Текст книги "Жена Дроу (Увидеть Мензоберранзан и умереть) (СИ)"
Автор книги: Ирина Баздырева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 51 страниц)
На следующий день, Дорган разбудил всю компанию ни свет ни заря, резонно заявив на сетование перепившего вчера дворфа и, не желавшей подниматься в такую рань Ивэ, что если они хотят этим вечером ночевать в Сапире, то лучше бы им поторопиться сейчас. На этот раз Дорган не оставлял их, уходя вперед на разведку, а шагал вместе со всеми, оглядываясь на Борга и Нику, плетущихся, как всегда, позади всех. Но к полудню они нагнали остальных, да и то потому что, Ивэ, Харальд и Дорган остановились подождать их, что бы решить: сделать привал сейчас, или обойтись, чтобы уж, наверняка быть вечером в Сапире. И как, всегда Харальд и Борг начали привычно препираться.
– Сдается мне, что придется все-таки заночевать в какой-нибудь вшивой дыре, – начал ворчать Борг, когда решено было не делать привала, а идти дальше. – Сколько уже идем, а стен города, все не видно, чтоб Марадин обрушил его в Бездну.
– Ты стал неженкой, Борг! Тебе уже не по чину ночевать под открытым небом. Того и гляди жаловаться и кряхтеть начнешь, как древняя старуха, что устал, – поддел его Харальд.
– Это ты у нас неженка, – отрубил Борг, сердито глянув на, весело скалящегося, Харальда. – Это тебе в последнее время, подавай мягкую постель и Ивэ под бок. Забывать стал, как бродягой ночевал на мерзлой земле и что ветер был тебе вместо одеяла, да холодный камень, вместо подушки.
– Да-а… были времена, – мечтательно протянул Харальд. – Я тогда свободен был, как птица, вольный словно ветер Холодных пустынь, пока ты, старый увалень, не подсунул мне свою дочку.
– Почему-то отсутствие у себя мозгов, мужчины непременно приписывают присутствию подле себя женщин – хмыкнула Ивэ, остановившись.
Поставив ногу на вросший в землю валун, она подтянула голенище мягкого сапожка. Шагавший впереди Дорген, обернулся, одобрительно улыбнувшись белозубой улыбкой, осветившей его темное лицо и снова ушел вперед. Борг и Харальд обменялись насмешливыми взглядами: Ивэ, как всегда, не дала спуску никому, примирив их между собой. Варвар и дворф остановились возле нее, поджидая Нику.
– Скажи-ка мне, девочка, что это в последнее время творится с Никой и дроу? – понизив голос, спросил ее Борг и судя по его тону, это беспокоило его не на шутку. – Может я, чего-то не доглядел, но, вроде, промеж собой они не ссорились. Может того… вмешаться и помирить их?
– Ну, уж нет! Чтоб они нам опять всю ночь спать не давали? – брякнул, посмеиваясь Харальд.
– Они не ссорились, – сказала Ивэ дворфу. – Но, ты прав: с ними, что-то твориться. Ника замкнулась, а Дорган будто избегает ее.
– И она, ни о чем таком тебе не говорила… ну ты понимаешь?
– С чего вдруг, она должна была откровенничать со мной? – удивилась Ивэ.
– Ну, бабы ведь любят почесать языками о своих женских штучках… Пожаловаться на мужа, например, – встрял Харальд, насмешливо блеснув глазами.
– Нет, ни о чем таком, мы с ней не говорили, – покачала головой Ивэ. – Плохо то, что Дорган стал равнодушен к ней, даже не смотрит в ее сторону, а она, вроде, хочет, но не решается подойти к нему.
Дворф пожевал губами, задумчиво глядя вслед Доргану.
– Не надо было ему жениться и морочить голову девочке, коль он так быстро охладел к ней… Уж я с ним поговорю…
– Погоди, отец, – положила ему руку на плечо Ивэ, удерживая его и понижая голос: к ним подходила Ника. – Погоди немного. Не будем торопиться, а то еще наворочаем дел.
К ним улыбаясь, подходила Ника.
– У нас привал, да? – обрадовалась она.
