Текст книги "Жена Дроу (Увидеть Мензоберранзан и умереть) (СИ)"

Автор книги: Ирина Баздырева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 51 страниц)

– Почему за госпожой не смотрела?

– А, что ей сделается? Она вон лежит бревном, не шелохнется, а я живая… Мне погулять охота.

– Дура ты… Сиди здесь и жди Христину.

Спустившись вниз, Ника прошла мимо распахнутых дверей пиршественного зала. Оттуда с подносом, полным тарелок, кубков и кружек, вышел мальчик служка и заторопился по переходу на кухню. Ника направилась за ним. До нее донесся дурманящий аромат жареного мяса и выпечки, и от голода подвело живот. Служка со своим подносом юркнул в раскрытые двери кухни из которой слышался многоголосый говор, звон посуды, глухой стук топорика, разделывающий мясную тушу…

Ника едва не пропустила момент, когда в стене открылась неприметная дверца и из нее, пригнувшись, вышел сэр Риган. Оглядевшись и не увидев никого, кроме монашки, робко жавшейся к стене, он быстро пошел по коридору в сторону казарм. А Ника вошла на кухню где было жарко, чадно и людно.

Кухня представляла собой длинную, мрачную залу, под сводчатым потолком которой, густой завесой висел чад, выветрить который не помогали даже три высоких окна под ним. Мальчик, который нес поднос с посудой, поставил его на пол и теперь сбрасывал с тарелок объедки в ведро.

Две женщины, высоко засучив рукава, мыли в чане тарелки, расплескивая во все стороны мутную, жирную воду. Рядом с ними, уже другой мальчик, помладше, чистил скребком подгоревший противень и сковороду. В дверь со двора, двое мужчин вносили освежеванную тушу оленя и связку, еще не ощипанной, птицы.

Ника отыскала Христину возле кладовой за разговором с полной, добродушного вида женщиной, что была намного старше самой Христины. Женщина чистила репу и морковь перед двумя корзинами в одну из которых кидала уже очищенные овощи, а в другую очистки. Увлеченная разговором, она совершенно не обращала внимание на то как чистит, ловко орудуя ножом. На Нику никто не обращал внимания до тех пор, пока она не подошла к Христине и, уж тогда, ее представили тетушке Агнесс, которая приходилась Христине кузиной.

Христина, прижимавшая к себе кувшин с молоком, а в другой держа узелок с плошкой меда, накрытой ломтем хлеба, встревожилась было появлением монахини на кухне, но Ника успокоила ее, сказав, что с молодой госпожой все в порядке, а на кухню она спустилась потому что проголодалась.

Тогда тетушка Агнесс, до того разглядывавшая Нику со жгучим любопытством, бросила свое занятие и вытирая руки о передник, повела ее к длинному столу, где в миске, высились высокой пирамидкой свежие яйца и в корзине лежал очищенный лук. Нику усадили на табурет, перед ней тут же появилась миска с горячей, круто сваренной, кашей, приправленной жареным салом.

Пока Ника ела, тетушка Агнесс, спрятав руки под передник, стояла перед ней, засыпая ее вопросами: правда ли то, что отец Фарф снова уезжает из замка? Куда? А, зачем? И скоро ли вернется? И спускалась ли Ника в деревню? Да кого встретила по дороге туда и обратно? И кто к ней подходил, да что ей говорил? Сперва Ника неопределенно мычала набитым кашей ртом, пока стоящая позади тетушки Агнесс, Христина, не взялась отвечать вместо Ники на все ее вопросы. Эти две кумушки просто просто были созданы друг для друга: Христина обожала поболтать, тогда как тетушке Агнесс до всего было дело.

Доев кашу, Ника выбирая ее остатки с тарелки, тихо спросила:

– Разве на кухню ведут две двери? Или это была дверь в чулан?

Конечно же, она была тут же услышана.

– Про какую это дверь вы говорите, сестра? – живо обернулась к ней тетушка Агнесс.

– Про ту, небольшую дверь, что рядом с кухней. Я чуть было не вошла в нее, подумав, что она ведет сюда. Я ведь здесь ничего и никого не знаю. Скорей всего это погреб, где хранятся бочки с вином.

