Текст книги "Жена Дроу (Увидеть Мензоберранзан и умереть) (СИ)"

Автор книги: Ирина Баздырева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 51 страниц)

– Ты же монахиня, – удивился рыцарь. – Твой сан обязывает тебя, как больше никого, разбираться в подобных вещах и спасать души прибегших за помощью к Вседержителю.

Ника про себя позабавилась подобной логикой, что женщина не человек, а монахиня, даже, не женщина, но развивать эту тему тоже не стала. К чему? Сэра Ригана, похоже, не переубедишь. Да и зачем?

Она смотрела на первый снег, облепивший темные ветви деревьев и стайку снегирей, вспорхнувших с высокой сосны и осыпав с нее снежную пелену. Сэр Риган, ехавший с ней бок о бок, продолжал говорить, тоном не терпящим возражений. Ника прислушалась.

– Женщина должна думать о благе мужчины и детях, которых родит от него. Для того бог и создал ее, а не впутываться в то, что ее не касается.

– Вы говорите мне это, как женщине или как монашке? – все-таки не удержавшись, ядовито поинтересовалась она. Его тон просто бесил ее.

– Я говорю это к тому, чтобы ты твердо уяснила себе, что ничего, слышишь, ничего не должна предпринимать без моего согласия. И я не потерплю подобных отговорок, которыми ты пыталась отделаться от меня сегодня у крыльца. Я должен знать тоже, что знаешь ты.

Ника смотрела на него во все глаза. Похоже, он был серьезен, как никогда.

– А, что будет, если я ослушаюсь вас? – ехидно спросила она. – Вы будете приводить меня к послушанию, как своих солдат – кулаком в лицо?

– Женщину? Кулаком в лицо? Разве я орк, которые имеют обыкновение одевать на женщин, взятых ими в плен железные ошейники и сажать на цепь перед своим шатром. Хорошо если ей повезет и она угодит своему господину. Тогда ей будет позволено спать в его ногах. О нет, я никогда не опущусь до подобной низости. Достаточно один раз пройтись плеткой, чтобы женщина все поняла. Надеюсь, ты не доставишь мне хлопот своим безрассудством.

– Вы хотите сказать, что отлупите меня плеткой? Вы мне угрожаете? – Ника была возмущена до глубины души.

– Я не угрожаю тебе, монашка, а всего лишь предупреждаю.

– И это ваша благодарность за то, что я для вас сделала?!

– Конечно, – невозмутимо сказал сэр Риган. – А иначе кто здесь, кроме меня, присмотрит за тобой?

– Спасибо, конечно, и… не надо за мной присматривать, сэр. И, знаете, я буду поступать, как мне велит совесть. Я, между прочим, хожу не под вашим началом, а служу Вседержителю. А вы рискуете спасением своей души.

– Клянусь мечом своего отца, я точно выпорю тебя, монашка, за твой язык. Говорливая больно.

– А вот интересно: пожелали бы вы подобную участь, леди Айвен?

– Малышке Айвен? – голос сэра Ригана заметно потеплел. – Она выросла на моих глазах и я знаю, что она заслуживает доброго мужа, расположенного к ней всем сердцем. А уж, я присмотрю за тем, чтобы он не обижал ее.

– То есть как? – изумилась Ника. – А, плетка?!

Рыцарь хмыкнул и отвернулся. А Ника злорадствовала про себя: Айвен давно была уже не той малышкой о которой говорил сейчас сэр Риган. Ужасно хочется посмотреть на них после того, как девушка очнется и поднимется. Она уже видела, как этот суровый рыцарь бегает перед ней на цыпочках, предупреждая каждое ее желание, начисто позабыв о своей плетке.

Она смотрела как на жесткий волос гривы мула падали большие хрупкие снежинки, а сэр Риган смотрел на нее. Монашка замерзла в своем тонком шерстяном плаще и кончик носа у нее покраснел но, он так забавно и мило двигался, когда она говорила.

– Скажи, почему ты решила, что я… Балахон, как ты называешь эту отвратительную нечисть?

– Может не стоит об этом говорить?

