Текст книги "Жена Дроу (Увидеть Мензоберранзан и умереть) (СИ)"
Автор книги: Ирина Баздырева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 33 (всего у книги 51 страниц)
– Да, матушка
Настоятельница вздохнула с явным облегчением.
– Что напугало тебя так, милая?
Но ее смягчившийся, по отношению к ослушнице, тон, очень не понравился Текле.
– Что бы ее ни напугало, она не должна была вести себя со мной, старшей сестрой обители, подобным образом.
Мать Петра жестом призвала ее к молчанию, не спуская внимательных глаз с Ники.
– Что напугало тебя? – настойчиво спросила она.
– Я… – Ника облизала пересохшие губы. – Я шла по кладбищу в темноте и… меня напугал крик совы, матушка.
– Откуда ты возвращалась? – настойчиво допытывалась настоятельница.
До Ника вдруг дошло куда она клонит и подняв голову, открыто посмотрела ей в лицо. Мать Петра все знала и ждала лишь произнесенных вслух слов признания. Однако, для Ники было ясно и то, что она не сдаст эту стерву Режину, а разберется с ней сама.
– Ты ведь была в скриптории? – подбодрила настоятельница Нику решив, что та боится говорить о Режине.
– Да
Настоятельница оживилась, а кастелянша сникла, прижалась к стене и украдкой сотворила оберегающий знак.
– Это был час, когда ты находилась в скриптории. Это, Режина? – прямо спросила настоятельница. – Что она сделала тебе?
– Ничего
Мать Петра с надменной улыбкой рассматривала Нику.
– А ведь тебе придется еще не раз пойти в скрипторий.
От этого напоминания Нику слегка затошнило.
– И что? – от того, несколько грубо, спросила она и тут же поспешно исправилась, упавшим голосом выдавив “Да”: только такого ответа требовал устав обители от послушниц.
Мать Петра прошлась по кабинету, потирая сухие ладони.
– Мы не будем принимать слишком поспешное решение, попросив тебя покинуть нашу обитель. Не правда ли, сестра Текла?
С испуганными глазами, с расслабленным ртом и от того с еще больше обвисшими щеками, сестра Текла закивала головой, поспешно соглашаясь с настоятельницей.
– Но и оставить без последствий твой проступок мы не можем. Твое поведение, по отношению к старшей сестре, было недопустимым.
– Простите меня, сестра Текла, – поклонилась Ника в сторону кастелянши.
Но та даже не взглянула в ее сторону.
– Мы накладываем на тебя урок. Сразу же, выйдя отсюда, ты отправишься с кружкой для подаяния в деревню, где целый день будешь собирать милостыню. В обитель вернешься к вечерней службе, что бы поспеть в скрипторий.
Ника поклонилась и выходя от настоятельницы, услышала прерывающийся шепот Теклы:
– Не слишком ли суровое наказание вы наложили на нее?
Светлое, чистое утро обещало ясный, погожий день. На небе не видно ни облачка, а солнце уже грело вовсю. В мрачной темноте сводчатой галереи, Нику ждала послушница, приходившая за ней от настоятельницы. В руках она держала дорожный посох и помятую жестяную кружку для подаяния и когда Ника остановилась возле нее, молча передала, все это, ей. Из под сумрака галереи Ника вышла на чисто выметенный монастырский двор. У трапезной сыпала птицам, оставшиеся от завтрака, хлебные крошки, сестра Бети. На скамье, у ворот, сидела Терезия, следя за приближением своей подопечной с напряженным вниманием.
– Судя по тому, что на тебя наложен нелегкий урок, тебя, благодарение Вседержителю, все же не прогнали из обители, – сказала она, как только Ника подошла к ней.
– Нет. Не прогнали
– Уф, – с облегчением вздохнула сестра Терезия. – Я горячо молилась Вседержителю о том, чтобы с тобой обошлись милосердно.
– Я этого не заслужила, честно…
– Послушай, – прервала ее Терезия, – не пытайся сохранить подаяние. Приноси то, что получишь.
– Почему?
– Ты сама поймешь, почему? А теперь отправляйся. Да хранит тебя Вседержитель, – благословила ее сестра Терезия.
