Текст книги "Матабар XI (СИ)"

Автор книги: Кирилл Клеванский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц)

– Тогда зачем было резать официантку прямо в уборной кафе? Еще и в мужской.

– Потому что, сам подумай, как скоро кто-то заметит ее отсутствие и то, что дверь в мужскую уборную заблокирована? – Статский вернулся обратно и сверкнул светлой, совсем неподходящей теме разговора, улыбкой. – Вот ты что скажешь, Алвааилил, что резонней? Резать официантку в женской или мужской уборной?

Арди не сразу понял, что вопрос не был риторическим.

– Резоннее, господин Статский…

– Можно просто Джейкоб.

– Резоннее, Джейкоб, – кивнул Ардан. – Вообще не резать официанток. Тем более в начале рабочего дня в кафе, где они и работают.

Степан хлопнул тыльной стороной ладони по плечу Джейкоба.

– Я же говорил тебе!

– Просто у вас обоих нет самоуважения.

– Скорее у меня, как и у Алвааилила, есть понимание, что… – Степан явно пытался подобрать нужные слова, но так и не смог. – Ладно, предположим, ты действительно на вкус можешь определить мясо из двух губерний. Тогда, раз ты у нас такой чуткий, скажи, почему я все еще не уверен, что нам не стоит прикончить нашего неразговорчивого собеседника прямо на месте.

Ардан мысленно приготовился к драке.

– Потому что с ним явно что-то не так, – прищурился Джейкоб. – В квартире действительно живут, даже трубы пытались починить, но… не знаю. Все как-то немного странно. С другой стороны, не очень представляю, что могло бы заставить Пижона совать свою шею в петлю ради Плащей, правильно? Он ведь прекрасно знает, чем это для него закончится.

– Если честно, Джейкоб, то мне плевать. Пусть думают те, кому за это платят. У меня работа проще.

– Вот именно поэтому, Степан, ты так легко и просто относишься к свинине.

– Вечные Ангелы, ну а сейчас-то ты как умудрился построить логический мостик?

– Не как, а из чего, – поправил Статский. – И, если быть конкретным, то из твоей индифферентности. Человек, которому безразлично то, почему нас отправили в эту дыру под названием Тенд, никогда не поймет мою тягу к спокойному завтраку. И, самое главное, именно тому, который я заказал, а не тому, который принесла та девчонка.

Ловсли лишь закатил глаза и взмахнул руками. На миг из-под манжета его сорочки показалось несколько характерных шрамов, оставленных чужими клинками.

В квартире повисла тишина. Они втроем стояли около входной двери и обменивались самыми странными взглядами, которые только можно себе представить. А учитывая, что Ард за время службы в Черном Доме побывал уже в разного рода ситуациях, то данная ремарка хоть о чем-то, но говорила.

– Ладно, предположим, я поверил, – поднял ладони Статский и, отодвинув полу пальто, вытащил из сумки картонный сверток, перетянутый бечевкой. – Твоя книга, эльф.

Ардан потянулся было проверить, но наткнулся на недоумевающий взгляд Степана, который, учитывая «порванное лицо» выглядел весьма впечатляюще.

– Проверить, – одним словом пояснил свой порыв Ард.

Мутанты Нарихман переглянулись. В их взглядах сквозило не то что искреннее удивление, а скорее непонимание происходящего, смешанное с обоюдной полунасмешкой. Почти даже иронией.

– Действительно молодой, – протянул Статский. – Ладно, признаю, весьма сомнительно, что Плащи прислали бы к нам какого-то недоросля.

– Тем более Пижон, – напомнил Ловсли.

– Тем более Пижон, – согласился Статский.

Ардан вытащил из ящика простой кухонный нож, рассек тесемки, после чего вытащил из бумажного свертка немного потертый томик «Зловония Крови» за авторством того самого Унвас ин Башахама, происходящего из семьи Башахамов, небольших феодальных правителей из пустыни Зафиры. Собственно, своего положения в былые времена они добились во многом именно благодаря тому, что обладали весьма специфичными знаниями.

Ардан быстренько пролистал несколько страниц, убеждаясь в том, что… ему прислали подделку. Это был не настоящий экземпляр «Зловония Крови». В оригинале, который хранился в Библиотеке Большого, было представлено куда больше чертежей, касавшихся Малефеций Крови. Звездных проклятий с воздействием на кровь человека.