– Ты, садись, – вскочил с камня Харальд. – Отдыхай, сколько хочешь…
И столько участия и сочувствия было в его голосе, что Ника с удивлением подняла на него глаза. А Ивэ и Борг чуть не зашипели от досады – еще немного и Харальд выдаст их с головой.
– Решили все таки сделать привал? – с тем же вопросом подошел, вернувшийся за ними Дорган.
– Нике нужно отдохнуть, совсем вымоталась девочка, – сказал Борг, не глядя на него и скидывая с плеча секиру.
– Хорошо, – согласился эльф и прищурившись посмотрел на солнце.
– Думаю, минуту другую можно передохнуть. И так и этак, мы войдем в Сапир затемно перед самым закрытием городских ворот.
– Пусть она отдыхает сколько захочет, – угрюмо проговорил варвар.
– Харальд, – Ивэ взяла его под руку. – Мне нужно тебе сказать одно словечко…
И Ивэ утянула его за собой, подальше от камня, на котором сидела, ничего не понимающая Ника, а Дорган и Борг молчали, глядя в разные стороны. Наконец, дворф, пожевав губами, сообщил, ни к кому, особо, не обращаясь:
– Коли выдалась свободная минутка, пойду и я по своим делам, – и вскинув секиру на плечо, вперевалку направился к густому орешнику, растущему вдоль дороги.
– Что это с ними? – спросил Дорган, глядя ему в след.
– Не знаю, – пожала плечами Ника. – Когда я подошла, они уже были такими вот чудными.
И они обменялись понимающим взглядом сообщников. Взгляд эльфа потеплел.
– Можно тебя спросить? – быстро сказала Ника, предугадав его движение, сесть рядом с ней на камень.
– О чем пожелаешь?
– Скажи, куда и зачем ты меня ведешь?
Нет, ни одна черта на его лице не дрогнула, но из глаз разом ушла теплота. Время для Ники остановилось, замерло в одной этой секунде. Она хотела спросить: “Почему?”, но ей никак не удавалось вздохнуть. Не хватало воздуха. Она чувствовала, как под ногами рушится маленький островок ее веры в него и она летит в пропасть отчаяния и одиночества. Ее душу раздирала такая боль, что она отрешенно посмотрела на огромного волка, выпрыгнувшего на поляну прямо на них. Он подкрался так тихо и бесшумно, что его появление, стало для всех полной неожиданностью. Однако Ивэ и Харальд мигом выхватили свое оружие. Из кустов орешника проломился Борг с секирой наперевес. В том, что этот огромный волчара и был тем оборотнем, что навел страха на всю округу, ни у кого из них не вызвало сомнения. И только Нике было все равно, да пожалуй и Доргану тоже, потому что он стоял перед ней глядя только на нее.
Огромный волк с серой свалявшейся шерстью, с сильными лапами и поджарым телом, вечно голодного животного, смотрел на эльфа янтарными глазами с черными точками зрачков, не делая никаких попыток напасть на кого либо из них. Но дворфа, нисколько не убедило миролюбивое поведение оборотня и он, натужно крякнув, взмахнул своим тяжелым топором, воздел его над собой и бросился на врага. И вот тут, Дорган очнувшись, метнулся ему наперерез, поднял руки, заслоняя оборотня собой, останавливая воинственный порыв Борга. Дворф встал, опустил секиру, непонимающе глядя то на друга, то на оборотня. А зверюга, будто нарочно дразня его, раскрыл пасть и словно насмехаясь, вывалив розовый язык, облизал им свой нос.
– Что все это значит? – спросил его через плечо эльф.
Оборотень переступил сильными лапами и вдруг разбежавшись, прыгнул через замшелый валун, с которого едва успела вскочить Ника. Ивэ подумав, что оборотень кинулся на нее, вскинула свой лук, а Харальд – тяжелый молот, готовый в любой момент, расплющить зверя в лепешку. Но оборотень, перемахнув через камень, перекувырнулся через голову и встал с земли уже человеком. Ивэ и варвар с облегчением опустили оружие.
– Опять твои шуточки, Гермини? – возмутилась Ивэ – Смотри, чтоб я, как нибудь нечаянно не пустила в тебя стрелу.
– Что это ты удумал пугать добрых людей, а? – хмуро выговаривал Борг, опираясь на древко топора, как на костыль.
