Текст книги "Матабар XI (СИ)"

Автор книги: Кирилл Клеванский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц)

…

– Мое полное имя, мальчик, Анаалеалэ Анаанала… Пусть его помнят. Пусть, когда наступит Время Великих Песен, оно тоже прозвучит.

…

– Долг и честь. '

Тогда, впервые возвращаясь из Шамтура, Ардан сказал себе, что сейчас все иначе. Сейчас резервации живут достойной, сытой, вполне себе приличной жизнью. И это так и было. Действительно было… так же, как в Империи все еще оставались осколки прошлого, занозами вонзавшиеся в тело страны.

Лица девочек, одно за другим, мелькали в чужой памяти. Все молодые… такие молодые… как могут быть молоды лишь эльфы, которым суждено веками бродить по тропам, меряя свой возраст тем, как меняется карта звездного неба. Одна из них, темноволосая, с фиолетовыми без белка глазами, на долю мгновения так напомнила Арду одну знакомую эльфийку, что ему пришлось силой удержать себя внутри погружения, а не вырваться наружу из этой круговерти чужой боли и отчаянья.

Они звали на помощь.

Каждая.

Они молили о пощаде.

Каждая.

Они просили их убить.

Каждая.

Он не хотел смотреть, но смотрел. Не своей волей, а чужой памятью, разворачивавшейся перед ним без всякого спроса, готов он или нет. И самым страшным было даже не то, что происходило с девочками. Самым страшным оказалась та легкость, та домашняя, будничная обстоятельность, с какой Ставич все это вспоминал. Так вспоминают рыбалку. Так вспоминают, как ходили на прогулку.

Ардан видел все это глазами Ставича и не мог ни моргнуть, ни отвернуться. Видел войлок на стенах, потемневший от старых брызг. Видел очередную заполненную жестянку из-под леденцов. Видел лицо девочки, темноволосой, с фиолетовыми глазами, в тот момент, когда старший сын брался за нож, и видел, что она уже не кричала. У нее просто не осталось на это сил.

Для Ставича же они не были ни девочками, ни женщинами, ни даже живыми. «Нелюди». Слово покоилось в его разуме удобной печатью, снимавшей все вопросы разом. Нелюдь не человек. С нелюдем нельзя изменить, согрешить, преступить. Нелюдь это дичь, а дичь для того и создана.

Была и Марта.

Марта знала.

Всегда знала.

Ардан наткнулся на это почти случайно и даже не сразу поверил. Жена знала обо всем и не видела в этом ни измены, ни чего либо страшного или греховного, причем по той же самой причине. Разве изменяет муж, который съездил на охоту?

В памяти Ставича Марта застирывала в тазу чужую кровь с рубашек мужа и сыновей. Так деловито, как застирывают винные пятна после праздника, и ворчала не на то, что кровь, а на то, что въелась и плохо отходит.

Однажды в кармане у младшего, которому тогда едва исполнилось четырнадцать, она нашла забытое, не донесенное до жестянки ухо, и выбросила его в помойное ведро с тем же движением, каким выбрасывают рыбьи потроха. Еще и отчитала сына за неряшливость.

Обычная хозяйственная досада.

Обычный семейный вечер.

И, на следующий день, неизменный визит в церковь Светлоликого, потому как чета Ставичей считала себя верующими.

В памяти Ставича эта картина хранилась под грифом уюта: лампа, таз, жена хлопочет, сыновья вернулись живые и довольные, за окном солнышко. Идиллия. Настоящая, прочувствованная, любовно сбереженная идиллия, и от этого Арду хотелось выть не хуже женщины, что лежала сейчас связанной на дорогом паркете в Новом Городе.

Ард держал ладонь на потном лбу человека и чувствовал, как к горлу подкатывает то, чему в приличном обществе не находится места. Ему хотелось исчезнуть. Хотелось, чтобы это оказалось чужой выдумкой, наветом, ошибкой. Но сердце Ставича билось все так же ровно, а память прокручивала бесчисленное множество омерзительных сцен.

Все было правдой. Каждое слово, каждое лицо, каждая застиранная рубашка.

Ардан стиснул зубы и, через силу, направился еще глубже. Туда, где пахло страхом.

Настоящий, липкий, впервые за всю благополучную жизнь Ставича по-настоящему испугавший его страх. Причем связан он был с одним-единственным лицом.