Весьма неприятные конструкты, дававшие фору даже тем, чем пользовались вампиры. Собственно, подобные знания и компетенции сделали семейство Башахам тем, чем оно являлось до стремительного прогресса пустыни. Как технологического, так и социального.

– Все в порядке, Алвааилил? – уточнил Степан, стоя за спиной Арда.

В голове юноши пронеслись вспышки мыслей. Мог ли Алвааилил знать о том, что ему подсунули подделку? Весьма сомнительно. Чтобы определить подлог, нужно быть знакомым с оригиналом. А за хранение подобного материала можно было оказаться если не на тропах Спящих Духов, то где-то на острове посреди Крылатого Озера – это уж точно.

С другой стороны, учитывая биографию Алвааилила, то…

– Все в порядке, – ответил Ард. – Просто… просто думал, что здесь будет больше… полезной информации.

Мутанты снова переглянулись и, пусть Арди этого и не видел, но он буквально спиной чувствовал, как те кивнули друг другу. Очередная проверка! Причем построенная по тому же принципу, что и их постоянная путаница в терминах между Предгорной и Пригорной. Вряд ли они подозревали в Алвааилиле конкретно Арда, но… это что-то вроде трюка, который порой использовал Милар.

Ардан несколько раз видел, как Милар намеренно говорил очевидно ложную информацию собеседнику, чтобы тот, чисто инстинктивно, исправил. Такой же механизм, из-за которого они как-то раз слегка погрызлись с Аркаром, после чего Ард перестал исправлять новоявленного главаря Орочьих Пиджаков, когда тот допускал ошибки в словах.

– Поехали, Алвааилил, – первым к двери направился Степан. – Раз ты получил товар, то пришло время оплатить.

Ардан схватил с вешалки рваное, несколько раз штопанное пальто, и вышел в тесный, пахнущий клопами и тараканами коридор, после чего закрыл за собой дверь на ключ. Тот неохотно, как-то даже уныло скрипнул в несмазанной замочной скважине, что… выглядело несколько забавно. Учитывая качество входной двери, то ее бы даже гоблин плечом бы вышиб. Так что замок здесь выполнял исключительно декоративную роль. Впрочем и воровать-то у жителей таких доходных домов было особо нечего.

Они спустились по затхлой, столь же обшарпанной как и сам дом (как, собственно, и его жильцы) лестнице и вышли на улицу, тонущую в заводском смоге и угольном дыму. На улице почти никого не было, так что троица почти в полном одиночестве пересекла узкий тротуар и остановилась около недурного, но вполне среднего автомобиля, выпущенного примерно в тот же год, когда Ардан спустился с Алькады.

– Садись вперед, эльф, – бросил Джейкоб, забираясь на заднее сидение. – Посох можешь между сидений бросить.

Ардан не испытывал особой радости перед лицом перспективы отпустить посох, но с другой стороны на ходу он все равно колдовать не сможет.

Так что, выполнив команду, и опустившись на передний диванчик рядом со Степаном, оказавшимся за рулем, Ард скрестил руки на груди, незаметно для остальных опуская пальцы на рукоять ножа.

– Хорошо, предположим, ты можешь определить на вкус свинину из разных губерний, а, вот, скажем, Каргаамский лимон от Линтеларского отличишь?

– Как их можно не отличить, учитывая, что Линтелар изначально эту кислятину не выращивал, а завез от чернокожих.

– Чернокожих? – переспросил Степан.

– Ну, кожа-то у них черная.

– Почему не просто Каргаамцев?

– А ты вот жителей Тенда как называешь? – вопросом на вопрос ответил Джейкоб.

– Бедолагами.

– Почему?

– Потому что понятия не имею, как будет правильно, Тендарцы… Тендарийцы… Тендаросцы… язык сломаешь.

– Ну вот поэтому я и говорю чернокожие.

– Каргаамцы звучит попроще… ладно, не суть. А если в Каргааме будет жить какой-нибудь экспат из Конфедерации, он тоже будет чернокожим, Джейкоб?

– Нет, он будет белым Каргаамцем.