– Рассказывай, велю я…

– Хорошо. В ту ночь, когда мне ударило в голову преследовать Балахон, после его визита к леди Айвен, я кралась за ним по лестнице до покоев баронессы. Тогда, выглянув из-за угла, я увидела вас.

Какое-то время сэр Риган молчал.

– Когда я оборачивался из зверя, принимая человеческий облик, то подобные превращения действовали на мое… мою… – начал пояснять он с трудом подбирая слова.

– Хоть я и монахиня, но знаю мир, – шмыгнув носом, сказала Ника.

– М-да? – окинул ее любопытным взглядом сэр Риган. – И насколько хорошо?

– Настолько, чтобы понять о чем идет речь, – раздраженно отрезала она, не понимая насколько неосторожным было ее заявление.

– Пусть так. Словом после оборотничества невозможно совладать с диким желанием иметь женщину… сию же минуту. И с этим ничего нельзя было поделать.

– Вам не позавидуешь. У вас и впрямь было безвыходное положение.

– Почему мне все время кажется, что ты насмехаешься надо мной, монашка? У меня есть хлыст. Достать его?

– Не надо! Как вы могли подумать… Я хотела всего навсего сказать, что хорошо если леди Элеонор знает о ваших истинных побуждениях к… ну, словом, что именно привлекало вас к ней, и не будет страдать от вашей душевной холодности, принимая только вашу… благодарность.

– Не думаю, чтобы ты поняла, хоть малую толику того, что я тебе рассказал сейчас, монашка, – скептически отозвался сэр Риган.

– М-да? – передразнила она его. – А я сомневаюсь, что вы живущие в миру, знаете вообще, что такое любовь.

– Знаю. Это величайшая глупость, – заявил сэр Риган.

– Понимаю… Несчастная любовь… Простите, мне не стоило касаться этого. Вы сами разберетесь и… не будем больше говорить об этом, – Ника уже кляла себя, что вообще завела этот разговор.

– Отчего же. Я хочу говорить о любви. Слушай. Мой отец был бедным рыцарем, так как был третьим ребенком в семье. Не имея надежды получить даже крохи от родительского наследства, он вынужден был искать могущественного сюзерена и вскоре его привлек на свою службу граф Чосет. Это был гордый и влиятельный вельможа. С ним отец выстоял немало битв, и графу пришлись по нраву благородство и безыскусственность отца. Свято чтивший идеалы рыцарства, отец выказывал себя храбрецом в бою, никогда не похваляясь этим и был непреклонно честен со всеми, будь то, простой солдат или такой вельможа, как граф Чосет. Со временем граф приблизил к себе отца, служившему ему не за страх, а за совесть. Надо сказать, что граф имел племянницу, девицу на выданье, выказывавшей молодому рыцарю свою благосклонность и он стал ее паладином. Отец носил ее цвета и одерживал в ее честь победы на турнирах. Граф намекнул ему, что одобрительно смотрит на его помолвку со своей племянницей, обмолвившись, что дает за ней немалое приданое. Подобное не могло пригрезиться моему отцу и в мечтах. Но перед самой помолвкой граф отправил своего будущего родственника к Северным границам, привести к повиновению варваров и отбить у них замок и земли своего вассала, что были захвачены ими и разорены. Отцу удалось отбить замок, одну из важнейших цитаделей на всей границе, и закрепиться в нем, став настоящей занозой в… Одним словом, он отбросил варваров обратно за рубеж к их каменистым, холодным землям. И когда ему пришло время вернуться к своей невесте и по праву вкусить плоды победы, приняв, все подобающие ему почести и награды, он уже был женатым человеком.

– Как? Но кто она?

– Дочь погибшего владельца замка, который отец отбил у осаждавших его варваров. Обоим хватило одного взгляда, чтобы понять кем они стали друг для друга. Когда отец моей матушки, а мой дед, погиб, отражая очередной штурм варваров, ей едва сравнялось пятнадцать. У отца, к тому времени занявшего замок, разрывалось сердце от жалости к сироте. Он взял ее под свое покровительство, чтобы никто не смел посягнуть на ее невинность, но сам, уже будучи тридцатилетним мужчиной, не смог совладать с собой и разделил с ней ложе. Когда они обвенчались, моя мать через три седьмицы разродилась мной. Мои родители не считали, что тогда совершили грех. Они так и жили в замке моего деда и отец никогда не покидал его.