– Я, в общем-то, никого не пугал… Я, в общем-то, поджидал все это время Доргана, – отозвался человек, едва ворочая языком, не совсем отойдя от превращения.
– Я не знал, когда он появится, однако был верен нашему с ним уговору и готов был ждать его столько, сколько понадобиться – бормотал он, отряхивая вылинявшую, заношенную мантию от земли и приставших к ней листьев и травы – Конечно, я не мог точно предугадать, когда он появится, но… Я не утерпел… ты сильно запаздывал и пошел к тебе на встречу…
– Чего ты там плетешь? – с подозрением прищурился дворф. – При нашей последней с тобой встрече ты даже не заикнулся, что говорил с дроу. Или я, опять чего-то не углядел?
– Да, уж! Хотелось бы уразуметь, о чем ты говоришь, Гермини? – подступила к магу Ивэ, закидывая за плечо лук – И, что значит твое оборотничество? И при чем тут Дорган?
– Я уже давно его дожидаюсь… как мы и уговорились… – покачал растрепанной головой маг, приглаживая всклокоченную бороду.
Он был невысоким, щуплым, с чудаковатым выражением на костистом лице и неловкими, рассеянными движениями человека не от мира сего.
– А дожидаясь, решил не тратить время попусту и употребить его с пользой. Как видите, мой опыт удался, – и он с гордостью оглядел присутствующих. – Как-то в харчевне, я подслушал здешнюю легенду об оборотне и это подало мне некую мысль, идею… И вот, немного поэкспериментировав со своими эликсирами, я добавил в них немного волчьей травы и, как видите, у меня все получилось… Получилось! Я и подумать не мог, что здешних простецов напугает мой вид и переполошит всю округу. А я, ведь даже никого не трогал. Бегал себе по лесу и охотился на зайцев. Я научился распознавать следы по запаху… Да… – и он носом втянул в себя воздух.
Потом решив, что дал исчерпывающий ответ на все вопросы и не дождавшись слов восхищения, которые, как он полагал, заслужил по праву, маг повернулся к Доргану.
– Очень рад видеть тебя живым и невредимым, эльф, пусть Аэлла, твоя богиня и дальше хранит тебя. Полагаю ты разделался со злодейкой?
– Гермини, птичьи твои мозги! – рявкнул Борг, пытавшийся хоть что-то понять из сказанного магом. – Что, ты там бормочешь про Доргана, никак не пойму? С кем он должен был разделаться? О какой злодейке ты говоришь?
Ивэ и Харальд обменялись тревожными взглядами и посмотрели на Доргана, ожидая его объяснений. Он же смотрел на Нику, чьи щеки пылали лихорадочным румянцем, а глаза блестели от слез.
– Ах, как удачно! – вдруг близоруко сощурился на нее Гермини, разглядывая Нику, словно пойманную букашку.
В восхищении всплеснув руками, он выудил из рукава мантии, тонкую, похожую на спицу, магическую палочку.
– Ты привел ее сюда. Право, Дорган, тебе, как всегда нет равных.
– Гермини! Умолкни, во имя всех богов! – вне себя крикнула ему Ивэ, видя как попятилась от него Ника.
Но маг, похоже, не обратил на ее слова никакого внимания, занятый своими мыслями.
– Ты страшно рисковал, эльф, пока вел ее сюда. Ибо не далее как, семь дней назад, я чувствовал магический всплеск необычайной силы… не сомневаюсь, тебе пришлось приложить массу усилий и изворотливости, чтобы привести ее ко мне…
Нике казалось, что она сходит с ума.
– Отойдите в сторонку друзья мои… Я, не сказано рад тому, что вы все живы…
Ника ясно увидела, как Харальд и Ивэ встали перед ней, держа свое оружие, Борг и Дорган отсекали ей путь к бегству, заходя с боку. И не теряя драгоценных мгновений, она бросилась в спасительную гущу леса, напролом через кусты, вломилась в ельник и понеслась дальше не разбирая дороги, зная одно: надо бежать, спасаться, что погоня неминуема и что они попытаются взять ее в клещи.