– Ну почему тогда сразу не сказать, что это просто Каргаамская кислятина?

– Потому что на момент, когда их привезли в Линтелар, в Каргааме не было экспатов! Так что я счел важным уточнить, что это именно тамошние жители заразили мир лимонами.

– Вечные Ангелы, а лимоны-то тебе что сделали?

– Ничего, кроме того, что теперь каждый повар считает своим долгом добавить их куда следует и не следует. И я виню в этом чернокожих.

– В поварах?

– В лимонах, Степан. В лимонах. Но, допустим, если сейчас в Каргааме живут и другие люди, в том числе и те чернокожие, которые не имели отношения к плантациям, то они как бы и не виноваты. Так что я подчеркнул именно их причастность к лимонизации блюд в ресторанах.

– Тогда нужно какое-то другое слово.

– Резонно… лимонокожие?

– Звучит глупо.

– Зато отражает всю степень грехопадения их торговцев и…

Стоит ли уточнять, что вплоть до самого Нового Города эти двое не замолкали…

Глава 191

Автомобиль затормозил у поребрика так плавно, будто Ловсли всю жизнь только и делал, что подвозил гостей к парадным Нового Города. Ардан выбрался из салона первым, наклонился обратно внутрь и вытащил из-под сиденья зачехленный посох. Расставаться с ним между двух мутантов Нарихман (пусть и «недоделанных»), как-то не хотелось.

Над головой громыхнула надземка, роняя с мокрых рельс пригоршню белых искр. Проспект пытался разгонять осеннюю хмарь ярким полуднем. Сверкали лакированные бока автомобилей, подмигивали восковым блеском натертые витрины в три этажа, алыми пятнами высвечивались из толпы швейцары в галунах у вращающихся дверей, и все это напрочь игнорировали потоки людей, спешащих по своим двадцати миллионам дел. Небоскребы вились в блеклое небо мерцающими ярусами, и Ардан, задрав голову, в который раз поймал себя на мысли, что действительно согласен с Императрицей-консорт. Старый Город был ему больше по душе.

– … нет, ты вдумайся в саму идею, – Статский вылез следом, оправил шляпу и кивнул на запястье Арда. – Вот у нашего эльфа часы. Три экса им красная цена, я угадал?

– Два, – поправил Ардан.

– Тем более. А теперь глянь на вот эту ерундовину, – Джейкоб отогнул манжету и продемонстрировал собственные, тускло блеснувшие золотом. – Стоят как твоя квартира за год. Ну или, учитывая, какой у тебя клоповник, за два… – мутант перевел взгляд на своего напарника. – И знаешь, в чем разница между ними? Ко всем демонам – да ни в чем. Внутри одна и та же хренота, Степан. Одна и та же. Может ее даже изготавливают на одном заводе, в одном цеху, руками одних и тех же бедолаг, а потом одну кладут в жестянку, а другую в золото, ну и накидывают сверху три поколения наценки.

– Так за золото и накидывают, – Ловсли захлопнул дверцу и пошел рядом.

– Ага, только золота там на восемь эксов, – отмахнулся Статский. – Остальное ты платишь за ярлык. Ну или историю.

– Некоторым это важно.

– Ага… история, когда прадед начал драть с людей втридорога, дед продолжил, а внук построил на этом особняк и назвал его традицией. Очень важно.

– Зато мне нравится, как они тикают.

– Чего?

– Дорогие, Джейкоб. Они тикают мягче. Породистее, что ли.

– Ты не отличишь на слух дорогие от дешевых, – отрезал Джейкоб.

– Отличу.

– Степан, ты свинину из двух губерний на вкус не отличаешь, куда тебе тиканье.

– Свинину невозможно отличить на вкус.

– Мы это уже проходили, Джейкоб. Раз двести.

– И еще двести раз пройдем, пока ты не признаешь очевидное.

– Ладно, вот тебе проще, – не сдавался Джейкоб. – Давай пари. Устроим слепую проверку. Я тебе завяжу глаза, дам двое часов, одни за двести эксов, другие за два, и если ты угадаешь, какие какие, по одному только тиканью, я плачу за твой граммофон.

– У меня уже есть.

– Я тебе второй куплю. Нормальный. С широким раструбом.

– А если не угадаю?

