Текст книги "Жена Дроу (Увидеть Мензоберранзан и умереть) (СИ)"

Автор книги: Ирина Баздырева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 51 страниц)

– Может быть я и начал доверять тебе, если бы ты указал нам путь по которому пробирался мимо Блингстоуна в Земли Дня но, конечно, ты не укажешь его нам.

– Укажу

– Конечно, только потому, что о нем знает весь Мензоберранзан?

– О нем знаю только я, да гоблины, что провели меня по нему. Но гоблины не покажут его дроу, даже если те начнут живьем сдирать с них шкуру, хотя они его завалили и подтверждением этому служить то, что Блингстоун до сих пор не захвачен.

– Пусть так, – неохотно признал его правоту старый дворф. – Только откуда мне знать, что ты не околдовал бедняжку, и под предлогом ее спасения не преследуешь свою тайную цель?

– Здесь, увы, я ничем не смогу убедить тебя, мастер Хиллор.

– Я хочу знать как ты, лорд, стал настолько зависим от смертной, что рискнул всем, даже своей жизнью.

– Зачем, тебе это знать? – поднял брови дроу. – Разве слова Ники не говорят за себя?

– Затем, что я не верю в бескорыстие дроу, – отрезал дворф.

– И, что же ты, желаешь услышать от меня? – насмешливо поинтересовался Дорган.

– Все – буркнул дворф – Я хочу знать, какие чувства ты испытал. От чего такая преданность смертной?

– Я не умолчал о владельце кольца и теперь ты знаешь больше, чем положено знать дворфу и я согласен рассказать о тайной тропе в обход Блингстоуну. Но сейчас тебе придется поверить мне на слово.

– Тогда, мы не пропустим тебя в Земли Дня, – уперся Хиллор

– Как тебе будет угодно, мастер Хиллор, – не уступал дроу.

– Придется вам поворачивать обратно, – добавил дворф, на что эльф только пожал плечами, показывая, что ему все равно.

Ника вцепилась обоими руками в табурет, понимая, что ее судьба висит на волоске. Она умоляюще глядела на дворфа, потом посмотрела на дроу. Он искоса наблюдал за ней, улыбаясь одними уголками рта.

– Мастер, то откровение, которое ты так жаждешь услышать, касается не только меня одного, – напомнил он Хиллору и тот воззрился на Нику.

Ника сидела пунцовая. Она рассказала Хиллору, только то, что не касалось ее личных отношений с Дорганом, а теперь предстояло открыть самое для нее нее сокровенное. Она понимала Доргана – трудно решится раскрыть свою душу чужому, хотя она где-то, когда-то слышала, что у эльфов нет души. Тогда для него это, вообще, не проблема, тем более, если такова плата за то, чтобы их вывели на Поверхность… и она, глядя в сторону, неопределенно пожала плечами. Хиллор задвигался в своем кресле.