– То не чулан вовсе и не винный погребок, – поспешила отозваться Христина. – Это каморка Криспи. Он наш эконом, держит там все свои бумажки и очень не любит когда туда кто-то без спросу заходит. Страшно сердится.

– Серчает? За что? – переспросила тетушка Агнесс.

– Как за что? Я же тебе толкую, что из-за того, что бы не заходил к нему никто? – с досадой отмахнулась от нее Христина узелком с хлебом. – Эконом-то наш…

– Так наш эконом Криспи и есть. Что ты в самом деле… очухайся, – возмутилась тетушка Агнесса.

– А я про что говорю? – накинулась на нее, потеряв терпение Христина. – Я и говорю, что он наш эконом…

– Ну, тебя… Вечно ты все напутаешь, а кто-то виноват, – рассердилась тетушка Агнесс и отвернувшись от нее пошла к своим корзинкам.

– Пойдемте, сестра, а то уже голова раскалывается от твоих назойливых выспрашиваний, кума, – кинула ей вслед Христина.

– Ну, так ты у нас теперь важная птица, не нам чета. Разок к нам спустишься, да и то затем, чтобы нос задрать, – не осталась в долгу тетушка Агнесс, ворча им в след.

– Не обращайте на нее внимание. Ее, вишь, разбирает, что она день деньской проводит на кухне. Света, говорит, белого не вижу. Можно подумать, будто я его вижу. А так-то, она, кума моя, незлобливая, да отходчивая.

– Христна, ты ведь при баронессе состоишь?

– Ну, да. Я и к леди Айвен так же приставлена, потому как, леди Элеонор я не всегда бываю нужна, – со значением сказала Христина.

– А разве в Репрок она прибыла без своих слуг?

– Да, где там! – они миновали холл и теперь поднимались по крутой лестнице. – Наш господин ее чуть ли не голой взял: с одной сорочкой сюда прибыла. Пригрел, обул, одел. Она, леди Элеонор, дочь какого-то мелкопоместного, обнищавшего рыцаря, но вот, поди ж, полюбилась хозяину. Меня она сразу в услужение взяла, и кроме меня возле себя никого и видеть не хочет.

– Да, вы дайте мне кувшин или узелок, я понесу, – перебила ее Ника и спросила. – А та девица, которую я застала сейчас в покоях леди Айвен, она что, вместо Маргарет к ней приставлена?

Христина замолчала, перехватив поудобнее кувшин с молоком.

– Так ведь кроме нее никто больше не берется сидеть по ночам возле молодой госпожи.

Когда они поднялись в покои леди Айвен и отпустили девицу, глядевшую на них преданными глазами и быстро удалившейся, явно радуясь, что не получила ожидаемый нагоняй, Ника поинтересовалась вдруг:

– У кого я могу спросить свечи?

– Зачем вам свечки? – остановилась Христина, рассказывавшая последнюю новость о том, что у Дороти родился прелестный мальчик и, что ей, Христине, страсть как хотелось бы повидать саму Дороти и посмотреть на ее младенца, да и гостинцев ей отнести, поздравив молодую роженицу.

Но Ника действуя по принципу Никиты из фильма Люка Бессона, гласящий: “Если не знаешь, что сказать – улыбайся”, ответила ей молчаливой улыбкой, смутившей, вдруг, Христину:

– Нам-то вон от лампадки света достает, да от камина… А свечи? У Криспи их спрашивайте.

Ника ушла, оставив озадаченную Христину в полной уверенности, что монашка отправилась за свечами, тогда как, на самом деле, она решила осмотреть замок.

Репрок имел планировку четырехугольника с внутренним двором, который и окружал с с четырех сторон. И одни въездные ворота в которые можно было попасть через, опущенный на ров, мост. Над воротами нависали башни с прорезями бойниц и амбразур. Бастион окружал внутренний двор.

По обе стороны от ворот, помещения замка были отведены под казармы, в которых размещался гарнизон. От них: по левой части шли часовня, кладовые, склады. Потом коридор заворачивал в ту часть замка, что находилась напротив ворот и куда, с внутреннего двора, вело крыльцо. Тут располагался холл, от него на второй этаж, в башню, поднималась винтовая лестница к личным покоям семьи барона.