– Тогда ты признаешь, что переплатил за свои дорогие в шесть раз.

– Я их выиграл в карты… если так можно назвать то, когда ты проиграл раздачу, устроил перестрелку и мне выдался шанс стащить их с отрезанной руки.

Джейкоб лишь неопределенно помахал рукой. Благо, что своей…

– Тем более обидно. Значит, кто-то переплатил за них до тебя.

– Этот кто-то был… а, впрочем, не важно. Тебе все равно ничего не докажешь. Ты ведь свинину на вкус отличаешь, куда уж тут…

Статский задумался над данной логикой и, кажется, слегка в ней увяз.

Они прошли сквозь вращающиеся двери, и вестибюль проглотил спор вместе с уличным шумом. Мрамор под ногами, латунь перил, люстра размером с извозчичью пролетку – все, как и всегда в Новом Городе. Лифтер в ливрее с поклоном отворил решетку кабины, Статский небрежно бросил номер этажа, и лифт, дрогнув, пополз вверх.

Ловсли вновь повел носом, будто принюхиваясь к самой кабине. Лифтер же смотрел строго перед собой, в одну точку на латунной решетке, всем видом демонстрируя, что ничего не слышит.

– Дорогим кабинам, между прочим, тоже полагается пахнуть дороже, – сообщил Степан в пространство. – А пахнет, как в любой высотке. Машинным маслом и чьими-то слишком терпкими духами.

Ардан же изо всех моральных сил старался не показывать, что ему казалось вот-вот и стены сомкнутся вокруг него удушающими объятьями.

– Потому что лифт, Степан, это не часы, – назидательно отозвался Джейкоб. – Этой громыхающей коробке, по сути, все равно, кого возить, богатого или бедного, вверх или вниз. За это я лифты и уважаю.

– И все-таки, – не унимался Ловсли. – если, по-твоему, любой дорогой бренд это обдираловка, то какого рожна ты сам носишь золотые?

Статский помолчал, глядя на ползущие мимо цифры этажей.

– Да демон его знает, – сказал он наконец. – Может, стащил в той же перестрелке. Уже и не вспомню. Ну и выглядят симпатично.

Ловсли хмыкнул, явно удовлетворенный, а Ардан продолжал считать собственные вздохи, концентрируясь лишь на них одних.

Наконец лифт остановился и решетка разъехалась. Перед ними вытянулся устланный ковровой дорожкой коридор с рядом одинаковых дубовых дверей, а по ушам пыльным мешком врезала тишина дорогого дома, где соседи не слышат соседей даже за деньги.

– Тихо тут у них, – заметил Ловсли, оглядывая пустой коридор. – Люблю дорогие дома. В дешевых вечно кто-нибудь орет за стеной, ребенок или пьяный маргинал.

– В дорогих тоже орут, – возразил Статский. – Просто стены толще. За это, кстати, и платят. Не за мрамор в вестибюле, а за то, чтобы никто не услышал, как ты орешь.

– Мрачно ты на вещи смотришь.

– Зато реалистично.

У предпоследней двери Статский остановился и постучал с неким явно легко угадываемым ритмом.

Открыл им третий, с лицом, спрятанным в тени широкополой шляпы. Он молча посторонился, пропустил троицу и так же молча канул куда-то в глубину коридора, только скрипнули петли двери, ведущей на пожарную лестницу. Ардан успел запомнить лишь странный, лавандовый запах и, кажется, немного квадратные уши.

В гостиной же, на дорогом наборном паркете, лежали четверо.

Отец семейства, грузный мужчина лет пятидесяти, с заплывшим до сливовой черноты глазом и бровью, рассеченной до кости, так что из-под запекшейся корки белело. Пальцы его правой руки, стянутой за спиной с левой, торчали под углами, не рассчитанными природой.

Женщина рядом, седеющая, в разорванном по плечу платье, с лицом, распухшим в один сплошной кровоподтек; нижняя губа у нее висела лопнувшим лоскутом, и при каждом вдохе на подбородок стекала розовая, пузырящаяся слюна.