– Хорошо, – помолчав, покорился наконец Дорган и начал свой рассказ. – Все началось с честолюбивых планов Фиселлы, одержимой мыслью быть Первой Матерью дома де Наль, стоящего на вершине власти Мензоберранзана. В дни траура по сошедшей в Холодную Бездну старой Матери де Наль, окончившей свой жизненный путь сомнительной смертью, все ждали, что ее место по первородству займет ее старшая дочь, Тирелла. В те дни напряженного ожидания, Громф, вечно ковырявшийся в архивах Мили-Магрита, отыскал подтверждение тому, что в Фиселле сохранилась кровь первых дроу,а уже потом они отыскали свитки с пророчеством. Фиселла решилась посвятить в свой план Верховную жрицу и, поддерживаемая ею, дала Ллос обещание осуществить ее мечты о господстве над другими расами. Ллос согласилась с притязаниями Фиселлы. Что же касается Верховной жрицы, то ей было легче иметь дело с ограниченной и предсказуемой Фиселлой, нежели с властолюбивой и решительной Тиреллой. Настал день, когда Верховная жрица, призвав меня к себе, объявила, что отныне я супруг Фиселлы де Наль. Уже потом я понял, чем обязан такой чести. Кровь первородных, – Дорган горько усмехнувшись, покачал головой. – Я сильно сомневаюсь, Хиллор, что первые эльфы имели хоть, какое-то отношение к Паучихе. Я чувствую, что наши первые боги были отважны, открыты и честны. Фиселла пообещала Ллос, что она исполнит предсказание древних мудрецов и родит от меня дитя, которое сумеет покорить все миры лежащие на Поверхности. Но, я тоже пообещал себе, что никогда женщина рода де Наль не понесет от меня, – Дорган попробовал улыбнуться. – В ход пошли все средства, какие был способен изобрести извращенный ум Фиселлы. В те дни унижений и боли, я не испытывал ничего, кроме отвращения и ожесточения. Наше с ней противостояние нарастало. С моей стороны тоже шли в ход все доступные мне средства. Как только позволяло мое истерзанное пытками тело, я уходил к другим эльфийкам, всячески стараясь, чтобы слухи о моих похождениях доходили до ее ушей. Тогда, несчастных принялись отслеживать и убивать. Никто кроме Фиселлы не имел право принять в свое лоно мое семя, и я прекратил все это. Чем ближе подступал срок, к которому Фиселла должна была зачать, тем изощреннее она истязала меня. Были ночи, когда я думал, что уже не переживу их. Я знал, что, в конце концов, она убьет меня, тогда уж никто не мог спрашивать с нее выполнения обета, даже богиня. Это, почти, удалось ей в битве у Горячих камней. Однако мои воины были начеку: несчастный, на ком в тот день были мои доспехи, пожертвовал своей жизнью ради меня и зарублен он был не топором дворфа, а иссечен мечом дроу.

До окончательного срока, когда Фиселла должна была предстать перед Ллос, оставалось три дня, а я все еще был жив. Вспыхнувшая было безумная надежда, что я переживу Фиселлу, тут же исчезла, едва я узнал, что меня обвинили в неповиновении Верховному Совету. Это означало обвинение в измене, тяжком преступлении, после которой следовала казнь на жертвеннике. Этот блестящий ход был, наверняка придуман моей матушкой, отлично знавшей, что Ллос не прощает предательства. Подобное преступление превышало даже то, что жертвенный камень оказался бы залит кровью первых дроу, пусть даже жертва оказался единственным эльфом, в чьих жилах она текла. Одним словом, я должен был, хоть так, отвести от Фиселлы и Верховной жрицы гнев богини. Разумеется, Совет Матерей единодушно приговорил меня к казни. И, когда Фиселла, вдруг, принялась отстаивать мою жизнь перед этим же Советом, я только скрежетал зубами от ненависти, прозревая очередную уловку. Ее игра не могла бы ввести в заблуждение даже пустоголового орка. Она пыталась вызвать у меня чувство благодарности за то, что спасла меня от казни. Я был ослеплен ненавистью. Я знал одно – этой ночью мне предстояло умереть мучительной позорной смертью, по сравнению с которой гибель на жертвеннике Ллос, покажется милосердной и мгновенной. Я не сомневался, что Фиселла выложится полностью в своем излюбленном занятии. Но к концу всего этого лживого фарса на Совете, я уже ни в чем не был уверен. Фиселла никогда ни при каких обстоятельствах не вела себя так. Я был сбит с толку. И все же, когда меня привели в опочивальню Фиселлы и приковали к ее кровати, я был готов вынести любое истязание, но только не подобное тому, какому вдруг подвергся… – Дорган запнулся, но преодолевая внутреннее сопротивление, продолжал. – То мимолетное удивление, что я испытал, когда она повела себя на Совете с несвойственным ей упорством и увереность, что передо мной не Фиселла, усиливалось. Оставшись наедине со мной, она не схватилась за пыточный инструмент, а повела себя непостижимым образом. После безуспешной попытки договорится со мной – странной попытки, когда меня невольно потянуло к ней – она, медленно, дюйм за дюймом, обнажала передо мной свое тело, показывая то, от чего я так упорно отказывался, и которое доселе не вызывало у меня ни каких иных чувств, кроме гадливости. Здесь не было низменной чувственности, призванной разбудить похоть, а какая-то робость и натянутость. Я ничего не мог понять, точнее мог… но только то, что она сильно волновала меня. . И вот, когда ее нога запуталась в упавших одеждах, и можно было ожидать, что Фиселла, в сердцах откинув их, вновь схватится за пыточный инструмент, устав прикидываться такой, какой никогда не была, она вдруг смутилась и робко посмотрела на меня, после чего заставила себя продолжать. Этот миг озарил все яркой вспышкой. Я понял – передо мной не Фиселла, а кто-то беззащитный и растерянный. С этого мига, уже ничто не могло меня заставить поверить в то, что это Фиселла. И я сделался одержим ею настолько же сильно, насколько ненавидел до того. Я мог бы отдать свою жизнь, свою кровь по малой капле, за миг обладания ею. Ты не поверишь, мудрый Хиллор, но я тут же предложил ей то, чего так долго добивалась, к чему стремилась Фиселла.