Более быстрые Ивэ и Харальд, будут гнать ее с обоих сторон, не давая отклониться, запутать след. Медлительный Борг, будет преследовать ее по пятам, отрезая возможность отступить, повернуть назад. А Дорган? Дорган настигнет ее поверху, по деревьям, обрушившись сверху. Они будут удерживать ее пока, этот Гермини не расправится с ней. Дрожа от страха и возбуждения, она нащупала стилет. Что ж, пусть они будут гнать ее как зверя, но она так просто им не дастся, как сейчас не подастся своему горю и отчаянию. Только не сейчас! Иначе чудовищный обман и изощренная ложь, тут же раздавит ее. Спастись! Сейчас ей надо спастись, сбив шайку дроу со своего следа, по которому они преследуют ее. Господи! Вот это она попала! Она на ходу смахнула слезы и запнулась о, вывернувшийся под ноги покрытый пожухлой хвоей, корявый корень сосны. Чуть замедлив бег, она прислушалась, стараясь различить звук погони позади, но в ушах стоял шум крови и буханье ее сердца, да из груди рвалось хриплое дыхание. В вышине, в ветвях сосен, промелькнула тень и Ника рванулась вперед, упала, тут же вскочила, кинувшись дальше. Ей казалось, что ветви деревьев трещат над ее головой под весом эльфа и Ника припустила с удвоенной силой. Деревья вдруг расступились и она вынеслась на открытое пространство, едва успев замедлить бег и остановиться. Прямо под ней обрывался крутой берег, под ним строптиво бурлила река. Ника судорожно хватала ртом воздух, сжимая в потной ладони стилет. Позади раздался вой оборотня и больше не раздумывая ни минуты, Ника, солдатиком прыгнула с обрыва, камнем ухнув в бурлящие воды.
Пока Харальд и Борг удерживали, порывавшегося за беглянкой оборотня, в которого обернулся Гермини, Ивэ метнулась к Доргану.
– Что ты стоишь?! Беги за ней! Останови ее! Объясни, что ты вызвал Гермини, чтобы помочь ей отыскать Зуффа! Эльф!
Но он стоял, низко опустив голову, так, что Ивэ не видела его лица из-за упавших на него волос.
– Дорган, – шагнула к нему Ивэ, и осеклась, когда он поднял голову.
– Дай ей уйти… Отпусти ее… – услышала она его бессвязный хриплый шепот.
– Во имя всех святых, что с тобой? – перепугалась Ивэ, таким она никогда его не видела.
Осунувшееся, посеревшее лицо, было крайнее напряжено. Казалось он прилагает все силы, всю энергию на какую-то неведомую борьбу. Глаза его запали. Он судорожно дышал. Ивэ зажала рот ладонями. Ее глаза наполнились слезами. Кажется он заметил ее испуг, сосредоточив на ней свой затуманенный взгляд и попытался объяснить.
– Магия… она может разбиться… – Дорган поднял руку и вдруг свалился без чувств.
Мужчины оставив оборотня, бросились к нему. Пользуясь этим, тот бросился было в запоздалую погоню, но вдруг вернулся. Борг и Харальд стояли возле лежащего на траве Доргана, голова которого покоилась на коленях Ивэ, склонившейся над ним.
– Она прыгнула с обрыва, а он отдал все силы, вложив их в свою магию, чтобы спасти ее… – она гладила его по щеке, на которую капали ее слезы.
Оборотень облизал его лицо потом сел и, задрав морду, завыл.
Кружка для подаяний
Когда Ника очнулась, то долго не могла понять где она и кто рядом с ней. Через заплывшие глаза она смутно различала женское лицо участливо склонившееся над нею. Но это была не Ивэ. Это лицо повидало не мало зим, и зимы эти были не легкими. Но горькую складку у рта и выражение покорности этого иссохшего лица, уравновешивал, лучистый взгляд и тихое умиротворение. Его обрамлял глухой чепец и накинутое поверх него покрывало. Незнакомка осторожно подняла обвязанную чистыми повязками голову Ники, поднеся к ее запекшимся губам глиняный край кружки. Напившись, Ника снова погрузилась в сон.
Ей снилось, что бурный речной поток безжалостно проталкивает через камни порогов и с силой бьет ее о них, а она задыхаясь и захлебываясь в ледяной купели, старается вынырнуть на поверхность, судорожно шлепая по воде руками и бестолково загребая ими, пока стремнина реки швыряет ее из стороны в сторону.