И двое молодых мужчин. Крепких, широкоплечих, сейчас скрученных в неудобные узлы и оттого похожих на выброшенных на берег рыб. У старшего вместо передних зубов темнела рваная дыра, у младшего по голому предплечью, от локтя к запястью, шли ровной строчкой круглые, обугленные по краям отметины. Ардан не сразу понял, а поняв, посмотрел на портсигар в руке Статского…

Все четверо лежали в подсохшей крови, в собственной моче, изможденные до серости, будто их держали так уже сутки. От них тянуло страхом, потом и приторным медным ароматом крови, застоявшейся в теплой комнате.

Женщина, увидев новых людей, зашевелилась и начала быстро, безнадежно шептать. Не слова даже, скорее какие-то обломки слов.

Что-то вроде… «Пожалуйста. Дети. Пожалуйста», но, может быть, так лишь казалось.

Ардан ощутил, как внутри поднимается холодная, тошнотворная оторопь. Четыре сердца колотились вразнобой, все на пределе, а сердце женщины частило так, что, казалось, вот-вот сорвется и замрет. Пальцы сами сжались на чехле посоха, клык прикусил изнутри губу. Он заставил лицо остаться лицом Алвааилила, эльфа-фанатика, для которого корчащиеся на полу – всего лишь отпрыски человеческого рода, и оттого зрелище скорее скучное, может даже немного приятное, чем страшное.

Получилось, кажется, скверно. Но напарникам, хвала Спящим Духам, в этот момент было не до его лица.

– Вот именно об этом я и говорю, – Статский переступил через ноги младшего сына, даже не глянув вниз. – Единственное преимущество, которое есть у дорогих часов, так это пожизненная гарантия. Красиво же звучит, а?

– Звучит, – согласился Ловсли, обходя лежащих по дуге.

– А пожизненная это у нас сколько, Степан?

Ловсли остановился. Посмотрел сверху вниз на человека с заплывшим глазом. Потом обратно на напарника.

– Зависит от самой жизни, – сказал он.

– Философски, – Статский поднял палец. – Глубоко. И немного ожидаемо. Не мог что-то получше придумать?

– Я не понимаю твою неприязнь к философии.

– У меня нет неприязни к философии, только к самим философам.

– А они что тебе сделали?

– Не знаю. Никогда не встречал живых философов. Только надгробия и имена в книгах.

– Тогда…

– Ну у меня же могут быть какие-то необоснованные предубеждения, правильно?

Ловсли тем временем распахнул пальто и вытащил откуда-то из его недр сложенный в несколько раз кусок клеенки. Развернул, встряхнул, и клеенка с сухим треском опала на паркет посреди комнаты. Степан присел, педантично разгладил ее ладонями, подтянул один угол, потом другой, выравнивая края с аккуратностью, какой позавидовала бы иная горничная.

– Ты стелешь ее, как скатерть в столовой на вокзале, – заметил Статский.

– Ты еще и это критиковать будешь?

– Просто ты паршиво делаешь.

– Тогда предложи как лучше.

– С запасом на края. Заляпаешь паркет, потом от хозяев отдельный разговор. Ну и в целом как-то не очень вежливо.

– Ты издеваешься? Хозяева, – Ловсли выразительно повел подбородком в сторону лежащих. – вряд ли будут в претензии.

Он поставил на середину клеенки крепкий стул с высокой спинкой, взятый от обеденного стола. Затем оба, без видимого усилия, будто поднимали не грузного мужчину, а мешок с ветошью, подхватили отца семейства под мышки и водрузили на стул. Голова того безвольно мотнулась, заплывший глаз не открылся вовсе, а губы задвигались, выговаривая что-то беззвучное.

Ловсли перекинул через грудь пленника ремень, застегнул за спинкой на два оборота и отступил, оценивая работу.

– Вроде прилично, – сказал он.

– Ремень туго затянул? – уточнил Статский, не глядя.

– Нормально.

– Я тебе сейчас в рифму добавлю. Он у тебя дышать не может.

– Главное, чтобы думать мог, – Ловсли пожал плечами. – Для этого воздуха много не надо.

– Сомнительное утверждение…

Ардан смотрел на все это и молчал.

– Знаешь, что меня в них отдельно бесит? – Статский кивнул на золото собственных часов, вернувшись к прежней теме. – Пожизненная гарантия, а по факту гарантия только на механизм. Ремешок сотрешь – плати. Стекло – плати. Как будто ты покупаешь не часы, а обещание, за которое потом еще доплачиваешь всю жизнь.