Напротив холла находилась кухня к которой шел небольшой коридор, а дальше, за ней, по тому же коридору, были расположены столовая для гарнизона и арсенал, что замыкал правое крыло замка, упиравшуюся в воротную башню. Под арсеналом, по рассказам Христины находился колодец, а под часовней, семейный склеп баронов Репрок. Свой осмотр Ника закончила у дверей покоев барона.

– Свечи? – нахмурился Криспи, когда открыл ей и выслушал просьбу монахини. – На что вам свечки?

– У меня с собой книга “Отхода”. Хочу читать из нее ночью молитвы для леди Айвен. Помогает, знаете ли… Да и сама тогда не засну.

– Ну… коли для этого, – с некоторым сомнением протянул Криспи, потом вдруг решившись, сказал: – Моя бабка тоже исцеляла наговорами и нашептыванием. – И отец Фарф частенько пенял нам, что не молимся мы всей общиной за выздоровление страждущих односельчан. Говорит, что молитва тогда, ох, как сильна.

Они проходили мимо дверей залы, когда услышали красивый мужской голос, напевавший грустную песню, под аккомпанемент лютни. Мимоходом взглянув в открытые двери, Ника увидела, сидевшего в кресле сэра Ригана и примостившейся на низенькой скамеечке у его ног, леди Элеонор.

Отблески каминного огня играли в ее, медового цвета, волосах, золотых серьгах и в блестящих глазах, что с обожанием взирали на рыцаря. Ника отвела глаза, поспешно пройдя мимо дверей. Очень уж интимным показалось ей увиденное.

– Видимо баронессе пришлось очень постараться улестить сэра Ригана, чтобы он пел ей, – хмыкнул Криспи. – Она прямо таки тает от его песенок, да он до них не охочий, – и вдруг спросил. – Вы, сестра, часом не видели отца Фарфа? Что-то никак отыскать его не могу. Уже в деревню посылал. Поди ходит по дворам, да вразумляет свою паству, которая с его отъездом совсем от рук отбилась.

– Криспи, а кто, по ночам, сидит у постели барона?

Старый слуга остановился посреди коридора и трепещущее на сквозняке пламя факела, резко обозначило черты его лица.

– К чему вам это знать?

Ника молча смотрела на него и Криспи, сдаваясь, покачал головой.

– Когда с хозяином приключился этот недуг… когда он начал сдавать, он запретил мне находиться в его покоях по ночам.

– Почему?

– Из-за леди Элеонор. Он не желает ее пугать. Не желает, чтобы по замку поползли всяческие слухи…

– Но они и так поползли

– … о проклятии, жертвой которого стал он и его дочь.

– Я вообще оболдеваю! – прижала ладонь ко лбу Ника. – Жертвовать собой и дочерью, ради покоя своей женушки… и разве вы стали бы болтать?

– Помолчи! – шикнул на нее Криспи и ссутулившись, шаркающей походкой побрел вперед. – Ты ничего не смыслишь и не тебе судить об этом. Отец Фарф святыми молитвами очистил господские покои, освятив их. С его разрешения призвал барон Мари Хромоногую и ту нечестивицу, что живет на лесной опушке. Отец Фарф клал в изголовье ложа барона мощи святого Ура и ни что не помогло.

В каморке эконома мог едва развернуться один человек. Стоя на ее пороге, Ника внимательно огляделась. В маленьком хозяйстве Криспи царил идеальный порядок в котором не было ничего лишнего. Открыв крышку сундука, старый слуга достал оттуда пучок свечей.

– Странно, – проговорила озадаченно Ника, – что здесь мог делать сэр Риган?

И тут с Криспи произошла резкая перемена. Он нахмурился, неприязненно сунул ей в руки

свечи и буквально выпихнул ее из каморки.

– Показалось тебе, вот что. Сэр Риган сюда не заходил и не заходит, потому как, совершенно нечего здесь делать рыцарю. Вот тебе свечи, ступай отсюда и нечего попусту языком молоть, выдумывая всякие небылицы.