Сестра привратница объяснила ей, что дорога ведет прямо в деревню и, что войдя в нее Ника должна будет встать с кружкой на деревенской площади, напротив гостиницы. Что ж, во всяком случае, все это казалось вполне безобидным, по сравнению с ее вечерним визитом в скрипторий… Может, ей вообще не возвращаться в монастырь, а заночевать у добрых людей в деревне, где нибудь на сеновале. Малодушно думая об этом пути отступления, Ника шагала по дороге, взбивая сандалиями дорожную пыль. На ее поясе болталась кружка, а ладонь сжимала, отполированный сотней рук монахинь, посох. Она вдыхала лесной воздух. Вокруг стоял лес, что теряя листву, становился все прозрачнее.
Деревня к которой она подходила была большой и зажиточной. Некоторые дома даже оказались крыты деревянной черепицей, а не соломой и, судя по трубам дымоходов в них находился закрытый очаг или камин. Каждый дом окружал сад, а ветки яблонь, еще гнущихся под обилием плодов, поддерживали подпорки. Под ними стояли полные корзины с раскатившимися вокруг них яблоками. С огородов уже была собрана большая часть урожая. Пахло скошенной травой. Стоявшие у колодца деревенские кумушки враз умолкли, когда мимо них прошагала Ника и ответив на ее поклон, вновь зашушукались за ее спиной. Навстречу с гоготом, переваливалась стайка гусей, которую гнал перед собой хворостиной мальчишка лет шести. Ника вышла на небольшую площадь, что раскинулась между двухэтажной гостиницей и таверной, а между ними высилась статуя святого Асклепия с посохом и чашей в руках. “Отлично! – приободрилась Ника – По крайне мере, у меня имеется товарищ по несчастью в лице самого святого”. Положив посох к ногам, Ника отвязала кружку от пояса и взяв ее в руку, замерла на месте. “Вот ты уже и побираться начала, Караваева. Что же будет дальше?”. На подаяния здесь действительно не скупились и к обеду ее кружка была наполнена до половины мелкой монетой. Ника оставалась на ногах сколько сколько могла, потом присела на нагретое солнцем каменное подножие статуи. Она развлекала себя тем, что рассматривала гостиницу, трактир и прохожих, спешащих по своим делам и не обращавших на нее внимания. Жители этой деревни, соседствующей с монастырем уже привыкли к монахиням, стоящих у статуи почитаемого ими святого, как к неотъемлемому виду.
Два мужичка кряхтя, протащили мимо тяжелую колоду. К тетушке, что пряла, сидя на пороге своего дома, подошла старуха и они завели неспешный долгий разговор. Громыхая деревянными ободами колес, проехала телега, с покачивающимся на ней стогом сена. На нем вольготно развалился возница, изредка дергая за длинный повод смирную лошадку. Сначала с любопытством, а потом с удивлением рассматривал он Нику. “Ну, да, да! – спохватилась она – Монахиня должна стоять здесь целый день, не поднимая глаз, а не глазеть по сторонам”. Ника опустила глаза, рассматривая камень, которым была вымощена площадь, пока ее не отвлекли вопли, рассорившейся вдруг, старухи и тетушки, до этого мирно беседовавших. Тетушка подхватив свою прялку, скрылась в доме, захлопнув за собой дверь, а старуха в досаде плюнула и поплелась прочь, опираясь на клюку, что-то бормоча себе под нос.
Больше ничего занимательного не случалось и Ника стала разглядывать своего соседа – Асклепия. Когда она изучила каждую складку каменного плаща своего патрона, его выщербленное лицо с широко раскрытыми пустыми глазами, обгаженную птицами чашу с лекарственным настоем в руке и посох, увитый виноградной лозой; когда она поправила увядшие цветы на его подножии и сняла огарки свечей, ее внимание переключилось на гостиницу, чью крышу, крытую красной черепицей, украшал резной флюгер в виде флага.