Следователь корпуса Стражей.

Немолодой, упрямый, с цепким, нехорошим взглядом человека, который что-то нащупал и уже не отпустит. В памяти Ставича он возникал внезапно. Мерцал то тут, то там. На пороге мануфактуры, у дома, в кофейне напротив конторы. Задавал вопросы. Улыбался как-то слишком уж нехорошо. И с каждым разом задавал все более и более опасные вопросы.

Ардан видел, как поднималась в Ставиче паника. Не раскаяние, нет, ни на йоту раскаяния. Только ужас разоблачения. Практически животный, и до отвращения шкурный.

Сыновья предлагали самое простое решение проблемы. Убить следователя, и дело с концом. Сколько их уже, этих следователей, похоронили на севере.

Но Метрополия ведь не север… Да и Ставич был бухгалтером, а не убийцей. Так он, несмотря на все, что сотворил, продолжал думать даже в тот момент, когда Ардан брел по его памяти.

Ставич мыслил иначе. Не «убить», а «решить вопрос». Найти, кому заплатить, и переложить грязное дело на чужие плечи.

И тут, как по заказу, подвернулся нужный человек.

В памяти Ставича это выглядело и ощущалось несказанной удачей. Просто знакомый одного знакомого, кто-то с севера, земляк, обмолвился вполголоса, что бывают такие связи, которые улаживают подобные проблемы тихо и наверняка.

Свел.

Представил.

И вот уже напротив Ставича в неприметной кофейне сидит неприметный человек, читает газету, почти не глядя на собеседника, и говорит ровным, ничего не выражающим голосом. Ардан мгновенно узнал этот типаж, хотя лица в чужой памяти толком не запечатлелось.

Сделку заключили весьма быстро. Нарихман избавят Ставича от следователя со всеми его бумагами. Ставич за это добудет им кое-что со своей мануфактуры. Тот самый механизм из сейфа.

Ставич согласился с явным облегчением. Спящие Духи, он даже не торговался.

А потом Нарихман показали ему, за что именно тот заплатил. Показали нарочно, чтобы понимал цену и не вздумал забыть, кому теперь должен.

Ардан стиснул хватку сильнее, чем следовало, и память Ставича впервые хрустнула. Образы задвоились, поплыли, даты посыпались, как штукатурка с потолка, и человек на стуле там, в далекой яви, глухо, протяжно застонал. Но выпускать было поздно. Ардан уже смотрел на то, что показали Ставичу.

Семья следователя. Жена. Четверо детей, двое из которых младше сыновей Ставича, совсем еще подростки. Их не убили сразу. Долгое время держали в подвале с земляным полом. Ставичу показали этот подвал; привели, как заказчика, чтобы тот принял работу. Жену следователя посадили на такой же стул, какой стоял сейчас посреди гостиной, и человек Нарихман, все тот же безликий, в аккуратных нарукавниках, чтобы не запачкать манжеты, методично отрезал ей пальцы. По одному, садовым секатором, с тем же коротким хрустом, с каким срезают сухие ветки, и после каждого прижигал культю раскаленной ложкой, чтобы она не истекла кровью раньше времени.

Потому что она была нужна живой.

Потому что она кричала так, что у Ставича заложило уши.

Потому что уже скоро перестала кричать и только выла, ровно, на одной ноте, как собака на цепи. А детей держали в углу, лицом к ней, и не давали закрыть глаза.

Следователь стоял рядом, на коленях. Его заставляли смотреть, и он смотрел. Не мог не смотреть. Не мог закрыть глаза. Потому что было нечем. Ему отрезали веки.

Следователь сделал все, о чем его попросили. Закрыл дело, уничтожил улики, своими руками расчистил Ставичу дорогу.

Но Нарихман все равно убили и его, и жену, и детей. Всех. Следователя – последним, чтобы тот… чтобы тот… видел фирменный прием Нарихман с их клятыми ножами и глазами жертв. Их ублюдочный символ того, что никому, на кого обратили свой взор Нарихман, уже больше никогда не увидеть ничего другого, кроме собственных убийц.

Ардан начал задыхаться. Ему, в недрах чужой памяти, не хватало воздуха.