– И? – нетерпеливо спросил Хиллор, невольно увлекшись его рассказом.

– Мне было отказано, – сдержано улыбнулся Дорган. – Нике было не до меня. Ее больше занимали свитки, с помощью которых она полагала разобраться в той истории, в какую попала. Я хотел спасти ее той же ночью и не оставлял своих попыток до самого конца. Но Ника, мучая себя и меня, искала выход из западни устроенной ей Фиселлой, где угодно, только не у себя под боком. Впрочем, она быстро разобралась, что к чему и, думаю, сама бы пришла ко мне за всеми ответами, которые искала, но ее время уходило. Я сам предлагал ей себя, совершая безумные поступки. Те три дня принесли мне такие муки, какие не могла причинить мне Фиселла своими пыточными инструментами. К тому же, мне все время нужно было быть начеку – на второй день Нику попытались отравить и мне, слава Аэлле, удалось применить магию прояснения. Я метался и мучился, не зная, что предпринять, ради ее спасения – Ника не подпускала меня к себе и я… я пошел на насилие. Это случилось в последний третий день, в вечер которого она должна была предстать перед Ллос, представив доказательство того, что она выполнила свое обещание данное ей в обмен на власть. Я погрузил Нику в сон, что бы мое семя сохранилось в ней. Но это было еще не все. Существовала угроза, не менее страшная, чем гнев Ллос – Тирелла. В начале своего рассказа я обмолвился о том, что никогда бы не допустил, что бы женщина дома де Наль понесла от меня. Тирелла, видя наше с Фиселлой жестокое противостояние, прослышав об обете, попыталась склонить меня на свою сторону, обещая сделать не только своим союзником, но и супругом, если я помогу ей выполнить обет, вместо Фиселлы. Но, чем ближе подходил срок, когда средняя сестра должна была предстать перед Паучихой ни с чем, тем меньше Тирелла досаждала мне. И вдруг за эти три дня она ожесточилась против Фиселлы-Ники, и мне приходилось прилагать все свои силы и изворотливость, что бы не упускать ее из вида. Я узнал о том, что Тирелла склоняет Верховную жрицу к убийству нынешней матери Дома де Наль. Ответ Берн предугадать было не трудно, потому что она уже не могла контролировать, непостижимым образом, изменившуюся Фиселлу. И когда Паучиха отпустила Нику, я убил Тиреллу. Нам пришлось бежать, потому что если бы раскрылось, что Ника человек ее тут же уничтожили если не дроу, то сама Ллос. Я все рассказал. Теперь, обо всем услышанном судить тебе.

Дорган замолчал. Под впечатлением его рассказа, Хиллор и Ника тоже хранили молчание.

– Ты болен ею, лорд, – покачал головой мудрец. – И я даже не знаю великий дар это, или твое несчастье.

– Я тоже не в силах понять этого, мудрый Хиллор.

– И все же, как получилось, что ты узрел в матери Первого Дома де Наль смертную, однако этой подмены не смогла заметить Верховная жрица.

– Зато ты сможешь понять, каких усилий стоило, что бы этого не видел никто кроме меня.

– Гормф заметил, – робко вставила Ника, виновато взглянув на Доргана.