Побеленные стены украшали крашенные красной краской толстые балки. Верхний этаж в три окна, нависал над дверью, смотрящей на улицу круглым смотровым оконцем с его угла свисала вывеска: вырезанный из жести, единорог, поднявшийся на дыбы, попирающий название гостиницы, выведенной готическими буквами: “Единорог”. Трактир напротив, конечно же, назывался “У Единорога” и много уступал своему соседу: одноэтажный дом в три слюдяных окошка, с распахнутыми ставнями и дверью. С глухого торца, над крышей, крытой гонтом, высилась каменная труба дымохода. В трактир постоянно кто-то входил и выходил и оттуда до Ники доносились аппетитные запахи стряпни, жарящегося лука и мяса. Ближе к обеду вышел трактирщик, опустил в кружку медяк и сунул Нике толстый ломоть хлеба с куском прожаренного мяса. Ника молча, с благодарностью поклонилась ему. Кивнув в ответ, трактирщик заглянул в ее кружку, вздохнул и удалился к себе.
Сначала ей больше подавали те немногие постояльцы, что остановились в гостинице – зажиточные горожане и торговцы. Утром они выводили своих страждущих близких, аккуратно укладывая их на солому в телеге, которую наняли тут же в деревне, либо усаживали в седло, впереди себя и везли в монастырь. После полудня, с поля стали возвращаться крестьяне. Они, утомленные, расслабленные, неся на плечах кто грабли, кто косу, сжимая в руках узелки, в которых был завязан их нехитрый обед, с любопытством и каким-то тайным ожиданием смотрели на Нику, быстро отводя глаза. Да, что здесь происходит-то? За возвращающимися крестьянами потянулись, груженые сеном, телеги. За ними носилась, загорелая ребятня, норовя на ходу заскочить на торчащую позади жердь. Через какое-то время, отдохнувшие, приодетые крестьяне начали подтягиваться к трактиру, бросая в кружку монашке монеты. Их щедрость начала умилять Нику. На площади появились принаряженные молодые женщины с детьми на руках и девушки. И те и другие посматривали в сторону трактира, где скрылись их мужья и милые.
У трактирной стены присел здоровенный парень неопределенного возраста с плоским одутловатым лицом. Голову его покрывал грязный чепец, а засаленная рубаха из домотканого сукна, с многочисленными заплатами, была подвязана скрученной веревкой, на концах которой висели какие-то деревянные бирюльки и птичьи кости. Он уже давно вырос из шерстяных коричневых штанов, вытянутых на коленях и протертые на заду. Его босые ступни сплошь покрывала корка засохшей грязи, впрочем как и руки с черными ногтями от забившейся туда землей. Он держал двумя руками какую-то кость, которую усердно сосал, не сводя с Ники маленьких раскосых глазок, широко расставленных на его лобастом лице. Приплюснутый короткий нос, слюнявый расслабленный рот и скошенный подбородок, переходящий в толстую, бычью шею, все указывало в нем дауна. Короче, перед Никой был местный дурачок. На него не обращали внимания и, кажется, даже сторонились, что немного удивило ее: обычно к ущербным всегда относились снисходительно и жалостливо, почитая их за юродивых. Дебил вдруг оживился и Ника огляделась, увидев медленно идущих по площади троих молодцов. Парни еще не вышли из подросткового возраста, но имели довольно внушительный вид. Подростки переростки. Ника отвернулась.
Солнце уже клонилось на закат и скоро она уйдет с полной кружкой подаяний. С ней здесь ничего так и не приключилось и, видимо, уже не приключится. На деревенской людной площади ее не тронут, скорее всего, будут ждать где нибудь у дороги в лесу, решала она, когда даун отбросив свою обглоданную кость, встал с корточек и направился к ней. Народ, что в это время был на площади, побросал свои дела, а те кто проходил мимо, торопясь по своим делам, тут же остановился, с интересом наблюдая за ущербным верзилой. Трое подростков, толкая друг друга локтями, загоготали. Ника подумала, что все это очень походило на начало популярного и долгожданного шоу, по тому какой нешуточный интерес проявляли окружающие к действиям дауна. А между тем, он, попросту залез в ее кружку с подаянием, выгребая из нее монеты и ссыпая в свой чепец, который стянул с сальных, встрепанных волос.