Нарихман сработали чисто, и в подвале с земляным полом осталось четыре ямы, которые Ставичу тоже показали. Чтобы он запомнил, как выглядит окончательный расчет по текущему счету.

Ардан чувствовал себя тем следователем. У него тоже не было век, которые он мог бы закрыть. Он видел ровно то, что запомнил Ставич, и в том, как Ставич это запомнил, не было ни капли сочувствия к чужой семье. Только смутное, брезгливое неудобство, вроде того, что испытываешь, когда при тебе кто-то громко ест.

Ставич принял произошедшее как строчку расхода. Издержки предприятия. Неприятно, но что поделаешь, дело есть дело. В его аккуратной голове семья следователя проходила по той же графе, что и застиранная кровь на рубашках. Досадное пятно, которое, к счастью, вывели чужие руки.

Он даже не задумался. Ни на секунду в своей извращенной, проклятой математической голове Ставич ни о чем не задумался!

Слишком уж кстати подвернулся следователь. Слишком удачно нашелся знакомый с севера. Слишком гладко все выглядело: проблема ровно такого размера, чтобы благополучный бухгалтер запаниковал, и, в панике, схватился за решение, оказавшееся ровно под его рукой.

В памяти Ставича не нашлось места сомнениям; там жила только благодарность за спасение. Но Ардан слишком хорошо помнил, как работают Кукловоды, и Нарихман явно переняли от них все самое «лучшее». Он готов был поставить что угодно: следователя навели на Ставича сами Нарихман. Создали ему проблему, чтобы продать решение. Очень дорогое решение с оплатой в виде чертежа механизма.

Мысли завтрашнего дня.

Ард загнал догадку поглубже и, наконец, направился за тем, за чем пришел. Только теперь Ардан уже не церемонился. Он грубо, прямо насквозь, шел сквозь чужой разум, чувствуя, как нити чужого сознания разрываются вдоль его поступи.

Сначала всплыло лишнее: запах металлической стружки, гул станков, лица мастеров, которых Ставич знал по именам и презирал скопом. Ардан, будто землю лопатой, отбрасывал все ненужное, докапываясь лишь до сути.

Наконец он увидел злосчастный сейф.

Не в кабинете, как можно было бы подумать, а в глубине третьего сборочного цеха, за высоким стеллажом с оснасткой, у самой стены, замаскированный под распределительный шкаф.

Чем-то это даже напомнило ему Дельпас.

Шифр – восемь цифр, которые Ставич, бухгалтер до мозга костей, привязал к датам сдачи квартальных отчетов, чтобы не забыть. Дважды неверный набор, и внутри лопается ампула с кислотой, превращая досье в бурую кашу. Ночью цех под сигнализацией и обходом нанятых в охранной конторе господ. Каждые сорок минут несколько бравых ребят с именами, которые Ставич не потрудился запомнить, с керосиновыми фонарями и злыми собаками, которые почему-то (Ставич никогда этого не понимал) постоянно пытались его укусить и вечно лаяли.

Ардан, забирая себе чужие воспоминания, отрывая те от постепенно угасающего разума, чувствовал, как под его пальцами, там, в яви, тело Ставича обмякает все сильнее. Он буквально выпотрошил чужой разум, а затем резко вынырнул в реальность.

Возвращение из подобных глубин всегда ощущалось им как прыжок в ледяную воду наоборот. Из чужого мира обратно в свой. Комната ударила по глазам светом, к горлу подкатила тошнота, в висках чужими молоточками стучали столь же чужие даты квартальных отчетов.

Ардан отнял руку от лба Ставича и с трудом устоял на ногах.

Господин Ставич на стуле больше не стонал. Он сидел, обмякнув в ремне, свесив голову набок, и из уголка приоткрытого рта тянулась ниточка слюны. Единственный целый глаз смотрел в пустоту и мелко подрагивал. Губы шевелились, беззвучно перебирая какие-то цифры, снова и снова, по кругу.

А где-то сбоку, будто ничего и не случилось, звучали два голоса.

– … я тебе говорю, граммофон надо было брать не тот, а с широким раструбом, – втолковывал Статский. – На пластинках вся разница в раструбе.

– Ты сам купил со скидкой самый узкий из всех, что были, – парировал Ловсли. – а теперь рассказываешь мне про раструбы.

Они не замолкали ни на секунду. Все то время, что Ардан провел на дне чужого ада, эти двое спорили о граммофонах.