– Почти как брак с женой, – вставил Ловсли.

– Не поверишь, ровно это я и хотел сказать.

Они рассмеялись, оба, коротко и по-приятельски, а человек на стуле застонал, на что никто из двоих не обратил ни малейшего внимания. Ардан стоял у стены, держал зачехленный посох обеими руками и старался хоть как-то абстрагироваться от ситуации.

– Ладно, к делу, – Статский повернулся к связанному, и его голос, оставаясь все таким же ровным и приветливым, будто закаменел. – Степан, а вот господин на стуле, он какие носит?

– Вроде наградные, – отозвался Ловсли, склонившийся над стонущей женщиной. – Юбилейные, что ли… там на крышке гравировка чуть потертая.

– Наградные, – со вкусом повторил Джейкоб. – Главный бухгалтер, который сам себе выписал наградные часы своей же фирмы. Красивая, Степан, деталь. Много говорит о человеке. – Он присел на корточки перед пленником, заглянул в заплывшее лицо и снова выпрямился. – Так вот, эльф. Знакомься. Господин Гунар Ставич. Главный бухгалтер мануфактуры «Ольдмар и сыновья», старая часовая мануфактура из Северных губерний… Ну, пока в столицу не перебрались. При мануфактуре, как водится, отдел исследований и разработок. Ну а в отделе есть чертеж некоего их изделия. Механизм или нечто такое. В любом случае подробности никого здесь не касаются. А вот что для тебя, Алвааилил, важно, так это тот факт, что досье на данный механизм отдыхает где-то в сейфе. И нам, эльф, нужен код от этого сейфа. Ну и по мелочи. Где он находится, как выглядит, и, самое главное, что нам прилетит, когда мы его откроем. Ловушки, сигнализация, самоуничтожение, все прочее в том же духе.

Ардан слушал едва ли не вполуха. Взгляд его против воли возвращался к женщине на полу, к тому, как она, не сводя глаз с мужа на стуле, беззвучно шевелит разбитыми губами, и как двое молодых, скрученных парней, изредка дергаются, непроизвольно заставляя ремни все глубже вгрызаться в и без того истертую кожу.

– Вы уже его явно спрашивали, – заметил Ардан, кивнув на пленника.

– Спрашивали, – легко согласился Статский. – Только люди, эльф, врут. Особенно когда им больно. И ошибаются тоже. Может, он там что-нибудь напутал про шифр, мы сунемся к сейфу, тот весьма некультурно плюнет мне… даже не мне, а тебе в лицо кислотой, и день насмарку. А потом еще все это отмывать. Я про твои останки, если что. Пытки… Хлопотно, грязно и, к сожалению, крайне ненадежно, – он улыбнулся своей светлой, совершенно неуместной улыбкой. – А вот ты, эльф, совсем другое дело. Ты залезешь господину Ставичу прямо сюда, – он постучал пальцем пленнику по виску. – и достанешь все, что нам нужно. И, желательно, без художественного вымысла, если не собираешься оказаться на этом же стуле… В целом, это и есть твоя цена за книжку.

– А если он сам не знает всего? – подал голос Ловсли, усевшись на заляпанное кровью кресло. – Про ловушки, скажем. Бухгалтер не обязан знать, чем начинен сейф.

– Он подписывал смету на этот сейф, Степан, – Статский не оборачивался. – Мы же видели бумаги. Кто платит, тот знает, за что платит. Это, между прочим, единственное, в чем можно быть уверенным насчет бухгалтеров и их изворотливых задниц, – он снова повернулся к Арду. – Так что, эльф. По рукам? Опять же, не то чтобы у тебя был выбор.

Ардан не ответил.

Он смотрел на грузного человека на стуле, на мотающуюся голову, на дрожащие губы.

Ему придется забраться слишком глубоко. Одно дело даже не услышать, а скорее почувствовать чужие мысли, скользя по поверхности, как водомерка по пруду. И совсем другое – нырнуть на самое дно чужой памяти, ворочать там, вытаскивая нужное из-под всего наносного. Человеческий разум, да и любой другой, это ведь не сундук. И всякий раз, когда Ардан заходил слишком далеко во Взгляде Ведьмы, ничем хорошим для противоположной стороны это не заканчивалось.