– Эй! Погоди-ка, ты что делаешь? Это собственность монастыря! – возмутилась Ника. – Положи на место! Скажите же ему кто нибудь…
Народ прибывал: из трактира высыпали те, кто до того, спокойно сидел за кружкой пива, и вмешиваться, похоже, ни кто даже и не думал. Но начав возмущаться и потянув кружку на себя, она вдруг получила от верзилы кулаком в лицо. Попятившись, она все же устояла на ногах, так и не выпустив кружки для подаяний. Вокруг поднялся возбужденный галдеж, кто-то с кем-то начал держать пари на то, как долго продержится монашка. Никто не думал прекращать этот бессовестный грабеж средь бела дня, никто не вступился за безответную, беззащитную монашку. Мало того, некоторые начали высказать свое недовольство тем, что давешние монашки были куда как покладистее и сразу же отдавали Пигу кружку, и куда, спрашивается, делось у этой смирение. Ника была настолько разозлена, ошеломлена и поражена, что одним движением сломала Пигу палец, что сосредоточенно пыхтя, продолжал выуживать на дне кружки последние монетки. Перебивая подростков, показывавших на нее пальцем и чуть не подпрыгивавших от азарта, крича: “Смотрите, смотрите! Она сломала палец Пигу!”, Ника воскликнула:
– Опомнитесь! Вы что делаете! Люди вы или орки! Да даже это поганое племя умеет уважать святыни! Заткнись! – рявкнула она на верещавшего верзилу, что выставив на обозрение свой толстый короткий палец, размахивал им из стороны в сторону, пытаясь унять боль.
– А, ну дай сюда! – Ника вырвала чепец полный монет из его кулака, сжимающий тесемки и подняла его над головой, потрясая им. – Разве это, мы собираем для себя, для нужд монастыря? Ваши монеты идут на лекарства, на раздачу милостыни больным и нищим! Так кого же вы грабите?! Ваша деревня живет безбедно, только лишь за счет соседства с монастырем, а вы так бессовестно, безбожно поступаете с нами, вашими соседями!
На шум, стали одно за другим распахиваться окошки гостиницы, из дверей выходили ее постояльцы, державшиеся от деревенских жителей особняком. Тогда к раскричавшейся монахине из трактирной публики, выступил почтенного возраста мужчина с солидным брюшком, державший в руках высокую кружку пива.
– Успокойся, сестра, не надо так голосить, – поморщился он. – Ты, по всему видать, послушница и только вступила в святую обитель? Так вот, уверяю тебя, что матери настоятельнице известно, что вытворяет наш Пиг и дабы не обижать ущербного, приняла она его выходки с покорностью, как неизбежное послушание и воспитания у некоторых монахинь смирения.
Ника аж задохнулась от негодования: она же еще и виновата!
– Послушайте меня, почтеннейший! – кипя от гнева, проговорила Ника – А, вам не приходило в голову, что настоятельница просто сохраняла лицо при этой плохой… нет безобразной игре, надеясь, что в вас проснется хоть капля совести и вы, наконец, уймете своего дурака! Не мы, а вы несли послушание! Неужели вы не понимаете, что не он, безмозглый, будет давать за это ответ перед Вседержителем на том свете, а вы, вы все, потакающие его дурным поступкам! Давайте, одобряйте, подбадривайте его на воровские выходки! Я сказала, заткнись! Я тебе сломала палец, я тебе его и вправлю! И вы, как ни в чем ни бывало, бежите в обитель, когда заболеет ваш близкий или вы сами? И вы можете, после этого, смотреть в глаза сестрам, которых грабите, устроив из этого развлечение?! Тогда скажите, куда эти деньги, эти несчастные гроши, которые вы, оказывается, жертвуете сами себе, уходят потом? На очередную попойку, во время которой вы со смехом обсуждаете то, насколько ловко Пиг отобрал деньги монастыря у очередной монахини! Вы не подумали о том, что наступит день, то терпение, если не настоятельницы, то самого святого иссякнет?! Вы не думали, что обитель не захочет больше потакать вашим дурным наклонностям, на которых вы воспитываете ваших детей? – среди присутствующих и правда было много детворы разных возрастов. – Если монахини не решаться сменить место своего прибывания, то святой Асклепий повернет жизнь так, что вы снова будут прозябать в нищете. Забирай свои монеты, почтеннейший, – и Ника, в сердцах, швырнула чепец с деньгами под ноги солидному мужчине с пивной кружкой. – Желаю хорошенько повеселиться. Но запомни, слава о вашей дыре уже не будет доброй – она кивнула в сторону постояльцев, что толпились у дверей гостиницы, переговариваясь между собой и с осуждением качая головами, некоторые наблюдали за ними, свесившись из окон.