– Все выяснил, – коротко оповестил Ардан.

Голос вышел сиплым, каким-то чужим. Он откашлялся и повторил ровнее.

– Сейф в третьем сборочном цеху. За стеллажом с оснасткой, замаскирован под распределительный шкаф. Код восемь цифр, я запомнил. Если дважды ошибиться при наборе, то внутри лопается кислота. Ночью цех под сигнализацией стационарного щита, и еще есть стороннее охранное агентство.

Статский слушал, кивая, и под конец удовлетворенно хлопнул в ладоши.

– Вот видишь, Степан, – сказал он. – А ты стелил клеенку. Могли бы и не пачкаться.

– Я на всякий случай, – Ловсли уже присел и сворачивал ту самую клеенку обратно, аккуратно, уголок к уголку. – С тобой всегда как-то оно само собой пачкается.

– Это наглая клевета.

Ардан подобрал упавший посох. Руки все еще мелко дрожали, и он покрепче стиснул чехол, чтобы унять дрожь. В висках не смолкало. Перед глазами, стоило моргнуть, всплывали чужие лица: девочки, следователь, его дети.

Застиранные, Ahgrat, рубашки.

Ему нужно было вдохнуть. Здесь не хватало воздуха…

У самой двери Ардан остановился и обернулся.

Двое сыновей лежали там же, где и прежде, крепкие, широкоплечие, скрученные ремнями. Один поймал его взгляд и что-то замычал сквозь кляп, дернулся. В его глазах не появилось ни капли раскаянья или сострадания, даже самого понимания сути происходящего не возникло. Только злость. Злость дичи, которая возомнила себя охотником.

Хотя…

Нет.

Это была не дичь.

Дичь так не поступает.

Никто так не поступает.

Ард вспомнил слова Ловарской, сказанные в затхлой квартирке Тенда, о том, что в Черном Доме служат такие, как они, изломанные, потому что лучше прочих знают, что творится там, на глубине, куда никто не хочет спускаться. Никто… и потому на ней и творится все то, что прячут высокие воды, на поверхности которой блестят ярким светом пенные барашки чужих таких ярких и светлых жизней.

Ардан только что вновь побывал на этой глубине. Опять. Раз за разом сон Спящих Духов, обматывая его ноги самыми крепкими веревками с самыми тяжелыми камнями, швырял его под толщу жизни.

В голове звенело эхо голоса Катерины, разбавленного стуком колес поезда.

'– А положительный… тоже, конечно, ярлык. Да и вообще – забудь, что я сказала. Все мы, кто делает работу, которая должна быть сделана, всегда выглядим в глазах послушного стада самыми последними мерзавцами.

– Почему?

– А потому, малец, что наше существование как бельмо на глазу этих хороших людей. Мы им, видишь ли, напоминаем, что мир дерьмо!… Грязное, паршивое место, где сильный жрет и сношает слабого. Где все друг другу врут, предают и убивают. И хорошие люди, Арди, они не хотят этого видеть. Им это неудобно. А мы напоминаем окружающим обо всем дерьмище одним лишь фактом своего наличия. Потому мы плохие. И нас надо… того этого… убрать подальше.'

Что-то внутри, где-то в глубине груди Арда, до этой секунды державшееся за какие-то образы в его собственном сознании, тихо отпустило или, может, скорее отступило.

Ардан едва заметно стукнул посохом по полу. Под его ногами вспыхнула печать, а следом с навершия посоха слетела сперва одна, а затем и вторая модифицированная Искра. Они на лету превращались из тонкой иголки в тонкие лоскуты пламенного шлейфа.

Оба они коснулись лиц связанных сыновей Ставича.

Огонь заплясал будто по сухой смоле. Кожа на лицах пошла пузырями. Те вздувались, лопались и шипели; брови и волосы вспыхнули с сухим треском и осыпались пеплом; кляпы занялись следом; и двое забились, закричали прямо в горящую ткань, задергались, силясь отвернуться, откатиться, вжаться в паркет, но что бы они ни делали, у них не получалось сбить с себя пламя, созданное Звездной магией.