– Это не страшно. В интересах самого Громфа было помалкивать о своем открытии – улыбнулся Дорган.

– А неплохо было бы потрясти этого Громфа, – заметил дворф. – Быть может Фиселла проговорилась ему о чем нибудь таком…

– Я уже тряс его. Он утверждает, что после того, как она получила от него свитки, которые он вынес из Академии Мили-Магтира, она не призывала его к себе и он больше не видел ее. Однако Громф уверен, что во всем Подземье нет такого мага, который в состоянии был бы помочь Фиселле. К тому же, она держала все это в глубочайшей тайне, не доверяя никому и он уверен, что Фиселла не приглашала к себе никого из магов Мензоберранзана. Громф ревниво следил за этим.

Дворф лишь покачал головой.

– Значит ей помогал маг не из Подземья. Как знать, лорд, но в любом случае вы поступаете правильно, решив искать разгадку в Землях Дня. Только – что, вы будете искать?

– Но, вот в свитках с предсказаниями… – начала было Ника, и осеклась, заметив какими

взглядами смотрят на нее Хиллор и Дорган.

– А ты, я погляжу, не сдаешься, да? – проворчал Хиллор довольно. – Упрямая, как дворф.

– И какую же подсказку ты видишь в них, девочка? – вкрадчиво спросил Дорган.

– Я не знаю точно, но ведь мы не имеем больше никаких зацепок, – заторопилась Ника, пока дворф не поднял ладонь в успокаивающем жесте. – Может, я не сумею ясно выразить свои мысли, но чувствую, что свитки могут дать хоть что-то, раз ничем иным мы больше не располагаем. Вот я и подумала, раз Громф сказал, что дроу даже поднимались за ними на Поверхность и при этом, один из них нашли у вас в Блингстоуне, то…

– А ведь она права, – лицо Дорган прояснилось, от озарившей его догадки. – Ведь те свитки, что Фиселла держала у себя, принадлежали магам Блтнгстоуна.

– Такого просто не могло быть, – решительно перебил его Хиллор, – по той простой причине, что дворфы никогда ничего не отдадут темным эльфам.

– Разумеется, дворфы ничего и не отдавали по доброй воле, – поспешил успокоить возмущенного дворфа, Дорган. – Но вспомни, мудрый Хиллор, что как-то Блингстоун все же был разрушен нами.

Хиллор хмуро глянул на собеседника из под мохнатых бровей, сурово сжав бескровные губы.

– Это было очень давно – вынужден был он признать, неприятное для каждого дворфа событие в их истории – Тогда мой дед был еще таким беспомощным сосунком, что ходил под себя, а Блингстоун являл собою одну, едва разработанную штольню, да несколько убогих хижин, которые не составляло труда захватить и разграбить. Дворфы не любят вспоминать о тех временах, но мой дед рассказывал мне о них, потому что его отец, мой прадед погиб именно в те злосчастные для Блингстоуна дни, защищая его. Тогда же вместе с погибшими воинами был погребен и маг. Дед говорил, а сам он знал об этом со слов своей бабушки, что это был очень сильный и искусный маг и его гибель до сих пор остается тайной для нас. Ведь до того позорного поражения, малочисленные дворфы, именно с его помощью, одерживали победы над, превосходящими числом, врагами, – Хиллор задумчиво огладил бороду. – Думаю, в разгадке его гибели кроется ответ, того, что именно должны вы предпринять дальше. Но для этого нужно говорить с его духом, который, по сию пору хранит Блингстоун от напастей. Твоя женщина, должна пойти со мной, эльф, – и Хиллор решительно поднялся.

Молчание Доргана говорило само за себя но, как бы то ни было, ему пришлось смириться. Ника была благодарна дроу, что он все понял и не заставлял Хиллора объяснять ему все на пальцах. Они еще не покинули жилище дворфа, когда изображение Доргана, став зыбким, исчезло с зеркальной поверхности, а Хиллор, повернувшись к Нике, сказал:

– Если тебе знакома, хоть какая нибудь молитва, смертная, очисти свою душу и помыслы ее священными словами. Я не могу ручаться за благоприятный исход того, что мы сейчас предпримем ибо, прежде чем говорить со своими умершими предками, дворф перед этим постится и молится в полном уединении три дня и три ночи. Нам же остается уповать на их милость, а наши предки не в пример нам отличались еще большим упрямством.