Сунув свою кружку соседу, мужчина поднял чепец, встряхнув его от пыли и собрав в него, раскатившиеся монетками, быстро шагнул к Нике, сунув ей его обратно.
– Не шуми и не славь нас перед всем светом, – процедил он сквозь зубы, буквально заставляя ее взять чепец, украдкой посматривая через ее плечо за гостиничными постояльцами. – Мать Петра знает все и мы порешили, что вся милостыня, собранная монашками будет идти Пигу, этому обиженному умом, сироте. Сейчас же, забери ты эти монеты, как монастырскую собственность.
– Пусть так. Но почему вы потакаете его разбойничьим выходкам? Почему позволяете обижать сестер на глазах у всей деревни. Посмотрите на него: он же похож на животное. Монахини собирают для него подаяние и он же их бьет на глазах у всей деревни! Тогда как вы, с удовольствием смотрите на это! Почему никто из вас, мне просто не сказал, что я должна отдать эти деньги Пигу или вам, что бы вы выдавали их ему?!
– Прошу тебя, сестра, не кричи так громко и успокойся. Мы все поняли. Передай матери Петре, что мы искренне раскаиваемся и завтра поутру, придем в обитель с покаянием.
Переведя дыхание, Ника потрогала заплывающий, набухающим синяком глаз и спросила:
– Тогда объясни мне, почтеннейший, если ваш Пиг забирает все собранные деньги, а их, набирается не так уж и мало, – она тряхнула тяжелым чепцом, – почему он ходит оборванным и голодным, грызя как пес, какую-то кость.
– Он же слаб разумом, – развел руками мужчина. – Разве мы вправе требовать от него отчета о деньгах, принадлежащих ему. Думаю, он просто прячет их под тюфяком, или закапывает где нибудь в земле.
– Погодите, так вы даже не проверяете, как он ими распоряжается? Что покупает из одежды и еды? Ест ли он, вообще? Есть у него теплый плащ на зиму?
– Ну… – неуверенно протянул мужчина, глядя на начавших расходиться, переговаривающихся между собой, людей. – Мы видим, что он в трактире расплачивается монетками за горячую похлебку. Хотя… добряк Эдвин кормит его и так, не требуя никакой платы. Уж поверь: мы не такие мерзавцы, как ты думаешь. Нам и в голову не приходило, что об этом можно рассудить настолько скверно – прижал он руки к груди.
– Вы староста этой деревни?
– Да. Зови меня Фомой Большим. А каким именем наречена ты, сестра?
– Никой
– Никой? Странное имя. Оно должно быть, что нибудь да означает?
– Угу. Победа
Фома Большой уже по другому посмотрел на нее.
– Ну, да. Так оно и есть, – пробормотал он.
Ника повернулась к всхлипывающему Пигу, все еще качающим перед собой руку со сломанным, распухшим пальцем.
– Поможете мне? Мне надо выправить палец вашему разбойнику, только боюсь, что от боли он зашибет меня.
– Говори, что мы должны делать?
– Подержать его и принести две коротких лучинки и кусок тряпицы.
Трактирщик, с жалостью, поглядывавший на зареванного Пига, поспешил за требуемым. Зеваки оставались на площади, желая посмотреть чем же закончится разгоревшийся скандал, хотя и так было ясно, что монашка и староста пришли к какому-то, обоюдному, соглашению. Трое подростков с тревогой поглядывали на ноющего Пига и с неприязнью на Нику.