– Ваши родители были счастливы

– Мой отец ни разу не пожалел о сделанном выборе. А матушка… когда отец скончался, через месяц зачахла. Да они были счастлива, ибо жили не предавая ни себя, ни друг друга.

– И что ваш отец часто воспитывал вашу матушку плеткой? – не удержалась Ника.

– Ни разу, – надменно ответил рыцарь. Вопрос ему явно не понравился. – Матушка всегда почитала и уважала волю отца.

– Ваша матушка его просто очень любила, – мягко возразила Ника.

– Мы говорим об одном и том же, монахиня, – сухо напомнил сэр Риган, сжав губы.

– Ну если любовь и плетка одно и тоже то, очевидно да, об одном и том же, – и поняв что увлеклась, быстро поменяла тему. – А что было с вами после смерти родителей?

– Отец отдал меня на воспитание барону Репрок, когда мне минуло девять зим. Наши Черные холмы, граничат с землями Репрок. Барону я обязан многим. Он был мне добрым господином и учителем, – охотно поддержал этот разговор сэр Риган.

– А правда, что первая жена барона, перед своей смертью, прокляла его род.

– Прокляла? Советую поменьше слушать россказни Христины. Она погибла на охоте. Хотя, это до сих пор приводит меня в недоумение. Леди Эдит слыла отличной наездницей. Слуги, сопровождавшие ее, говорили, что на нее прыгнул зверь. Так твердили все они, когда барон допрашивал их.

– Очень похоже на то, как напали на вас и после чего вы начали оборачиваться в зверя.

Сэр Риган, какое-то время ехал молча, обдумывая сказанное монашкой.

– Думаю, ты права, но… это уже заговор? – помрачнел он.

– Не будем спешить. Это ведь только мое предположение

– И, по всему, выходит, что оно верно. Храни Вседержитель всех нас, до чего же я ненавижу всю эту нечисть и нелюдь, что дают жизнь всякой ворожбе и, потом, напускают ее на нас. Какой прок от всех этих дворфов, гномов, эльфов, орков, что только осложняют жизнь добрым людям? Зачем они? Всех их надобно изничтожить и извести с лица земли.

– Тогда, почему бы вам, не начать с меня? – и Ника оттянув край чепца, показала сэру Ригану свое эльфийское ухо.

– Святые угодники! – изумился рыцарь. – Вот уж не думал… – он запнулся и, замкнувшись, замолчал.

– На тебя как и на меня тоже было наложено заклятие? – мрачно спросил он немного погодя.

– Вроде того… – нехотя пожала плечами Ника. – Не понимаю, почему меня все принимают то за человека, то за эльфа. Принимали, хотя бы за что-нибудь одно.

Сэр Риган подумал и сказал:

– Сперва все видят твою эльфийскую красоту, но выражение лица у тебя не эльфийское и говоришь ты не как они, и ведешь себя как человек. В тебе есть огонь, который разбивает все впечатление от твоего эльфийского образа. Разбивает сразу.

– Вы, как будто хорошо знаете о чем говорите?

– Еше бы. Приходилось с ними сталкиваться и не раз. Эльфы высокомерны, холодны и капризны, а еще очень расчетливы. Им не ведомы понятие чести. Они ни в чем не сомневаются и никогда не колеблятся.

– И что же? Разве не бывает так, чтобы они встали на сторону человека?

– Только если в этом есть выгода им самим.

Ника наблюдала за падающими снежинками и дивилась тому протесту, который поднимался в ней всякий раз, когда разговор заходил о нелюдях. Странно, но его она почувствовала лишь с недавнего времени после слов матери Петры. Особенно обидно было выслушивать подобное от нее и, вот теперь, от сэра Ригана. Почему-то, именно их убеждения о нелюдях сильно возмущали ее. Но мать Петра смогла преодолеть свою предвзятость к ним, а вот упрямую категоричность сэра Ригана вряд ли что возьмет.