Взяв прислоненный к стене посох и опираясь на него, Хиллор вышел за дверь. Ника последовала за медленно идущим магом, прилаживаясь к его походке. У порога их поджидал Эдфин, присматривавший за “побрякушкой”. Когда Хиллор отпустил его, то, с помощью Ники, поддерживающей его под руку, взошел на диск и приказал ему двигаться, концом посоха указывая путь.

Опираясь на посох двумя руками, он задумчиво качал седой лобастой головой, раздумывая над только, что состоявшимся разговором. Блингстоун спал. В его домах горели редкие огни. Жестяные фонари освещали безлюдные подмостки, мостки, и мосты, перекинутые через зияющие ямы штолен к каменистым уступам и тропам вырубленных в стенах. Только в кабаках, находившихся на каждом уровне города, кипела жизнь. Из их, настежь распахнутых дверей и окон доносился шум и возбужденный общий многоголосый разговор, прерываемым грохотом опрокидываемой мебели, хохотом и грубой руганью. Из дверей кабака, который миновали Ника и Хиллор, вылетела массивная скамья, а вслед за ней дворф с развевающейся в стремительном полете, бородой. Проехавшись по камню мостовой лицом и брюхом, он тут же вскочил, подхватил скамью, взяв ее наперевес, и ринулся обратно в кабак с невнятным, но воинственным воплем. Даже летящие в него глиняные кружки не остановили его, а на то, что одна из них вдребезги разбилась о его лоб, он даже не обратил внимание. Блингстоун отдыхал.

Диск с Никой и Хиллори на нем, медленно, но неуклонно поднимался по широкой спирали все выше и выше. У Ники уже давно дрожали колени, пересохло во рту, и кружилась голова от, захватывающей дух, бездны, что простерлась под нею. Ей было дурно от вида того, как беспомощно нависал носок ее башмака, выступающий за край диска, над зияющим зевом пропасти с уходящими вниз огнями. Сам диск казался ей крохотным и очень не надежным, для того что бы удерживаться на нем, не потеряв равновесия. Один слабый толчок, мог запросто опрокинуть ее вниз. Хиллор глазами показал ей на посох, за который она тут же ухватилась. Вниз уходили все новые пересечения мостов и подвесных дорог, соединяющие между собой узкие каменные тропы, освещенные где факелами, где гирляндами фонарей. Здесь Блингстоун размещался, больше, на выступах стен, что уходя вверх, постепенно сужались.

– Именно отсюда идет та первая штольня, с которой начинался Блингстоун. Отсюда наши предки начинали осваивать мир Подземья. Тут находятся священные могилы наших героев-первопроходцев. И до сей поры, мы продолжаем хоронить в усыпальницах Высоких пещер тех отважных героев, которые верностью своему народу, заслужили такую небывалую честь.

Диск приблизился к ряду пещер, что шли на одном уровне, по кругу огромной штольни, имея один общий выступ. Хиллор показал на вход, одной из них, ничем не отличавшийся, от остальных. Диск мягко приткнулся к скалистому уступу, и Хиллор сойдя с него, увлек за собой, зажмурившую глаза, намертво вцепившуюся в посох, Нику, в ее непроницаемо темный ход.