– Послушайте, Фома, возможно я погорячилась и прошу простить мне резкость моих слов, недопустимых с моим саном, но ведь и причина, выведшей меня из себя, необычна. У меня есть подозрения, что несчастного Пига бессовестно используют. Помогите мне развеять эти подозрения и разобраться во всей этой истории.
– Я не менее вашего хочу развеять ваши подозрения. Что мне надобно сделать?
– Дайте мне эти деньги, – тихо попросила его Ника, – а завтра, вместе с Эдвином Трактирщиком, придете за ними к матери Петре. Я скажу ей о вас и все объясню.
– Сестра, – так же тихо отозвался Фома Большой, – я же сказал вам, что эти деньги обители и не собираюсь не только отказываться от своего слова, но даже, упаси Вседержитель, прикасаться к ним. Мы и так ославлены перед всем светом, теперь от худой славы не избавишься вовек – печально закончил он.
– Об этом, как правило, думают заранее. Но самое главное о нашем уговоре никто не должен знать до завтрашнего утра.
– И, даже, почтенный Майер?
– Кто это такой?
– Хозяин “Единорога”
– Завтра, он узнает обо всем первым, но только не сегодня.
– И…?
– Только вы и я…
К ним вернулся Эдвард Трактирщик со всем требуемым. Усадив, где уговорами, где силой хнычущего Пига на каменное подножие статуи Асклепия, Фома Большой и Эдвард Трактирщик навалились ему на плечи, пока Ника выправляла сломанный палец, закрепляя его между двух лучинок и обматывая длинной полоской ткани. Пиг вырывался и визжал как поросенок на бойне и двоим далеко неслабым мужчинам, стоило большого труда удержать его на месте. Широкое лицо идиота было залито слезами и кто-то, сунул ему кружку с пивом, к которой он тут же, всхлипывая, приложился. Раскрыв чепец, Ника достала оттуда несколько монет, которые сунула ему. Пиг мигом сжал их в здоровом кулаке. Завязав остальное в чепец, Ника навесила его на пеньковый пояс рясы, вместе с кружкой для подаяния и подняв посох, пошла из деревни прочь.
Она шла по дороге в монастырь, обдумывая и переживая случившееся. Вечерняя тень, вытянувшись, бежала перед ней. Из-за верхушек деревьев виднелся шпиль монастырского храма. В ветвях утомленно перекликались птицы. Сладко пахло скошенным клевером. Надсадно жужжа, мимо пролетел грузный шмель и снова со свистом, что-то пролетело мимо. Еще не успев ничего толком осознать, Ника инстинктивно отклонилась в сторону. В шероховатом стволе необъятного дуба, к которому она подходила, дрожал, вошедший в него чуть ли не по рукоять, нож. Развернувшись, Ника прижалась к дубу спиной, сжав в руке посох. Из-за деревьев у дороги, появилось трое мужчин, но когда они подошли ближе, она узнала в них тех троих подростков, которые до конца оставались на площади, утешая Пига.
– Попалась воровка, – проговорил долговязый парень с короткими темными, остриженными в кружок волосами.
– Она забрала чужое, – словно выносил приговор, зло проговорил, довольно красивый юноша с, холодными как лед, голубыми глазами.
– И еще, она сломала палец Пигу, – поспешно поддакнул самый младший из них с накинутым капюшоном, чей длинный конец, опускался ниже пояса, а по плечам лежал зубчатым воротником.
– Тебе придется ответить за все и за то, что при всех ослушалась моего отца – Фому Большого. За то, что перечила ему.
Ника внимательно глянула на парня с холодными глазами, наглой улыбкой, и длинными белокурыми волосами до плеч. Знает ли отец о пороках своего сына?
– Если ты отдашь нам деньги, мы ничего тебе не сделаем. А заупрямишься, проткнем твое брюхо ножом, а потом позабавимся. Крысиный хвост, вытащи-ка нож из дерева.
Но мальчишка замялся, неуверенно промямлив:
– Но, Джон, у нее вон какой посох и она так ловко уклонилась от ножа.
– Просто ей повезло. Чего ты боишься? Это же монашка! Разве кто-нибудь из них, сказал когда нибудь хоть словечко поперек? А эту мы проучим хорошенько, чтобы другим потаскухам из обители было не повадно капризничать и ломаться.