Ника успела подхватить свечи и быстренько отступить под натиском кастеляна. М-да, видимо происходящее в замке, каким-то образом, сказывается на всех его обитателях. Вернувшись в покои леди Айвен, Ника отпустила Христину, и принялась за дело.

Сердце Фарфа

Окропив комнату на моленной водой, которую привезла с собой из обители в тыквенной фляжке и, непрерывно читая охранные слова, Ника углем начертила на стенах четыре священных знака воздуха, земли, воды и огня. Перед порогом насыпала тонкую полосу земли, взятой с кладбища, а в оконном проеме и на ставне воском накапала кресты, заключенные в круг. Подойдя к постели Айвен, она, приподняв голову девушки, надела ей на шею амулет Бюшанса и осторожно, переступив защитную линию, стараясь не нарушить ее, закрыла дверь на засов.

Вернувшись к столу, Ника внимательно огляделась, подошла к алтарю Блаженной Девы, и принялась чертить углем на деревянных плашках пола оградительный круг, укрепляя его остатками кладбищенской земли, воском и вдумчивыми словами защитной молитвы, пока не уловила знакомый затхлый запах гниения и липкий запах плесени.

Остановившись, она принюхалась. Он исходил от алтаря-ниши Блаженной Девы и когда Ника придвинулась к нему ближе, стал более отчетливым. Странно. Она ничего не заметила пока не взялась за кувшин. Черный налет гнили с белесым налетом плесени покрывал его стенки, а на дне так просто буйно разросся, поднимаясь плотной мохнатой шапкой. Фу, гадость! Ника, взяв щепу, с остервенением вычистила кувшин, кидая плесень в огонь, а затем отправила в него же и потемневшу щепу. Видимо когда-то пред Девой ставили в кувшин цветы и вот они-то благополучно сгнили, не без помощи Балахона конечно. Христине было не когда, она и так разрывалась, прислуживая двум хозяйкам. Леди Айвен все время пребывала бесчувственной и некому было привести в порядок алтарь.

Завершив все приготовления, она еще раз проверила ничего ли не забыла, старательно припоминая все, что прочитала в книгах скриптория о пентаграммах и защитных символах от зла, и то что ей рассказывала Режина. Колокол деревенского храма еще не прозвонил к полуночи и Ника, что бы не терзаться тревожным ожиданием, устроившись в кресле, вдруг начала рассказывать леди Айвен сказку о Белоснежке, разглядывая ее тонкий профиль. Так хотелось верить, что девочка слышит ее.

Как только послышался полночный колокольный звон, Ника вскочила с кресла, прошла в круг и приготовилась. Но простояв в нем какое-то время, она начала сомневаться. А вдруг Балахон сегодня не появится и ей придется бестолково торчать в центре круга всю ночь, борясь со сном. И сколько, интересно, ей выпадет вот так, по дурацки, провести таких вот ночей, чтобы встретиться с ним.

Но это ладно. А как сохранить на стенах, окне и полу знаки и объяснить их появление Христине, а потом как-то убедить ее сохранить их в течении неизвестно какого времени. И каждый раз обновлять их, что ли? В итоге, по большому счету, все это просто смешно. А может ей все приснилось, про этот самый Балахон?

Распахнувшаяся со стуком дверь, заставила Нику вздрогнуть. Будто она и не запирала ее на засов. Однако дверь так и не смогла распахнуться полностью, а наткнувшись на преграду, начала биться об нее все быстрей и быстрей, пытаясь преодолеть, сдвинуть, убрать ее. Этой незыблемой преградой оказалась тонкая полоска, насыпанной перед порогом, земли.

Ну-у начинается драйв! Наравне со страхом, Нику занимало выдержит ли зыбкая полоска землицы подобный натиск? Стало еще страшнее, когда дверь перестала биться и за ней послышался шепот, перешедший то ли в жалобное поскуливание, то ли в хныканье.