Веки старшего сгорели всего за пару мгновений, и его глаза, вытаращенные, белесые, глядели из сплошного черно-красного месива, пока не лопнули и не потекли по щекам, как белок разбитого яйца. Младший бился головой о паркет, пытаясь сбить пламя, и с каждым ударом оставлял на дереве влажный обугленный след. Крик поднялся такой, что мать на полу забилась и по-звериному завыла в голос, а господин Ставич на своем стуле даже не повернул головы. Он уже не мог осознавать происходящего.

Ардан не стал смотреть и ждать, что произойдет дальше. Он первым шагнул за порог, в устланный дорожкой коридор, где было так тихо, столь дорого и до удушливости пахло чужим, безучастным достатком.

За спиной крик двоих на секунду взмыл выше прежнего, а потом оборвался коротким, влажным, хлюпающим звуком, каким рвется под лезвием глотка, потом еще одним, точно таким же. Следом послышалось долгое, булькающее, захлебывающееся дыхание умирающих, пытавшихся отсрочить встречу с Вечными Ангелами, продолжая дышать через перерезанное горло.

Ардан не обернулся.

– Смотри-ка, Степан, – донеслось сзади с ленивым одобрением. – Эльф решил не оставлять твой труд напрасным и воспользовался клеенкой.

– Мне его теперь ужином за это угостить?

– Вполне можешь, тем более что эльфы не питаются мясом, так что ты не станешь оспаривать поганое качество Пригорной свинины.

Вниз, по лестницам, спускались молча. Вернее, молчал Ардан, а те двое где-то на третьем пролете уже вернулись к пластинкам, потом перескочили на то, отличается ли на слух дорогой граммофон от дешевого; Статский немедленно приплел сюда часы, а от часов вновь свинину, и круг опять замкнулся.

На улице ждал все тот же неприметный автомобиль. Ловсли сел за руль, Статский вновь устроился сзади, а Ардан закинул посох между диванчиков и опустился рядом с водителем.

В голове было пусто.

Они тронулись. Улица потекла назад, мимо потянулись витрины, потоки автомобилей и прямая, как стрела, тень надземки.

Первые кварталы они проехали под аккомпанемент спора о том, можно ли считать граммофон музыкальным инструментом или же это просто шумящая мебель.

Ардан не вслушивался.

Он смотрел, как за окном разворачивается Новый Город, столь же огромный и сияющий, сколь и равнодушный. Ардан ни о чем не думал. Просто смотрел за окно.

– Так, а насчет сейфа, – обернулся с заднего сиденья Статский. – Ты сказал, третий цех. Это который к погрузочным воротам ближе или который дальше?

– Дальний, – Ардан отвечал через силу, глядя перед собой. – Где точная сборка.

– А сторожи откуда обход начинают?

– От проходной. По часовой.

– Ситуация… – Статский откинулся назад и хмыкнул. – Степан, а представь, если у них сейф тоже фирменный. С всратой гравировкой. И с наценкой за историю их…

Договорить он не успел.

Впереди, на перекрестке, наперерез им резко, с визгом покрышек, вывернули и встали поперек проспекта несколько автомобилей. Приземистых, темных и до отвращения знакомых. Ардан узнал их раньше, чем успел подумать.

«Дерксы».

Ошибиться Ардан не мог. Он слишком много часов провел в одной из таких машин, слишком хорошо знал их приземистые силуэты, посадку, глухой стук их дверец. Служебные автомобили Черного Дома.

А потом по салону ударило свинцом.

Стекла брызнули внутрь колючим крошевом, обивку рвануло клочьями, что-то с тупым звоном вошло в дверцу у самого локтя. Ардан, даже будь он с посохом, все равно бы не смог ничего наколдовать из-за того, что машина была на ходу. Так что… Он охнул, согнулся, зажал ошпаренную ногу обеими руками, и между пальцев тут же проступила горячая кровь, сочащаяся сквозь штанину из пулевого ранения.

– Срань! – рявкнул Ловсли и бросил автомобиль по встречной, вильнув так, что Арда впечатало плечом в дверцу.

Статский сзади уже выбил локтем остатки заднего стекла:

– Я только пальто из химчистки и ремонта забрал… ну сколько можно!

Он палил короткими очередями из автомата, который оказался спрятан за фальшивой, откидной спинкой сидения.