Осторожно щелкнув пальцами, маг возродил на навершии посоха небольшой, трепещущий листок пламени, осветивший круглые стены пещеры, с таким низким сводом, что Нике пришлось согнуться. Воздух в ней оказался сухим, пахло пылью и веками. Хиллор двинулся вперед, опираясь на посох и освещая им путь. Свет и тьма причудливо играли в складках его белых одежд и Нику, как нелегко ей было, невольно завораживала эта игра контрастов. Она брела за ним согнувшись, почти под прямым углом, на полусогнутых коленях. “Скоро, скоро это кончится – подбадривала она себя – Это ведь не самое худшее, что приходится выносить, ради того, что бы добраться до истины”. У нее еще не улеглась тошнота от спирального подъема вверх, как начала донимать ноющая боль в пояснице. Спохватившись, Ника начала припоминать молитву, слышанную от бабушки. Тогда она, помнится, ничего в ней не поняла, и бабушка постарался перевести старославянские слова ее, на современный язык. Но сколько она ни билась, вспоминая ее, кроме как привязавшегося: “ням-ням-ням-ням покупайте Микоян” в голову ничего не шло. Тогда, чтобы перебить это дурацкое “ням-ням”, она начала читать про себя “буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…”, которое им намертво вдолбили на уроках литературы. И, наконец, ее память “выдала” строчку псалма, которая впечатлила ее, когда-то, своей жутью: “…и пойду долиной смертной тени” и, уже потом ей вспомнилась вся молитва.

“Господь -Пастырь мой: я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла… Ох! – Ника схватилась за поясницу – Зараза! Больно то как! Да… не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня” – Ника посмотрела на посох Хиллора идущего впереди, на чьем навершии трепетал огонек. Она вспомнила, как держалась за него во время подъема сюда, в Верхние пещеры – Ну правильно: все один к одному. Что там дальше? Да… “Ты приготовил передо мною мою трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою…” Это должно быть приятно, когда твою голову “умащивают елеем” – Ника приподняла голову, тут же стукнувшись о низкий выступ – Да… не отвлекаться… как там дальше… а на чем я остановилась? Елей… ага! … “Умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. Так благость… благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и… что и? … и… пребуду я в доме Господнем многие дни. Так, кажется все. Нет, что-то должно быть еще. Ах, да! “Аминь!”

Ника повторяла и повторяла про себя слова этого псалма, пока не стали попадаться ниши, выдолбленные в камне стен, со сложенными в них проржавевшими доспехами, среди которых лежало излюбленное оружие дворфов – молоты и топоры, некоторые из них были каменными и кое-где, даже, еще можно было заметить истлевшие остатки одежд. Неожиданно, Ника обратила внимание не невнятный шепот и негромкие голоса, доносящиеся ото всюду. Сколько времени они сопровождали ее, Ника сказать не могла, потому что не обращала на них внимания, полагая, что это шумит прилившая, от неудобного положения, кровь к голове. Чтобы убедиться в этом Ника остановившись, замерла прислушиваясь, но Хиллор уходил все дальше, оставляя ее одну и Ника поспешила за ним, забормотав молитву, будто подхватив ненароком брошенную путеводную нить. “Если я пойду и долиной смертной тени…” Только вот куда приведет ее путеводная нить ее молитвы в святая-святых дворфов? Святая святых. Камни – вот мир дворфа. От них он берет свою стойкость в бою и непробиваемое упрямство. Дух дворфа – дух камня, такой же незыблемый и непоколебимый. Дворф точно камень – неподъемный. Его трудно сдвинуть с одного места, но если уж стронул, то он будет нестись к своей цели без остановки, сметая все на своем пути. Дворф, однажды приняв решение, уже не изменит его. “Подкрепляет душу мою, направляя меня на стези правды ради имени Своего…”.

Обливаясь потом и задыхаясь в низком ходе пещеры, Ника посмотрела вперед: когда же они, наконец, придут? Каменный свод давил на плечи, ломило шею, в ушах шумело, не переставая ныла поясница, а Хиллор все шел и шел, не сбавляя шага и ни разу не оглянулся на нее. Огонек, на его посохе колеблясь, то пригибался, грозя вот-вот потухнуть, то вспыхивал с новой силой, озаряя все вокруг неверным, дрожащим светом. Вздыхая, Ника, спотыкаясь, терпеливо брела за ним, пытаясь угадать, что ее тревожит в облике Хиллора. Она пригляделась к нему. Старец, в развевающихся одеждах, с длинными белоснежными волосами, словно плыл по земле. Шумно сглотнув, Ника огляделась – да они же просто ходят по кругу! Точно! Вон каменный топор, а через две ниши появится и молот с истлевшей деревянной рукоятью.

– Хиллор! – дрожащим голосом позвала она мага. – Эй!