Нику скрутила щемящая жалость и накатила слезливая сентиментальность. Да, что с ней такое? Из чего она сделала проблему? Да из ничего. Всего-то и нужно, что выйти из какого-то рисунка накарябанного на полу и впустить того, кто сейчас так нуждается в ее участии. Кого ей опасаться? Чего? Что, так трудно открыть дверь? Просто подойти, открыть эту треклятую дверь и спросить у человека, что случилось. Где ее милосердие? Или это всего лишь ее выдумка о самой себе? А на самом деле, она бесчувственная, себялюбивая, равнодушная ко всем, кроме самой себя. Что стоит, просто переступить через нарисованную черту и спасти того, кто за дверью и кто так нуждается в ее помощи.

Душа Ники корчилась от стыда, совесть тяжко давила. Просто переступи черту… просто переступи черту… Неужели все те глупости, что ты навыдумывала себе, стоят чьих-то страданий. Зачем все эти знаки? Что они означают? Да ничего.

Ника занесла ногу, чтобы выйти из круга и вдруг озадаченно посмотрела на прочерченную на полу углем линию. А правда, зачем она рисовала все эти знаки? Ведь зачем-то она это сделала? Но хныканье и неясное бормотание, раздававшееся из-за двери, мешали ей сосредоточиться на ответе. А найти ответ было жизненно важно. Мысли расползались и ее все время подмывало выйти за границу круга, открыть эту проклятую дверь и покончить со всем этим.

“Может стоит немного подождать? – несмело шепнуло ей ее сомнение. – Немного. Всего лишь минутку”. И одновременно с этим робким проблеском сомнения, стихли за дверью жалобные всхлипы и стоны. В полной тишине Ника отступила назад, в середину круга. Наваждение слетело с нее так же внезапно, как до этого нашло, подчиняя себе. Ее бросило в жар от сознания того, что она находилась на волосок от того, чтобы совершить непоправимое.

Заскрежетал, зацарапал по полу тяжелый кованный сундук, двинулся и взмыл в воздух. Со стен слетали, сорванные невидимой силой, гобелены, оголяя кирпичную кладку. Из нее один за другим начали высовываться кирпичи, словно кто-то, играючи, выталкивал их, по очереди. Пощечиной ударил ей в лицо смрадный порыв воздуха.

“Господи!” – прошептала Ника, зажмурившись. В окне, позади нее, стукнула ставня и начала биться часто-часто о священный знак сделанный воском на широком каменном подоконнике. Кирпич в стенах ходил ходуном, высовываясь из кладки до половины. Толстые брусья потолочных балок прогибались и обвисали так, будто были сделаны из тряпок. С потолка на Нику сыпалась штукатурка и пыль. Пол вздулся и пошел волнами, опадая у черты охранного круга.

Балахону очень хотелось войти, но мешали священные магические знаки. Именно там, где они были выведены, оставались незыблемые островки разумного и понятного порядка в наступившем разгуле и хаосе безумия. ” …как исчезает дым, да исчезнут, как тает воск от огня, так погибнут…” – бормотала Ника.

Не сказать, чтобы Ника не испугалась, конечно было жутковато, но она, все-таки, принадлежала к поколению экстрим, воспитанного на спец эффектах голливудских боевиков и французского кино, вот уж кто умеет снимать “кошмарный ужас”. Был даже момент, когда она оценивала происходящее с точки зрения эффектности происходящего, а это мешало молитвенной сосредоточенности и собиранию воедино той духовной силы, которая укрепила бы защиту символов, что заслоняли ее от буйствовавшей стихии зла.

Тишина упала вдруг. Все резко оборвалось и замерло. И теперь Ника, уже с неподдельным ужасом, что сковал ее ледяным панцирем, смотрела, как из-под двери сквозняком сдувает полоску земли, как бледнеют четыре знака по стенам комнаты, как растекается, теряя очертания, воск на подоконнике.

Но круг, в котором она стояла, еще охранял ее от пронзительного холодного, смрадного ветра, что усиливался с каждой секундой, неся с собой невидимые острые кинжалы, метавшиеся по комнате, но натыкавшиеся на защиту круга. А Ника как-то вдруг позабыла слова всех молитв и заклинаний и теперь пыталась расшевелить свою память, вырвать ее из оцепенения.