Ардан не был уверен, что вытащит всю информацию и оставит господина Ставича прежним. Скорее наоборот, был почти уверен, что не оставит.

Вот только отказаться означало провалить легенду. Что, в теории, означало пять трупов на этой клеенке вместо одного изможденного бухгалтера, причем его собственный имел все шансы оказаться там первым.

Он успел бы, может быть, свалить одного из мутантов, прежде чем имплант Дагдага нейтрализует… другой имплант Дагдага, но второй достал бы его саблей раньше, чем он сплетет вторую печать. И все потому, что здание, как и положено, окружал стационарный щит, нивелирующий любые военные заклинания выше одного Красного луча. А даже если бы и не достал, если бы Ардан каким-то чудом вырвался, то вся операция пошла бы крахом. Что немедленно, в самой неприятной форме, стало бы известно Пижону.

Ардан мог сомневаться в чем угодно, но только не в том, что Артур Бельский разменивался на пустые угрозы…

Ардан, опираясь на посох, медленно, чтобы движение не выдало ничего лишнего, подошел к стулу и положил ладонь на потный, разбитый лоб господина Ставича. Он чуть приподнял голову несчастного и заглянул тому в измученные глаза.

Впервые за все время их знакомства оба напарника замолчали.

Мир вокруг Арда качнулся и утек, как вода в воронку.

Сначала была темнота, теплая и вязкая, а потом та проросла чужими образами, и Ардан оказался внутри Гунара Ставича. Где-то далеко за его глазами, в недрах его памяти, оставаясь при этом сторонним и незваным гостем.

Верхний слой встретил его скучными, как отчет за квартал, образами. Собственно ими, отчетами, те и являлись. Колонки цифр, аккуратный почерк, запах чернил и бумажной пыли. Кабинет с видом на сборочный цех. Ощущение гордости за ровные столбцы, за сведенный баланс, и за то, что за двадцать три года ни одной ошибки, ни одной.

Затем Ард скользнул куда-то в северное детство. Равнины и просторы, трава по пояс, отцовский дом, запах смолы и соленой рыбы. Свадьба с… Мартой? Да… с Мартой. Рождение сыновей. Повышение. Наградные часы… Тяжелые, приятные в ладони, с гравировкой на крышке.

В памяти, ровными столбцами, сами собой складывались цифры. Ставич любил их той спокойной, глубокой любовью, какой иные любят детей. Цифры никогда не лгали, ни разу не подводили, и ни единой секунды не смотрели на него с укором. Цифры всегда, если не ошибаться, подчинялись его воле.

А Ставич не ошибался.

Хорошая жизнь. Спокойная и тихая.

За двадцать три года ни одной помарки в отчетах. Ставич гордился этим едва ли не больше, чем собственными детьми. Аккуратность в какой-то момент стала его религией, порядок – обликом Светлоликого, и в этом выстраданном порядке для всего находились свой столбик и своя графа.

Ардан скользил по этой математически выверенной жизни и, сродни охотнику на тропах, искал точку, где в нее вошел Нарихман. Ту прореху, сквозь которую в пусть и немного неуютную, но добропорядочную жизнь забрались представители преступной организации.

Долг?

Шантаж?

Слабость?

Обычно нечто подобное несложно найти. Точка, выбивающаяся из общего русла чужой жизни, она темнеет в памяти, как пятно сырости на потолке. Здесь же Ард ничего подобного не находил. Благополучный человек. Дом, семья, и неизменно сведенный баланс.

Кто-то такой явно пригодился бы Аркару в «Брюсе».

Ардан выдохнул и усилил напор своей воли, стараясь не сильно трепать попытки подсознания защититься от чужого вторжения. Он не хотел причинять вред господину Ставичу и…

И правильная жизнь перевернулась вверх дном.

То, что открылось под ее ширмой, действительно не темнело пятном, потому что для самого Ставича оно вовсе не являлось чем-то неправильным или постыдным.

Нет, вовсе нет.

Оно лежало в его памяти на почетном месте, светлое и теплое, рядом с наградными часами и рождением сыновей.

Азарт.

Мужское дело.

Отцовская гордость.