Проснулась она ясным утром. Солнце щедро светило через небольшое оконце под самым потолком, заливая лучами сухую комнатку с побеленными стенами и темными тяжелыми потолочными балками. Повернув голову на жесткой, соломенной подушке, Ника увидела еще восемь кроватей, стоящих вдоль стен и лежащих на их жестких тюфяках немощных людей. У кроватей хлопотали две женщины в длинных монашеских одеждах. Расторопно, без суеты ухаживали они за лежачими, умело переворачивая их, меняя повязки на ранах, смазывая струпья, обрабатывая гноящиеся раны, ласково утешая и подбадривая. Даже когда им приходилось причинять боль, снимая присохшую повязку и прочищать рану, выдержка не покидала их, и они не повышая голоса, мягко и терпеливо уговаривали страдальца потерпеть, какими бы мерзкими словами этот страдалец не клял их, вопя от боли.
Приподняв голову, Ника посмотрела в приоткрытую низкую дверь, за которой оказалась точно такая же комната с больными, лежащими на кроватях и даже на циновках, брошенных на пол. Но голова пошла кругом, ее затошнило и она упала обратно на подушку, закрыв глаза, что бы не видеть кружащихся над нею потолка и стен.
– Тебе еще рано подниматься, милая, – сказала подошедшая к ней монахиня. – Ты слишком слаба.
– Где, я?
– Ты в монастыре святого Асклепия
– Святой? – пробормотала Ника, не открывая глаз и стараясь преодолеть дурноту. – Разве он не был богом… богом врачевания?
– Нет, милая, он был человеком
Ей на глаза лег влажный компресс, судя по запаху, из мелиссы.
– На свете есть один бог – Вседержитель, – продолжал говорить ласковый, тихий голос. – Асклепий же был человеком, жил праведно и первый начал лечить людей не прибегая к магии.
– Что со мной?
– У тебя разбита голова, все тело в ушибах, но хвала всем святым, ничего не сломано. Ты поправишься.
– Как вас зовут?
– Зови меня, мать Петра. Я настоятельница монастыря, где ты сейчас находишься. А теперь позволь спросить тебя, откуда ты и как тебя зовут? Думаю, мы сможем послать весточку о тебе твоим родным, чтобы они не волновались и смогли забрать тебя, когда ты поправишься.
– Я… я не знаю…
– Ну, ну… не волнуйся так, милая, – прохладная рука легла на лоб Нике. – Такое бывает часто, когда получаешь сильный удар по голове. Уверяю тебя, со временем, ты все вспомнишь.
– Да…
– Только не торопи и не принуждай себя к этому. Обещаешь мне, милая?
– Да
Мать Петра покормила ее из ложки безвкусной, вязкой кашей и Ника снова заснула. Теперь она, как и обещала настоятельница, приходила в себя, набираясь сил. Ей было совестно лгать доброй настоятельнице, принявшей в ней участие и спасшей жизнь, но ни за что на свете, она не хотела обнаруживать себя. Кто знает, может стоит ей произнести свое имя и оно тут же будет услышано этим Гермини. И все то время, когда она была вынуждена лежать на жестком тюфяке под тонким шерстяным одеялом, она раздумывала над тем, как ей быть дальше и чем дольше она обдумывала свое нынешнее положение, тем тоскливее ей становилось. Ее пугало, что отныне ей придется жить в этом мире самостоятельно, пробиваясь в нем одной. Как она будет разыскивать и сможет ли вообще, когда-нибудь, найти Зуффа? Но, каждое утро, открывая глаза, она твердила себе словно заповедь: все что ни делается, все к лучшему и она пробьется к своей цели.
Вскоре, Ника начала подниматься с постели и садиться, но когда рискнула встать на ноги, то чуть не упала из-за качнувшегося под нею пола.
– Не торопись, милая, – подхватила ее мать Петра. – Даже если тебе есть куда торопиться, все же лучше подождать до той поры, пока не поправишься.
– Вы правы, матушка. Но может мне лучше перебраться на пол, а того бедолагу положить на кровать. Да и сестре Терезии будет удобнее ходить за ним.