Странно, но на пологе кровати Айвен не шелохнулась ни одна складка, не смотря на бушующий вокруг ветер, а он все усиливался, воя все пронзительнее, переходя в неистовый ураган. Стук кинжалов о защитную стену круга, становился все чаще. Что-то ледяное пронеслось мимо нее, вжикнув острым по руке. Еще один порыв ветра, острой иглой чиркнул ее по щеке и воображение предательски угодливо, живописно нарисовало перед ней картину ее гибели: раскромсанное тело со срезанной с него, сплошь, кожей.

Но в то время, когда она ясно предчувствовала свою мучительную смерть ей показалось… или нет? Как будто порушенные священные символы начали источать слабый свет. Дверь снова начала биться с такой бешеной силой, что сорвалась и повисла на одной петле. А из темного дверного проема на Нику глянули горящие ненавистью крохотные глаза, такой лютой, что ее скрутил спазм ужаса, и самообладание покинуло ее.

В тоже время она с нервной дрожью, перепугано смотрела на неясное свечение, клубящееся в углах комнаты и постепенно приобретающее очертания человеческих фигур. В отчаянии смотрела она на них, гадая, какую угрозу несет ей их появление.

Справа, у камина оформилась некая фигура в свободном плаще и низко опущенном на лицо капюшоне, из-под которого спускались длинные белые волосы. Ника пригляделась.Сердце Ники чуть не выпрыгнуло из груди: Дорган?! Ей потребовалось время, чтобы хоть немного успокоиться. Призрак поднял голову, полыхнув холодным огнем взгляда, что был устремлен не на нее, а в противоположный угол, где, столь же призрачным светом, светилась приземистая, коренастая фигура с длинной бородой, опирающаяся на посох. В ней Ника узнала Хиллора.

Очертания двух других фигур, мерцавших в противоположных углах комнаты, она узнать не могла, как бы пристально в них не вглядывалась. Хотя та, что имела высокий рост и отличалась нескладной худобой, которую не скрывал длинный плащ, кого-то смутно напоминал ей. А вот четвертый силуэт – огромный и согбенный в бесформенном балахоне, в закрывающем лицо капюшоне, точно не был ей знаком.

До нее доносился чуть слышный шепот. Страх отступил и Ника, глядя на Доргана, прислушалась. Сложив руки на груди, он что-то шептал на древнем дровском языке. Хиллор бормотал ему в унисон на гортанном дворфском. Владелец худой нескладной фигуры тихо взывал к Вседержителю. А высокий незнакомец, кажется – Ника не поверила, прислушиваясь, – мыча, монотонно пел. Четыре призрака, оставаясь неподвижными, на удивление слаженно, читали слова своих молитв и заклинаний.

Убийственный, кромсающий ветер стих. Стихия злобы была подавлена и вытеснена из покоев больной девочки. Все улеглось и успокоилось, обретя свой обычный вид: вещи встали на свои места, стены и пол восстановились, ставни и дверь больше не бились. С четырех углов комнату окутывало чистое голубое сияние.

Вдохновенные слова, читающих заклинания магов звучали все громче, пока под сводчатыми сводами дальних коридоров замка не прокатился панический вой и визг, полный злобы и отчаяния. Когда же он стих, призрачные фигуры в углах комнаты, тихо истаяв пропали и покои еди Айвен снова погрузились в полумрак, освещаемые, лишь мерцающим огоньком лампадки теплящейся перед статуей Блаженной Девы.

Сколько стояла Ника не двигаясь приходя в себя, она сказать не могла: может это длилось минуту, может часы, только из состояния полной прострации ее вывел неясный шум, раздавшийся снаружи, за дверью.

Нервы Ники были напряжены, так что этот шорох почти оглушил ее. Она была взвинчена до предела. Заставив себя покинуть пределы круга, Ника нерешительно подошла к двери и не поверила своим глазам. Дверь оказалась заперта на засов. Преодолевая все еще копошившийся в ее душе страх, Ника, сдвинув засов и, дрожа, выглянула за дверь.

Собственно она, не решилась бы даже и на такой поступок, если бы не надеялась, что четыре призрака не оставят ее без своей защиты. А сейчас ее подгоняло желание поскорее разобраться с Балахоном, пока расстановка сил была не в его пользу – все таки, пятеро против одного.