Что бы хоть немного дать передышку ноющей спине, она уперлась плечами и руками в низкий свод. Все! Она больше не в силах идти дальше. Да и для чего? Зачем? Что бы без толку ходить, как заведенная по кругу! Это же просто свинство какое-то! “… да не убоюсь зла, потому что Ты со мной…” И вдруг Хиллор пропал, оставив ее в полной темноте. Это еще, что такое!

– Хиллор… подожди! – крикнула она, но издала какой-то хрип – Я отстала…

Неожиданно ей в лицо ударил слепящий свет, с щедрой яркостью осветив все вокруг до последнего камешка. Попятившись, Ника испуганно огляделась, обнаружив, что находится не в пещере, а в просторной светлой комнате. Снаружи, за ее стенами слышался шум битвы, яростные крики, отчаянный вопли раненых, звон оружия. За маленьким оконцем метались неясные тени, мелькал свет факелов. За стеной, совсем рядом, со звоном ударилась, заскрежетала друг о друга сталь мечей… Послышался болезненный стон и злорадное хихиканье, после чего стон оборвался. Ника скрипнула зубами от нахлынувшей ненависти. Нет, паучье племя не получит то, за чем явилось сюда, грабя, убивая, разоряя. Она кинулась к валявшейся возле стены секире. Там же на каменной полке горел в глиняной плошке светильник. Воспоминание чего-то важного, что она должна была сделать, ради чего пришла сюда, оставив битву, охладило ее пыл, и она остановилась, качая головой. О, Зуфф! Друг мой! Прости. Я чуть не подвел тебя. Сперва нужно было предупредить тебя, а уж потом спасать рукопись с предсказанием. Подойдя к светильнику, Ника вытянула к нему руки. У нее оказались широкие, мозолистые, грубые ладони с короткими пальцами. Их дубленой кожей она почувствовала энергию маленького язычка пламени, трепыхавшегося на конце фитиля. Этого хватит, должно хватить. Прикрыв глаза и сосредоточившись на предстоящем, Ника собрала всю свою волю, силу, энергию без остатка, ощутив покалывающий прилив живительного тока в кончиках пальцев. Глубоким вздохом, набрав в грудь побольше воздуха, Ника в своем воображении собрала свою силу в клубящийся сгусток энергии, вложив в него мысль об опасности и на выдохе, выбросила его через ладони в огонек светильника. Тщедушный, едва теплившейся огонек вспыхнул, метнувшись вверх ревущим пламенем и тут же опал, изжив себя и превратившись в крохотную мерцающую искорку, которая потухла, последним своим вздохом, поднявшись разошедшейся белесой дымкой. И как эта искорка, Ника обессилила настолько, что готова была тоже вот-вот потухнуть. Она страшно устала и о том, что бы поднять секиру и вновь вступить в бой, не могло быть и речи. Она чувствовала себя беспомощнее младенца. Руки бессильно повисли вдоль кряжистого, короткого тела, облаченного в светлый балахон, изукрашенный магическими знаками камня и земли. Она опустила отяжелевшую голову на грудь. Самое время молится Берко. Но свитки…? Ника повернулась и через силу, превозмогая слабость, побрела к грубо сколоченному из не ошкуренных досок, ящику. Там лежали свитки. “О, Берко! Берко! Великая богиня, прими меня к себе, ибо настало мое время”. До сундука оставалось каких-то несколько шагов, когда за своей спиной Ника услышала тихое истеричное хихиканье. Поднявшаяся в ней ненависть и гнев придали ей силы, и она резко развернулась. Под, грубо обтесанным, потолком висел сгусток тьмы.

– Вот ты и выдал себя, старый дурак, – послышался хихикающий голос из темной сферы.

– Можешь не прятаться, эльфийская дрянь, – огрызнулась Ника, низким гулким голосом.

Она не испытывала никакого страха, хотя перед ней была сама Гризобелла, одна из сильных и жестоких жриц Паучихи. В искусстве магии, она не знала себе равных, но это был не повод, что бы боятся ее. Именно ее послала Ллос на Поверхность за предсказаниями, и как же быстро она вышла на него, сообразив, что надо искать в Блингстоуне.