– Степан! – рявкнул он между двумя хлопками. – Это твои друзья⁈ У вас какой-то свой способ приветствия⁈

– Это ни демона не смешно, Джейкоб! – огрызнулся Ловсли, выкручивая руль. – Это сраные Плащи!

– А то я не понял!

– Решил уточнить на всякий случай!

– На всякий случай лучше дай газу! – Статский втянулся внутрь салона, перезарядил автомат и вновь выглянул наружу.

– Если будешь учить меня водить, я начну учить тебя стрелять! – дергая рычаг коробки передач, закладывая крутой вираж, огрызнулся Ловсли.

– Справедливо!

– Откуда они, блядь, здесь⁈

Ардан, зажимая горящую ногу, смотрел на бросившиеся за ними следом автомобили и, впервые за весь день, был согласен с мутантами. Он тоже понятия не имел, откуда здесь взялись его с Миларом коллеги.

Глава 192

За ними гналось три казенных автомобиля.

Ардан разглядел это в треснувшем боковом зеркальце, пока Ловсли, матерясь сквозь зубы, мчал машину по встречной полосе, разлетавшейся перед ними наподобие стаи голубей, спасавшей свои жизни из-под чужих колес. Что, в какой-то степени, так и было.

Три «Деркса» выстроились широким клином. Один по встречной, точно за их корпусом, еще два, чуть отставая, по своей стороне проспекта, отрезая любую попытку перестроиться обратно.

Статский сзади выдал очередную короткую очередь, и у ближнего преследователя брызнула и погасла фара.

– Мимо! – рявкнул Ловсли.

– В фару! – возразил Джейкоб.

– Ну обалдеть! Это многое, блядь, меняет!

Бедро горело. Ардан давил на него обеими ладонями, но безуспешно. Горячая, липкая кровь толчками проступала между пальцев, пропитывая штанину и стекая под сиденье. Он старался не думать о ней. Ард старался вообще ни о чем не думать, но проспект летел мимо в сияющем искусственном свете (в столь же отчаянной манере пытавшимся удрать от осенней хмари), витрины дробили солнце, швейцар у отеля нырнул за колонну, какая-то дама с коляской застыла посреди тротуара с открытым ртом, и все это мелькало и мелькало, а над головой по-прежнему ползла ровная тень надземки.

Ловсли рванул руль, машину бросило поперек перекрестка перед самым носом трамвая, вагоновожатый ударил в звонок, и на секунду мир потонул внутри протяжного звона, визга покрышек и мата Статского. У того от рывка вылетел из рук магазин.

– Джейкоб! – Ловсли заметил произошедшее в зеркале заднего вида.

– Перезаряжаю!

– Быстрее!

– Иди ты в задницу!

Ловсли тоже выругался и, не глядя, запустил руку под сиденье, выдернул оттуда револьвер, тяжелый, тускло-черный, и ткнул им Арду в грудь.

– Держи. Стреляй.

Ардан, не мешкая, принял чужое железо. Он посмотрел на него. Потом в зеркало бокового вида. Потом снова на револьвер.

Проклятье…

Промахнется, и эти двое могут заподозрить… да что угодно. Тем более, что все, что не попадет в «Дерксы», может угодить, по закону подлости, в витрину, в тротуар, в даму с коляской, в швейцара за колонной. Не говоря уже про другие автомобили на дороге.

А если, Спящие Духи, попадет, куда целился… Там, в «Дерксах», такие же сотрудники второй канцелярии, как и он сам! Может быть, среди них есть даже Урский с Эрнсоном или Милар.

– Эльф! – Статский все же вбил магазин обратно в автомат и заорал ему прямо в затылок. – Стреляй уже!

– Не ссать! – подхватил Ловсли, вжимая педаль. – Из окна не вывалишься!

Ардан опустил стекло. Вернее попытался, потому как стекла не оказалось. Оно давно лежало осколками у него на коленях, так что Ард просто высунулся в проем по плечо. Ветер ударил в лицо, пороховая гарь от автомата Статского забила нос, нога отозвалась на движение такой болью, что потемнело в глазах. Он вытянул руку вперед. Ближний «Деркс» прыгал в трясущемся, ныряющем мире где-то за мушкой, и Ард вдавил спусковой крючок.

Револьвер подпрыгнул в ладони. Пуля ушла куда-то вверх, в тень надземки, и там, судя по короткому жестяному щелчку, встретилась с вывеской.