– Может отпустим ее, а, Джон? – неуверенно предложил остриженный в кружок парень. – Разве мы душегубы какие?
– Лари! – в досаде топнул Джон, но тут же, взяв себя в руки, заставил себя продолжать с назиданием и терпением. – Она забрала деньги Пига, сунув ему каких-то, несколько жалких монет, а это значит нашей попойки на мельнице уже не быть. Как ты не понимаешь, эти постные, сухие тетки живут за наш счет, а какой от них всех толк? Только поют да бормочут свои молитвы – и веско добавил – И разве ты не мечтаешь стать воином, а воин должен убивать, не дрогнув. Не пора ли начинать привыкать к крови, дружище? А ты, чего ждешь? Хорошего пинка?
Крысиный хвост не смело, вытирая ладони о штаны, приблизился к Нике с боку, но короткий резкий тычок концом посоха в под дых, согнул парнишку пополам. Хватая ртом воздух, он рухнул на колени, прижимая руки к животу и уткнулся лбом в землю. От второго взмаха посоха, согнулся, охнув, остриженный парень, зажав ладони меж ног и начал кататься от боли по дорожной пыли. Еще взмах и Джон схватился за, повисшую плетью, руку, злобно глядя в невозмутимое лицо монашки, опустившей свой посох.
– Честное слово, вы такие придурки! – хмыкнула Ника. – Особенно ты, гаденышь, – ткнула она посохом в голову Джона. – За свои поступки надо отвечать. Понял, нет? А тебе придется отвечать и за Пига и за этих двух пацанов, которых ты сбиваешь с толку. Правда, твой отец, кажется достойным человеком и похоже не подозревает, что ты мелкий подонок и только ради него я преподам тебе урок. То, что сейчас произойдет, просто необходимо сделать, потому что только так, ты запомнишь его.
Посохом, она подсекла ноги Джона и он неловко шлепнулся в пыль. Размахнувшись, она резко опустила посох не на зажмурившегося Джона, а на коротко стриженного парня. Посох со свистом пришелся ему по ноге, что-то хрустнуло и парень зашелся криком боли.
– Ты мечтал стать воином, но когда будешь убивать и мародерствовать, вспомни о своей боли.
Джон во все глаза испуганно смотрел на нее. Ожидание расправы сломило его упрямство.
– Страшен не сам грех, а упорство в нем, – назидательно произнесла Ника.
Снова просвистел посох и Джон взвыл, сцепив зубы. Его коленная чашечка была сломана.
– Если я узнаю, что ты продолжаешь отбирать деньги у Пига, я сломаю тебе нос и будешь ты Джоном Кривым, – пообещала ему Ника. – Если сумеете, то с помощью своего крысиного прихвостня, а он скоро оклемается, доберетесь до монастыря. Там вам помогут. А мне некогда, да и смотреть на вас с души воротит.
Когда привратница распахнула на ее стук калитку в воротах, то обычная сдержанность изменила ей.
– Помилуй, Асклепий! Да у тебя, сестра, синяк во все лицо! – ахнула она.
– Да уж, сегодня на подаяние были щедры, как никогда, – буркнула Ника и склонив голову, чтобы не смущать сестер своим видом, направилась к галереям, оставив привратницу, недоуменно смотреть ей вслед.
В келье настоятельницы не оказалось и Ника повернулась было, что бы уйти, как увидела ее саму, спешащую ей навстречу и делавшей ей знак оставаться на месте. Когда они вошли в келью и мать Петра закрыла за собой дверь, то первым делом она внимательно оглядела Нику, а увидев огромный синяк, покачала головой.
– Вижу, милая, через какое испытание пришлось тебе пройти. Я предвидела, что для тебя оно будет особенно тяжким, но таково уж оно, добровольно взятое обителью. Поверь это делается для укрепления духа и воспитания смирения в сестрах. И, вижу, смирение тебе так и не дается.
Вместо ответа, Ника отвязала от пояса чепец с деньгами и положив его на стол, бесстрастным тоном рассказала все, что с ней произошло в деревне и по дороге в монастырь. К концу ее рассказа, мать Петра вынуждена была опуститься на стул.