Мать Петра не стала возражать и выполнила ее просьбу. Ника, которой надоело день деньской валяться без толку, начала вставать и, по мере сил, помогать сестре Терезе полной отдышливой женщине, ухаживать за больными, выполняя ее несложные поручения. Особенно ее бесил зловредный старик, которому она уступила свою кровать. Он, только что, не издевался над кроткой, безответной сестрой Терезией: то вопил благим матом, едва она прикасалась к нему, то гнал от себя громкой бранью, то поминутно звал ее, будя и тревожа больных. Сестра Терезия вынуждена была бросать все, чтобы его утихомирить и в, конце концов, выяснялось, что ему всего-то и нужно было поправить подушку или дать воды, которую ему только что подносила в ковшике Ника. Присмотревшись к нему и поняв, что он просто глумиться и дурит, Ника, улучив момент, когда поблизости не было ни кого из сестер, пообещала ему, что если он не перестанет донимать всех своими воплями и дергать, отвлекая Терезию по пустякам, она сдерет с его ран повязки, но сперва подождет, пока они как следует присохнут к ней. После этого старик притих, а потом и вовсе покинул обитель.
Когда Ника, по мнению сестер, достаточно окрепла для того, чтобы гулять без присмотра, и ей разрешили выходить из лазарета, первое, что она сделала, это осмотрела монастырь святого Асклепия, чьим украшением был высокий белокаменный храм, построенный в честь этого святого и о чьей жизни и милосердии рассказывали рельефы и фрески, украшавшие его. Башня храма, вознесясь над монастырской оградой, считалась самым высоким сооружением во всей здешней округе и была заметна издалека, со всех трех дорог, что вели к монастырю. Внутри храма господствовал высокий мраморный алтарь со старинной потемневшей книгой, неизменно лежащей на нем. Каждая служба начиналась с того, что ее благоговейно открывали и читали из нее несколько страниц. На алтарь падал свет от большого оконного витража, освещавшего залу торжественным светом, неважно сияло ли солнце или стоял пасмурный день. По стенам, на равном расстоянии друг от друга, высились статуи святого Асклепия, изображавших его то в юные годы, безбородым юнцом, изучающим, какой-то цветок, то зрелым и мудрым старцем. От одной статуи к другой тянулись скамейки. Над ними нависала галерея, ведущая к балкону для певчих.
Перед храмом располагались монастырские кельи, а чуть поодаль от них, находились лазарет, прачечная, кухня и трапезная. За трапезной был разбит сад и огород. За храмом же, раскинулось, укрытое в тени вековых деревьев, кладбище с осыпавшимися от времени каменными надгробиями. По другую сторону храма размещались гостиница и странноприимный дом. Монастырский двор был всегда чисто выметен и Ника каждое утро просыпалась под мерный шорох метлы сестры привратницы, тщательно исполнявшей, возложенную на нее обязанность. Нике нравилось бродить по тихому тенистому кладбищу, где под вековыми буками и вязами белели над, заросшими травой могильными холмиками, надгробия. На некоторых из них висели венки из свежих цветов. Там царило полное уединение и особая тишина. Оттуда она выходила в сад где, под яблоневыми деревьями, виднелась крытая соломой крыша летнего домика в одно окошко с рассохшейся ставней и по самую крышу, заросший плющом. Возле домика был и колодец, сложенный из речных валунов. Каждый день, как только выдавалась свободная минутка, здесь над аккуратными, ровно разбитыми грядками трудилась сестра Терезия. Сад заканчивался небольшим цветником, через который проходила дорожка к пруду, чьи чистые воды отражали, сплошь покрытую плющом, высокую монастырскую стену.
Ника полюбила бывать на службах, как на утренних так и на вечерних, конечно не из-за самих служб, хотя они были незамысловаты и понятны даже ей, а из-за слаженного пения монастырского хора. Ей хотелось понять, как без всякого музыкального сопровождения можно было так вдохновенно, мелодично петь, не будоража чувств, не взвинчивая нервы, а успокаивая и умиротворяя. Видимо то, что она не пропускала ни одной службы, не осталось не замеченным. Как-то, после вечерней к ней подошла настоятельница. Отозвав ее в сторону и присев на скамью, она похлопала по ней, приглашая Нику присоединиться, но прежде чем начать разговор, мать Петра, помолчала, перебирая четки.