– Ты ведь не станешь теперь отрицать, старый ты дурак, что в этом убогом ящике хранятся предсказания? Ничего не скажешь, хорошо же ты их припрятал, слабоумный дворф.

С проницательностью дворфа, прожившего пятьсот лет, Ника почувствовала сомнение и неуверенность молодой честолюбивой эльфийки, которой-то и было всего двести лет.

– Ты ведь нашла меня по сильной вспышке пламени, Гризобелла? Как думаешь, от чего так сильно вспыхнул огонь?

Сгусток тьмы опустился на пол и рассеялся, явив молоденькую эльфийку с тонкими чертами лица и уложенными в сложную прическу белыми волосами. Против обыкновения, она была не в одеянии жрицы, а в облачении воина: штаны, широкая туника, перехваченная ремешком, украшенным золотыми пряжками и мягкие кожаные сапожки. С тонкого острого клинка, изящно изогнутой сабли, стекала кровь.

– Ты хочешь сказать, безмозглое порождение шлюхи, что сжег ценнейшие свитки?! – она визгливо засмеялась – Если так, то ты жестоко поплатишься за это!

Ника с усталой усмешкой покачала головой и огладила длинную бороду. Конечно, Гризобелла найдет свитки с предсказаниями там, где они и лежат сейчас – в сундуке. Но она, Ника, все же поселила в ней сомнение в их истинности. Злоба исказила красивые черты эльфийки и она, выхватив саблю, в бешенстве замахнулась на Нику. Последнее, что видела Ника это искаженное ненавистью темное лицо дроу и покатившуюся к ее сапожкам, голову седобородого старика.

Все померкло перед ее взором и Ника, задохнувшись от ужаса, забилась в чьих-то руках.

– Все хорошо, все хорошо… Ты справилась… Дух самого великого Горгера говорил с тобой.

Еще не пришедшая в себя Ника, непонимающе глядела в склонившееся над нею лицо старого дворфа, едва узнавая его. Все заслоняло темное красивое лицо, безобразное в своей ненависти и злобе.

– Я… мне… – прошептала Ника, хватаясь за горло, судорожно сглотнув.

– Понимаю. Ты увидела, что с древним магом произошло, нечто ужасное? – мягко проговорил Хиллор, проведя скрюченными пальцами по ее волосам – Но все закончилось и теперь тебе ничто не грозит.

Ника кивнула, глядя на свод пещеры, широко раскрытыми глазами. Ее голова покоилась на коленях Хиллора.

– Ты удостоена великой чести, – говорил ей, между тем, маг. – Ты, единственная смертная с которой говорил дух великого, давно канувшего в Вечное бытие. Горгер до сих пор не снизошел до мольбы ни до одного из дворфов. А ведь к нему обращались лучшие из нас. Добиваясь этой чести, проходя через долгий, изнурительный пост, они непрерывно взывали к его духу. И вот дух Горгера услышал мольбы, и явил видение. Но разве он послал свое откровение кому-нибудь из благородных сынов своего народа? Нет, он открылся духу смертной – в сварливом голосе Хиллора ясно слышалась ревность и удивление.

– Значит тебе предназначено нечто важное, раз Горгер отозвался сразу же. И мой долг, долг дворфа, повелевает сделать все возможное для тебя. Горгер ясно дал понять это, как и то, что ты оказалась права в своем стремлении начать поиски со свитков с предсказаниями. Его дух дал тебе понять, что ты встала на правильный путь?

Ника кивнула и спросила слабым голосом, прижимая ладонь к горячему лбу:

– Кто такой Зуфф?

– Как ты сказала? Зуфф? – переспросил Хиллор и после того, как Ника кивнула, замолчал, погрузившись в свои мысли.

А Ника, оправившись от потрясения и окончательно пришедшая в себя, теперь с тревожным ожиданием, вглядывалась в его лицо, не решаясь, впрочем, потревожить раздумье мага. Хиллор сидел неподвижно, прислонившись к неровному камню стены. Ни одна черта его морщинистого лица не дрогнула, словно сам он был изваян из камня и только его, чуть заметное дыхание, успокаивало девушку.