Они выезжали неизменно втроем. Отец и двое сыновей. Не каждую неделю, конечно, скорее по случаю, или по настроению. «На сезон», как Ставич про себя это называл, и в его аккуратной бухгалтерской голове у этих выездов имелись свои даты, отмеченные так же тщательно, как квартальные отчеты.

Они искали эльфиек.

Тех, что помоложе, еще не получивших документы… Обязательно потоньше, неизменно с кукольными лицами и длинными ушами. Выслеживали едва ли не у прачечных, где нанимали юных Первородных за гроши, у ночлежек на краю Квартала Первородных, на пустых дорогах между окрестными городками-спутниками столицы. Спокойно подъезжали поближе.

Старший выходил первым. Почему? Да просто потому что улыбался радушнее всех. И потому что выглядел безобидно. С такими большими, теплыми глазами.

– Девушка, вам помочь? Такой час, а вы совсем одна.

Потом мешок на голову, удар кулаком в живот, чтобы не кричала, и веревка.

Они увозили их куда-то на речной лодке по притокам Ньювы. Затем вытаскивали и грузили в старенький, побитый грузовичок. Везли куда-то в охотничий домик на краю Царского леса. Там, где стены были обиты войлоком, чтобы не слышали с дороги.

И там насиловали их. Втроем, по очереди и по одному. Порой могли передавать… Ардан хотел бы закрыть глаза, но не мог… могли передавать друг другу эльфиек часами, а когда те переставали сопротивляться, били уже просто так, для куража, кулаками и сапогами, ломая тонкие эльфийские кости с тем сухим треском, который Ставич хранил в памяти с неменьшим удовольствием, чем сошедшиеся графы. Собственно одна у него такая и имелась.

Графа.

Для эльфиек.

Тех, что выживали, вывозили обратно в предрассветной темноте и выбрасывали у канав, потому что нелюдь никуда не пойдет жаловаться. Тех, кому везло меньше или… больше… закапывали в лесу за домиком. У Ставича в голове было место и для них, до боли напоминающее графу под грифом «списано».

Но они неизменно забирали с собой трофей. Старший придумал это еще юнцом, а отец умилился и одобрил. Вот складной нож, затем одно, единственное короткое движение, и заостренное, с хрящевым «клыком» на конце ухо ложилось в жестянку из-под леденцов.

К зиме жестянка неизменно наполнялась. Юный Ставич пересчитывал их едва не кропотливее квартальных итогов, радуясь тому, что цифра из года в год росла.

Ардан-наблюдатель пытался отвернуться, но… не мог.

Он видел это чужими глазами, изнутри, и оттого во сто крат хуже. Потому как в памяти Ставича, среди всех его цифр, вычислений и «достижений», не нашлось места и капли стыда или сострадания. Только несмолкающая охотничья радость.

Он искренне любовался сыновьями и тем, какими крепкими, ловкими они выросли.

Это ведь просто традиция, ничего такого. Так делал его отец, и отец его отца и отец его…

Ардан бы хотел убежать, но не мог.

Там, на севере, в те времена, когда после восстания Темного Лорда резервации Первородных являлись чем-то вроде живой мишени, никто ни за одну из пострадавших не спросил бы. Скорее даже наоборот…

Так ведь было заведено. Так ведь было можно.

Спорт, говорил себе Ставич. Старый, обычный, выстраданный кровавой историей Галесса и Эктасса, мужской спорт, несущий возмездие за Мучениц и все страдания людей под гнетом, а затем и за кровавые преступления Арора и Темного Лорда. Что-то вроде псовой охоты, только дичь поумнее и построптивее и от того только интереснее. Да и вкуснее…

'– У меня не было отца, мальчик… Ты с юга… ты не знаешь, как живут в резервациях… Мою мать выкрали охотники за головами. Отдали заказчикам. Тем, кто хотел…тем, кто хотел попробовать на вкус эльфа. Их было больше дюжины. И в тот вечер моя мать побывала в руках каждого из них. Так что я не знаю, кто мой отец. А мать… она сошла с ума и, когда я родился, то сама лишила себя жизни. Но я ее не виню. Когда я был рабом Армондского варвара, то часто думал о том же. Чтобы тоже отправиться на тропы Спящих Духов.