Прислушиваясь, Ника на ходу сбросила свои башмаки и метнулась вверх по лестнице. Подобрав подол рясы, она перепрыгивая через две ступеньки, неслась наверх, правда осторожно выглядывая перед этим из-за каждого поворота на площадку. Так, она и выглянула из-за стены, поднявшись к дверям барона уже без всякой опаски, и в неровном свете факела заметила метнувшуюся, на следующий оборот лестницы, тень.

Ника вжалась в стену, пытаясь унять бешено бьющееся сердце и набираясь духу, чтобы продолжить преследование Балахона. Держась настороже, она миновала еще один пролет, когда ее остановил неясный звук. Пытаясь успокоиться, Ника напряженно прислушалась. В двери леди Элеонор, кто-то скребся. Ника замерла и, нахмурившись, слушала. Нет, слух ее не обманывал: вместе со скребущимися звуками, слышался шепот отчаяния.

Господи, как же было страшно выглянуть и посмотреть, что же такое этот Балахон. Но как тут ни прислушивайся, нужно было решиться, подняться еще на ступеньку и выглянуть из-за поворота стены.

Закрыв глаза бесшумно вдохнув и выдохнув, собрав всю свою волю, преодолевая дрожь и слабость малодушия, Ника поднялась на ступеньку. Выглянув из-за поворота стены, туда где лестница оканчивалась площадкой на которую выходила дверь леди Элеонор, она тут же отшатнулась обратно, сжав ладонями рот.

Что есть духу, она неслась по лестнице вниз и пришла в себя только в комнате леди Айвен, после того как вбежав в нее, захлопнула за собой дверь, задвинув непослушными пальцами засов. Подойдя к столу, она не утруждая себя тем, чтобы налить себе из кувшина воды в кубок, начала пить ее прямо из него, схватив его двумя руками. Отдышавшись и немного успокоившись, Ника подбросила в камин поленьев, протянув к вспыхнувшему огню озябшие руки, и пытаясь унять дрожь.

Хоть и пришлось ей за последние минуты пережить настоящий ужас, зато теперь ей было известно, кто своим колдовством держит в плену страха замок Репрок, и изводит семью барона. Она задумалась над тем, что же ей делать дальше. Было большим соблазном, этим же утром при всех, сорвать личину с колдуна, что свершал свои злодеяния, прикрываясь фамильным проклятием Репрок.

Ну, а чем она докажет свои слова? У нее только эмоции, против слова человека, который является настоящим хозяином замка. Поверят ли ее рассказу о том, что она видела сэра Ригана, стоящим на четвереньках, скребущегося в дверь леди Элеонор, когда она сама, с трудом, верит увиденному. Или о том, что он устроил в покоях дочери барона.

Нику пробрал озноб страха и передернуло от отвращения, когда ей припомнилось, что в тот момент, когда она выглянула из-за стены, сэр Риган, перестав скрестись, обернулся вдруг в ее сторону, будто почувствовав чье-то присутствие. При этом его глаза полыхнули красным отблеском.

Эта сволочь, так и не получив свою порцию жизненной силы у маленькой Айвен, бросился к леди Элеонор, на ходу приняв свой прежний облик и умоляя ее открыть ему, так же как умолял под дверьми леди Айвен, наверняка зная, что любящая женщина не откажет ему.

Как же убедить баронессу, что бы держалась подальше от рыцаря, принять от Ники необходимые обереги и позволить начертить в ее покоях магические символы защиты. Нужно поговорить с Криспи, чтобы он позволил ей принять те же меры в отношении барона. Надо всех предупредить о том, что сэр Ригана – колдун. Но может, до времени не называть его имени.

Нужно сделать так, чтобы у этого гада горела под ногами земля, а потом поймать его с поличным, либо постараться добыть такие доказательства, которые убедили бы всех, и от которых сэру Ригану невозможно было бы отвертеться. Да вот только нет у нее времени, выслеживать его. Она может только рассказать все Криспи и леди Элеонор, после чего увезет из Репрок, с помощью отца Фарфа, леди Айвен.

Но ведь и сэр Риган получивший сегодня жестокий отпор, не даст ей время и возможность разоблачить себя и уж, конечно, не будет отсиживаться, а предпримет против нее какую-нибудь пакость. Знать бы какую.