– Насколько глубока твоя вера? – вдруг спросила она.
– Что?
– Я хочу знать веришь ли ты и насколько глубоко. И надеюсь получить искренний ответ.
– Но… я не знаю, – развела руками Ника. Она никогда не думала об этом.
– Полагаю, настало время тебе узнать это и дать самой себе ответ. Ведь одно то, что тебя привело в нашу обитель, указывает, что не надо торопиться покидать ее. Если ты последуешь своей судьбе, то останешься в ней, но если считаешь, что с тебя достаточно и того, что залечены твои телесные раны, ты покинешь обитель завтра по утру.
Покидать обитель, пока, не входило в планы Ники, поэтому она поднялась со скамьи и поклонилась настоятельнице, и когда мать Петра оставила ее в полном одиночестве, Ника в благоуханной, гулкой и прохладной тишине храма, сидя на скамье, решала, почему у настоятельницы, вообще возник подобный вопрос. Ей очень хотелось ответить матери Петре честно.
Она принялась перебирать в уме все, что знала о вере. Вот раньше верили в светлое будущее, в коммунизм, вплоть до того, что существовал, какой-то особый способ “большевистской прополки”. Они с девчонками нашли такую брошюру в сельской библиотечке, когда отрабатывали летом практику в каком-то хозяйстве. А при слове “православие”, ей сразу вспоминались старушки в темных платочках с постными лицами, строго следящими за каждым твоим движением в храме. По настоящему верующего человека, она не встречала, разве, что свою бабушку. Но та, сама, никогда не говорила с ней о вере, да и то, только когда Ника начинала укорять ее за глупые предрассудки и темноту, с улыбкой говорила, что-то о том, что у Ники “еще не открыты духовные очи”, и что она, как бы внучка ни корила ее, все равно любит ее. Ника чуть не заплакала: ей бы не укорять и не поучать бабулю, а сказать, что она тоже очень, очень любит ее. Но тогда бабушкина любовь казалась ей, само собой, разумеющейся как то, что она, Ника, живет на этом свете.
Последние лучи солнца гасли на цветных стеклах витража. Храм медленно погружался в таинственный мрак. Аромат роз, разложенных вокруг алтаря, как будто, стал насыщеннее. И когда колокол пробил полночь, мать Петра, не дождавшись ее, сама пришла в храм, найдя Нику сидящей в полной темноте, на том же месте, где оставила ее.
– Я ничего не могу сказать вам о своей вере, – со вздохом ответила Ника, на ее молчаливый вопрос. – Мои духовные очи еще не открыты.
– Честный ответ, – склонила голову на бок мать Петра. – Куда ты пойдешь, когда оставишь обитель?
– Не знаю
– Ты можешь остаться пока здесь, если захочешь. Сестра Терезия очень расположена к тебе и ей не помешала бы расторопная, толковая помощница.
– Хорошо, матушка, – просто ответила Ника, стараясь скрыть радость, и чувствуя как с ее плеч упала тяжесть неразрешенной проблемы: как быть дальше? Куда идти и на что жить? Теперь же она обрела пристанище и необходимую передышку.
Так Ника стала послушницей монастыря святого Асклепия. На третий день, после вечерней службы, когда она шла к летнему домику сестры Терезии, куда перебралась жить, ее призвали к настоятельнице. Не спрашивая ни о чем, Ника молча последовала за вестницей, молоденькой монахиней и впервые попала во внутренний дворик, окруженный кельями. Она шла по галерее, мимо колонн, что поддерживали стрельчатые потолочные арки, и низких дверей келий с небольшими смотровыми окошечками в них, и украдкой разглядывала внутренний дворик с аккуратно подстриженной туей и деревянными скамейками, что скрывали кусты роз. Остановившись возле двери, которой оканчивалась галерея, монахиня, тихонько стукнув в нее, вошла, вводя за собой Нику, после чего, тихонько выскользнув, бесшумно прикрыла за собой дверь.
Почти все пространство крохотной кельи загромождал громоздкий стол, заваленный свитками, что оставлял место двум табуретам, да стулу с прямой спинкой, который сейчас занимала настоятельница. Кроме нее здесь находилась еще одна монахиня, что стояла возле стены у двери, опустив голову и спрятав руки в широкие рукава рясы. Похоже, она не принадлежала обители, так как вместо традиционного чепца и накинутого поверх покрывала, на ней была ряса с капюшоном, скрывающий ее лицо. Ника не помнила, что бы хоть раз встречала ее.