– Так вот к чему привело мое попустительство, – горько вздохнула она, сжав ладони. – Завтра же, я соберу капитул и приму ту суровую епитимью, которую он сочтет нужным наложить на меня. А через старосту Фому Большого и Эдварда Трактирщика попрошу прощения у всех добрых людей деревни и, особенно, у Пига. К тому же, я обсужу, с этими почтенными людьми вопрос о том, чтобы не выдавать больше Пигу денег, а снабжать его всем необходимым за счет монастыря: одеждой, обувью и пищей, которую он станет получать, ежедневно приходя в обитель. Кроме этого, он будет постоянно у нас на глазах. Ты согласна с этим решением, сестра?
– Да, – поклонилась Ника.
– И, все же, меня смущает то, не слишком ли жестоко ты поступила с мальчиками? Не спорю, они заслуживают сурового наказания за то, что обирали несчастного слабоумного, пользуясь его доверчивостью, заставляя грабить монахинь, чтобы после прокутить гроши своих добрых соседей на какой-то заброшенной мельнице. Но…
– Речь идет об их будущем, будущем мужчин, решивших, что в мире правит жестокость и обман. Раз так, они должны были узнать эту жестокость и по отношению к себе. Святой Асклепий недаром учил, что страдание и скорбь тела, лучшие учителя души. А боль сделает этот урок для них запоминающимся. Вот, подтверждение моих слов – Ника положила на стол нож, который выдернула из ствола дуба, засевшего там от неудачного броска Джона – Вы можете вернуть его Фоме Большому, если он признает его.
Мать Петра с опаской взглянула на нож и перевела взгляд на Нику.
– Иногда я не в силах понять, сестра, кого вижу перед собой. Девицу благородного происхождения, получившую блестящее образование, или решительного воина?
Ника сама была не прочь получить ответ на этот вопрос, но она была слишком утомлена, чтобы раздумывать над этим. Ей еще предстояло провести, от силы час, в скриптории.
– Сегодня я освобождаю тебя от посещения скриптория, – проговорила мать Петра, словно почувствовав ее муку, но к удивлению настоятельницы, Ника покачала головой:
– Вседержитель, да пошлет на вас свою благодать, матушка, но мне бы хотелось быть в скрептории затемно.
У матери Петры вытянулось лицо:
– Сегодня для меня день искушений, – произнесла она с горьким раскаянием, – и теперь я наказана за свое лукавство. Утром я погорячилась, вменив тебе обязательное посещение скриптория этим вечером, вовсе не желая, чтобы ты шла туда. Дело в том, милая, что никто из сестер, когда либо посещавших это уединенное место, не видели сестру Режину, по той простой причине, что она никогда не выходит к ним. Потому, я была в смятении, узнав, что она, зачем-то, сидит вместе с тобой. С этого часа я снимаю с тебя это послушание.
Воля Ники дрогнула при словах настоятельницы о том, что сестра Режина ведет себя не обычно по отношению к ней и она обрадовалась снятию этого тяжкого послушания, и тому, что может уже не ходить в скрипторий. Ей, лучше, всю седьмицу простоять на деревенской площади с кружкой для подаяния, терпя выходки Пига, чем пять минут находиться в обществе Режины. Но тут вверх взял ее характер: если сестра Режина ведет себя так, только по отношению к ней, Нике, значит с этим надо разобраться и “додавить” проблему до конца.
– Не сочтите это строптивостью и непослушанием, матушка, но я уже так утвердилась в своей решимости пойти туда, что мне теперь трудно отказаться от этого наказания. Благословите меня на него – склонила перед ней голову Ника.
Какое-то время настоятельница молча перебирала четки и видимо не найдя веского повода по которому можно было бы отговорить Нику, нехотя произнесла:
– Я благословляю тебя идти в скрепторий, в надежде, что сестра Режина останется верна своей привычке и не покажется сегодня. Но было бы лучше, если бы ты пошла туда с двумя сестрами.
– Стоит ли подвергать их подобному испытанию?
Вздохнув, настоятельница сдалась.
– Я буду молиться за тебя, милая.