Он может обвинить ее в чем-нибудь ужасном, натравив на нее здешний деревенский темный люд, или вообще свернет ей шею по-тихому, вырвет сердце и свалит все на оборотня. Умирать очень не хотелось. Ника тяжко вздохнула: следовало срочно, что-то предпринять, чтобы опередить колдуна.

Встав с кресла, Ника осторожно сняла с шеи Айвен амулет Бюшанса и одела на себя, спрятав его под грубым полотном рясы. Она очень надеялась, что ее четыре призрачных союзника не допустят расправы сэра Ригана над нею. Это, конечно, не означало, что она должна сидеть сложа руки. Следовало начинать быстро соображать, что ей делать. Но соображать сейчас об этом она была не в состоянии. Ее мысли все время возвращались к призрачной фигуре Доргана.

По всему выходило, что он не покинул ее и, как всегда, пришел на помощь когда она отчаянно нуждалась в ней. Его слова, сказанные ей в Мензоберранзане, оказались не пустым обещанием, не красивым жестом одержимого страстью мужчины, во чтобы то ни стало желающего получить свое, а получив, тут же легко забывающего о своих словах, как о не нужном более трепе.

Дорган, не смотря на разлуку, действительно рядом с ней. Но это, вместо того, чтобы успокоить, еще больше разволновало ее. Она хотела, чтобы он был здесь с ней, озязаемый, видимый, настоящий.

Перед рассветом, она, утомленная тяжелой ночью, полной сильных впечатлений, уснула в кресле, а когда проснулась у стола хлопотала Христина.

– Я вам поесть принесла. Уж вам-то, как никому другому не мешало бы подкрепиться. По всему видать, эта ночка для вас выдалась нелегкой, – и она многозначительно покосилась на широкий подоконник, на каменной поверхности которого остался выведенный воском знак креста в круге, и перевела взгляд на защитный круг с магическими знаками нарисованными углем на полу.

Ника ж в это время накинулась на кусок ветчины и ломоть хлеба, быстро расправившись с ними.

– И милая леди Айвен нынче выглядит куда как лучше, – продолжала Христина.

Ника понимала, что добрую женщину просто распирает от любопытства, только она не знает как подступить к молчаливой монахине с расспросами.

– Говорят, этой ночью в замке страсть что творилось, – не теряла надежды, что нибудь выведать, Христина.

– Скажи-ка, Христина, – вдруг спросила Ника, задумчиво жуя ветчину, – сэр Риган уходит на рубеж вместе со своими солдатами, или остается в замке?

Христина оторвалась от протирания каминной полки и с готовностью ответила:

– Чаще, уходит вместе с солдатами, конечно же, оставляя в замке немалый гарнизон. А все равно без него не хорошо оставаться. Напади кто… Хотя у нас давненько заведено, коли на замок нападут, то мы на смотровой башне палим огонь. Да и сэр Риган нет, нет да и наезжает в замок один, – и покосившись на монахиню, Христина сочла нужным пояснить: – Говорю я об этом потому, как ни для кого в Репрок не секрет, ради кого он оставляет дозор на рубежах. Не нам их осуждать. Вседержитель рассудит тех, кто грешит при живом муже, ни от кого не скрываясь. Молодые сердца – горячи и нетерпеливы.

– То есть сэр Риган и баронесса не скрывают того, что они любовники?

– Чего уж тут скрывать, раз любовь у них? Но уж правда и то, что сэр Риган не любит оставлять дозор, предпочитая сам караулить орков, как бы сильно леди Элеонор ни была опечалена этим.

– Он что, до такой степени уверен в своих воинах, что может позволить оставить на них охрану рубежной земли?

– А как же! Воины его здешние парни, знающие на порубежье каждый кустик, каждый пенек и ручеек, как никак родились и выросли здесь. Сэр Риган бережет каждого, а уж они жизнь за него готовы отдать.

Ника задумалась, пропуская болтовню Христины мимо ушей. Как же так? Все, что она сейчас услышала от служанки о сэре Ригане, вовсе не вязалось с тем, каким он предстал ей этой ночью.