом, – никаких сделок с совестью быть не должно. Надо, чтобы дознание было совершено самым строгим образом. Я считаю Анжель Бернье невиновной, но если я ошибаюсь, если она действительно соучастница преступления, то закон должен обрушиться на нее всей своей тяжестью. Да и что мне эта женщина! Благодаря воспоминаниям о прошлом она бы могла еще внушить мне некоторую жалость, но в ее глазах я увидел только жгучую ненависть, с уст ее срывались по отношению ко мне только горькие, язвительные слова.

– Ее дочь – ваша дочь, – возразил судебный следователь.

– Эта девочка не носит моего имени. Я не сделал такого безумства, чтобы признать ее своей. Следовательно, я ей ничем не обязан. Неужели же я даже после стольких лет должен нести ответственность за ошибку, совершенную в самой ранней молодости? Во всяком случае, человек должен стушеваться перед товарищем прокурора. Пусть дознание идет своим чередом.

– В таком случае, – проговорил де Жеврэ, – я велю арестовать Анжель Бернье.

Товарищ прокурора молчал, погруженный в глубокое раздумье.

– Я вам не советую делать этого, – сказал он наконец. – Действовать так быстро было бы, по моему мнению, крайней неосторожностью. До сих пор у вас ведь нет ничего, кроме простых предположений. Чтобы нанести такой удар, следует подождать доказательств. Анжель Бернье не может убежать. Велите надзирать за нею как можно строже, но бойтесь последствий немедленного ареста, да еще если он к тому же окажется несправедливым. Ведь эта женщина везде и всюду будет вслух произносить мое имя и кричать, что она была моей любовницей. Все знают вас как моего близкого друга, и, верьте, найдется немало людей, которые будут утверждать, что, арестовав поспешно Анжель Бернье, вы были просто-напросто слепым орудием моих неприязненных отношений с ней. Итак, действуйте осмотрительно и без поспешности. Я думаю, лучше всего, если во всем этом деле ни тот, ни другой из нас не сделает шага без предварительного и взаимного обсуждения.

– Совершенно согласен.

– Я вовсе не прошу замять это дело, – продолжал Фернан де Родиль, – так как не могу отвечать и ручаться за поведение женщины, которую бросил семнадцать лет назад. Я желаю только, чтобы все делалось осторожно и осмотрительно, тем более что я сам тогда только разубежусь в невиновности Анжель, когда мне дадут в руки доказательство противного. Все окружено в этом деле непроницаемой завесой таинственности, и, по-моему, было безумием составлять себе какое-либо окончательное мнение до допроса девушки. Разве вы с этим не согласны?

– Вполне согласен.

– В таком случае что же нам нужно делать?

– Немедленно телеграфировать прокурору в Жуаньи и просить его быть завтра непременно в Сен-Жюльен-дю-Со, куда отправимся и мы и где будем действовать по взаимному соглашению.

– Хорошо. Я сейчас же пошлю депешу в Жуаньи. С каким поездом мы можем уехать завтра?

Де Жеврэ посмотрел на расписание поездов Лионской железной дороги, висевшее тут же на стенке, и сказал:

– Если мы выедем отсюда в шесть часов тридцать минут утра, то будем на месте в половине -двенадцатого. Пробудем мы там, конечно, недолго. Может быть, завтра же вернемся в Париж.

– В депеше нетрудно объяснить все эти подробности.

– Итак, вы нисколько не против этого путешествия, мой дорогой Фернан? – спросил судебный следователь, пристально глядя на друга.

– Чего же мне бояться?

– Вы окажетесь лицом к лицу с вашей дочерью. Вы не боитесь, что это положение – по меньшей мере странное, чтобы не сказать более, – лишит вас хладнокровия так же, как это уже случилось сегодня утром?

– Сегодня утром я был поражен неожиданностью, сознаюсь в этом, но теперь я подготовлен и потому тверд.

– Уверены ли вы в этом? Человек часто думает, что на нем настоящая броня, и забывает, что и в броне может оказаться брешь.

– Я вполне полагаюсь на свою броню. Если в моем сердце еще трепетало что-либо, то Анжель умертвила сегодня все своим обращением, полным ненависти, и оскорбительными словами. По отношению к ней сердце мое парализовано, мало того, оно умерло навеки. Смущение, которое я испытал сегодня утром, никогда уже более не вернется. Но, однако, мы слишком много и долго занимаемся тем, что относится исключительно к моей личности. Я даже и не осведомился у вас еще о здоровье вашей матушки.

– Да что, друг, совсем плоха стала! Моя бедная мать положительно в отчаянии. Зрение ее угасло почти окончательно.

– Ослепнуть – какое несчастье!

– Вот именно, поэтому-то она и не может примириться со своей судьбой.

– Но что же говорят окулисты?

– Между ними господствует страшная разноголосица. Два из них сказали, что они совершенно бессильны и что нет никаких шансов на выздоровление. Третий как будто подал мне маленькую надежду. Он не вполне разделяет мнение своих коллег и решается сделать операцию.

– Как фамилия этого специалиста?

– Его фамилия Грийский, он поляк. Весь свет знает окулиста Грийского. Это ученый, внушающий мне доверие.

– У него есть лечебница?

– Да, и она пользуется значительной репутацией.

– В каком месте?

– На улице de la Sante. Послезавтра я должен отвезти к нему мать.

– Дай-то Бог, чтобы операция удалась!

– Да, я от всей души желал бы этого.

– И я желаю от всего сердца.

Приятели пожали друг другу руки, и судебный следователь направился в свой кабинет.

Барон де Родиль, отправив депешу в Жуаньи, отдал приказание готовить все к завтрашней поездке.

В половине седьмого следующего утра товарищ прокурора и судебный следователь уселись в вагон первого класса и отправились в Сен-Жюльен-дю-Со, куда должны были прибыть в половине двенадцатого.

Два агента сыскной полиции, Светляк и Спичка, ехали в вагоне второго класса в том же поезде.

Глава VI

ПЕРВАЯ ОПЕРАЦИЯ

Выйдя из лечебницы, ставшей его собственностью, счастливый владелец, преемник старика Грийского, немедленно отправился домой.

Он чувствовал потребность остаться одному, чтобы на свободе поразмыслить о своем новом положении и раз и навсегда разработать программу действий.

Прежде всего итальянец пересчитал деньги. После всех расходов у него оставалось еще девяносто шесть тысяч и несколько сотен франков.

Этого было едва достаточно, чтобы вступить в звание директора лечебницы, потому что ему необходимо было иметь оборотный капитал на ежедневные надобности в ожидании будущих доходов.

У Пароли был этот оборотный капитал, но он находил его крайне недостаточным, так как имел намерение реконструировать лечебницу старого Грийского, сделав из нее не только самое серьезное, но и самое кокетливое заведение в городе.