– Еще! – рявкнули сзади.

Он выстрелил еще раз.

И на этот раз, к иронии и хохоту Спящих Духов, попал. Не туда, куда целился, совсем не туда, но попал. Пуля вошла в капот ближнего «Деркса» точно под радиатор, и из-под крышки ударил белый столб пара, залив лобовое стекло сплошной молочной пеленой. Водитель, ослепнув, может по инерции, а может избегая риска столкнуться в бурном дорожном потоке Нового Города с кем-то еще, дернул автомобиль в сторону. «Деркс» на полной скорости заложил вираж, зацепил колесом кромку гранитного островка посреди проспекта, встал на два колеса, качнулся…

И взлетел.

Ардан наблюдал за происходящим так, будто само время вдруг решило дать ему шанс разглядеть все в мельчайших подробностях. Приземистая черная машина оторвалась от мостовой, вокруг оси вращения перевернулась в воздухе через крышу, продемонстрировав на мгновение днище; колеса, все еще крутившиеся вхолостую; и, в фонтане стекла и искр, рухнула на бок. Казенный агрегат, разбрасывая осколки, проскользил по мостовой еще метров двадцать и замер, уткнувшись в фонарный столб.

В салоне автомобиля Нарихман на мгновение воцарилась тишина.

Ловсли ничего не сказал. Статский недоуменно выгнул бровь. А Ардан… Ардан, все еще держа револьвер на вытянутой руке, мысленно молился о том, чтобы в перевернутом автомобиле не смолкли чужие сердца.

Два «Деркса», двигавшиеся по своей полосе, отпрыгнули в стороны, обходя лежащего собрата, и снова сомкнулись за кормой. Погоня и не думала стихать.

– Степан! – гаркнул, перезаряжаясь, Статский. – Ты это видел?

– У меня глаз, по-твоему, нет?

– Он это нарочно?

– Ну так у эльфа и спроси!

Ардан промолчал.

Статский протянул руку через спинку сиденья и аккуратно, двумя пальцами, вынул револьвер из его ладони.

– Клятые бомбисты! У вас совсем берегов нет! – резюмировал он. – Лучше держи руль!

Ловсли не стал ждать, пока Ардан переспросит, что мутант, сидевший сзади, имел в виду.

Степан попросту бросил руль, выхватил из-под пальто оба своих револьвера и высунулся в водительское окно по пояс, разворачиваясь назад, к двум оставшимся «Дерксам». Руль на долю мгновения остался бесхозным, автомобиль заскрипел юзом, и Ард, перегнувшись через рычаг коробки, вцепился в оплетку левой рукой, а правой поймал набалдашник рычага.

– Вы с ума сошли⁈ – заорал он, разом забыв о боли и сосредоточившись на несущемся им в лицо встречном потоке.

– Держи! – донеслось снаружи, и сразу же следом, среди рева клаксонов, пропищали два выстрела, отдавшиеся в крыше.

Педали остались у Ловсли. Тот давил их вслепую, не глядя, по одному только чутью. Что, учитывая мутантскую суть Степана, надо отдать ему должное, было отменным, но никакое чутье не заменит глаз. Автомобиль начал вихлять пьяным матросом. Его тянуло вправо, потом швыряло влево, Ардан крутил руль из неудобного, вывернутого положения, бедро отзывалось вспышкой кипятка на каждый рывок, а машина все рыскала по полосам, в поисках первого же шанса куда-нибудь врезаться.

Или в кого-нибудь…

– Четвертую! – заорал Ловсли снаружи. – Четвертую втыкай! Я сцепление пережимаю!

Ардан дернул рычаг. Коробка взвыла, что-то там внутри скрежетнуло с таким звуком, будто сломали зуб, но передача не переключилась. Тахометр начал кашлять не хуже страдающего чахоткой.

– Это невозможно!

– Криворукие эльфы-бомбисты! – с неприкрытой злобой крикнул сзади Статский. – Если мы врежемся, я тебе член отрежу до того, как нас покрошат Плащи!

Впереди, словно отвечая на слова Статского, вырос трамвай. Ардан рванул руль, машину бросило вправо, борт с визгом проехался по корпусу припаркованного грузовика, из кузова выплеснулся гравий, но они проскочили.

Дальше проспект нырял под надземку.