– Заходи, милая, – пригласила ее мать Петра и показав рукой на монахиню, сказала: – Это сестра Режина. При ней ты можешь говорить так же свободно, как если бы мы были с тобой совершенно одни.
И когда Ника поклонилась, продолжала:
– Сестра Терезия хвалит твое старание и добросовестность и настоятельно просит оставить тебя при ней. Это и будет твоим послушанием.
В ответ Ника, опять молча поклонилась. Ей нравилась ровная, не болтливая Терезия.
– Раз ты решила вступить в нашу семью, я должна поставить тебя в известность относительно главного правила, которому неукоснительно следует каждая обитель нашего ордена. А, именно: никакой магии. Вседержитель, вдохнув свой дух в наши души, никогда не оставляет нас и от того насколько крепка наша вера в него, настолько будет крепка и наша душа, и тогда нам по силам выдержать невозможное. А потому, дочь моя, для спасения своей безгрешной души, ты не должна знаться с существами у которых ее нет вовсе, что живут за счет магии и волхования, привлекая к себе тем другие заблудшие души. Падшие, они в своем высокомерии мнят, что повелевая демонами и вмешиваясь в тайны мироздания, могут по своему хотению менять судьбу людей, прельщая их всяческими невозможными соблазнами и невыполнимыми посулами. В своей злобе от того, что не имея бессмертной души и от того, что не будет им вечного спасения, они губят людей. Ты должна крепко усвоить то, что мы не можем, не должны общаться с такими проклятыми существами, как то: гномами, дворфами, эльфами и магами. О прочей иной нечисти я уже и не говорю.
Ника молчала, опустив голову, но душа ее протестовала от услышанного. Никто и никогда не убедит ее в том, что, например, Борг бездушное существо, а потому, не сдержавшись, возразила:
– Но имея твердую веру, разве мы не можем пойти в своем милосердии дальше и не попытаться спасти этих падших?
У стены шевельнулась сестра Режина, сделав быстрое, неуловимое движение и вновь застыв на месте. А мать Петра внимательно посмотрела на Нику:
– Ни мы, ни они не готовы к этому. Наше милосердие полагается ими за слабость и глупость, – она горестно покачала головой. – Если бы ты знала, сколько моих духовных сестер и дочерей, едва выйдя за стены обители, погибали, помогая подобным созданиям.
Все время их разговора, колебавшаяся до этого Ника, вдруг решилась, понимая, что сильно рискует своим дальнейшим пребыванием в обители.
– Но ведь и я… Вот… – она откинула с висков волосы, открывая свои островерхие эльфийские уши.
Настоятельница посмотрела на сестру Режин.
– Твоя честность и открытость только укрепляет наше решение принять тебя в обитель. Вижу мои слова удивляют тебя – сказала настоятельница, отвечая на непонимающий взгляд Ники – Когда мы вытащили тебя из воды, то подумали, что ты эльф. К тому же тебя окружала сильная магия и это, отчасти объяснило то, как ты смогла преодолеть опасные речные пороги, не разбившись и не изломавшись о камни. Магия уберегла тебя, но это была не твоя магия. Мы ни о чем тебя не спрашиваем. У нас не в привычке выпытывать и дознаваться у тех, кто нашел приют в нашей обители, причины их бегства от мира. Мы верим – приспеет время и сестра наша доверит свою сокровенную тайну, исповедавшись и тем облегчит свою душу. Если же этого не случиться, то ее тайна будет похоронена вместе с нею. Твоего греха нет, что ты доверилась падшим, лукавым существам, славящимся своей изворотливой ложью. Сестра Режина развеяла все наши сомнения, уверив нас в том, что ты принадлежишь человеческому роду, хоть и имеешь прельстительный вид проклятого существа. Сестра Режина чувствует подобные вещи. Ее невозможно обмануть. Я благословляю тебя на послушание. Пойди сейчас к сестре Текле: она даст тебе рясу, в которую ты облачишься. До осени будешь, пока, жить с сестрой Терезией в ее летней хижине.