Стальные опоры огрызались частоколом прямо посреди мостовой, деля дорогу на два рукава. Где-то на самом краю сознания мелькнула другая ночь, мотоцикл, очередные преследователи под дождем и точно такие же опоры.

Только тогда ситуация, несмотря на всю схожесть, выглядела совсем иной!

Сейчас же Ард с немыслимым трудом и такой же удачей, провел почти не слушавшийся его автомобиль между двумя опорами так опасно, что от левого борта отлетела ручка и, кажется, начисто срезало половину крыла, а второе и вовсе сорвало с мясом. Ловсли снаружи заорал что-то нечленораздельное.

– Все! – Степан втянулся в салон, весь красный, с прядью волос на лбу. – Хватит, нелюдь безрукая! Ты нас прикончишь!

– Я не…

– Молчи! Я наверх.

И он полез наверх. Степан, без всякого преувеличения или попытки иносказательно выразиться, покинул салон. Он ухватился за раму окна, подтянулся, и каким-то невероятным, нечеловеческим движением выбросил тело вверх и наружу. Грязные туфли мелькнули в проеме и пропали. Через мгновение над головой гулко ударило. Мутант плюхнулся пузом на крышу, удерживаясь, видимо, только благодаря собственному сумасшествию.

– За руль! – рявкнул Джейкоб. – Живо!

Ардан скользнул по диванчику влево. Раненая нога легла на педаль, и он вдавил сцепление, мгновенно перехватывая рычаг коробки.

Боль была такая, будто в бедро вбили ржавый, зазубренный гвоздь и несколько раз попытались взболтать им разорванные мышцы. Эльфы не обладали особо высоким болевым порогом, как и, собственно, сильно выдающимися физическими возможностями. Кроме, разве что, острого слуха и способности мгновенно, среди множества малоподвижных объектов, замечать любые выделяющиеся из общего пейзажа элементы. Что, собственно, обуславливалось их особенным строением глаз.

Все остальное, что касалось исторических нюансов об эльфийских лучниках, мечниках и магах, объяснялось исключительно тем, что эльфы могли позволить себе оттачивать умения на протяжении целых веков.

Почему Ардан подумал об этом именно сейчас? Потому что его опыт вождения даже за трехлетнюю отметку не перешагнул!

Ард застонал сквозь зубы, но снова вдавил сцепление, перебросил автомобиль в другую полосу; затем, пусть и коряво, выполнил маневр перегазовки, и корпус, наконец, выровнялся. Плохо, дергано, с завываниями коробки на каждой передаче, но выровнялся.

В верхнем краю лобового стекла, вниз головой, свесились ботинки Ловсли. С крыши гулко, с равными промежутками, гремели выстрелы. Точно такие же, только куда быстрее и злее, раздавались за спиной, намекая на будущий звон в полуоглохших ушах.

– На следующем направо! – Статский снова перегнулся вперед и ткнул пальцем. – Резко! Ну!

Ардан повернул. Резко не вышло, скорее со скрежетом и заносом, но без особых происшествий. Проспект остался позади, а штанина над педалью чавкала все более мокро.

Они ворвались в старые, портовые кварталы, оставшиеся со времен начала застройки Нового Города.

Тот кончился так же резко, как начинался. Небоскребы отступили, и на их место шагнули дома в три этажа, черные от копоти, с тесными дворами и арками, еще помнившими стук рессор телег и щелканье кнутов извозчиков кебов. С первой аркой Ардан расплатился за проезд последним зеркалом бокового вида. Оно хрустнуло о кирпич и отлетело.

– Безрукий бомбист! – уже скорее устало, чем зло, констатировал Статский.

За аркой открылась улочка небольших мануфактур кожевников. Бочки вдоль стен, запах дубильной кислоты, шкуры на растяжках, и ошалелый мастеровой, в последний момент прыгнувший в подворотню. Автомобиль пролетел мимо, задевая бочки, и вылетел внутрь круглого двора; пересек его насквозь, распугав собак, и нырнул в следующую арку. За ней, на веревках, поперек всего двора сушилось белье семейной прачечной с глупой вывеской. Они прошли сквозь него, как корабль сквозь туман. Простыни облепили капот белыми парусами, наволочки обняли лобовое стекло и Ловсли на крыше выругался так, что Ардан даже решил запомнить.