В замок они въехали в вечерних сумерках, уставшие, молчаливые и подавленные неудачей.

Когда они ехали по гулкому мосту, сэр Риган повернувшись к Нике, вдруг сказал:

– Но, в конце концов, ведь и я, до вчерашнего дня, был нечистью.

После, он отмахнулся от, поспешившего к ним навстречу, мальчика-грума и поскольку последний, видя, что рыцарь не в духе, торопливо скрылся с его глаз, то Нике пришлось самой вести мула в стойло и задать ему корма. Попрощавшись с рыцарем, обтиравшим своего коня, стоящего к ней спиной и даже не повернувшегося, чтобы ответить ей, будто вообще не слыша ее слов, Ника направилась к воротам конюшни.

Как-то странно она ощущала время: будто прошел не один день, а целых три дня, если не целая седьмица. Неожиданно перед ней встал сэр Риган и схватив ее за плечи будто свою добычу, прижался губами к ее плотно сжатым губам. Ника пыталась вырваться, оттолкнуть его от себя, но только это было похоже на то, как если бы она толкала каменную стену. И когда он отпустил ее, то отвесила ему хлесткую пощечину.

В тусклом свете фонаря, Ника смотрела в его побелевшие от бешенства глаза, храня презрительное молчание. Почему-то, припомнились те новеллы из “Декамерона” в которых описывалось, как знатные синьоры, затравливали собаками отвергших их красавиц и вырывали им сердца. Словно подтверждая ее страхи, сэр Риган выхватил из ножен меч и принялся им в ярости крушить деревянные перегородки и столбы стойл.

Испуганные лошади шарахались и беспокойно ржали. Разбуженный мул, пронзительно ревел. А Ника, подобрав рясу, со всех ног бросилась вон из конюшни. И только в покоях леди Айвен, почувствовав себя в безопасности, успокоилась и отогрелась. Пока Христина ходила на кухню за ужином для нее, Ника осмотрела Айвен.

Девочка выглядела много лучше. Амулет Бюшанса надежно защищал, отводя от нее ненасытного Балахона. Жизненные силы возвращались к ней. Ника посмотрела на амулет. А что если завтра, одев его, она попробует выехать из Репрок на дорогу? Раз он отводит глаза Балахону здесь, в замке, почему бы ему не сработать, таким же образом, в лесу? Там он тоже, отведет Балахону глаза и его морок потеряет над Никой силу. Это должно сработать. Амулет Бюшанса еще ни разу не подводил ее. С Риганом или без, но завтра она снова попытается проехать по тропе к дороге, ведущей в город.

Ее мысли прервала Христина, принесшая кружку с вином и горячие гренки к нему, и пока Ника ела, она по своему обыкновению, болтала не умолкая. Так Ника узнала, как Сайкс и Христина похоронили Салли и как Христина оплакивала ее, пока Сайкс читал над могилой “Отход”, чтобы душа почившей попала в благоуханную Вечность. Хотя Христину брало сомнение в этом, потому как, Салли была нерадивой и ленивой девицей.

После столь печальной церемонии, Христину развлекла досада тетушки Агнесс, так и не сумевшей узнать о чем это шептался на кухне в углу, рыцарь и монашка и это при том, что после оба, вообще, куда-то исчезли из замка. А, между тем, с упоением рассказывала Христина, бросая на Нику многозначительные взгляды, баронесса уже не раз спрашивала о сэре Ригане и, кажется, сейчас пребывала не в духе.

Упоминание о нем, вызвало в Нике досаду и неловкость. Что на него нашло? Зачем было губить теплоту едва возникшей дружбы. Кем он теперь станет для нее? Останется ее союзником, превратится в мстительного придурка, или станет равнодушным наблюдателем? И как ей с ним вести себя завтра? Сказать ему, что она решилась снова проделать сегодняшний путь, или обойдется?

Христина, сидевшая почти весь день при леди Айвен, ушла к баронессе готовить ее ко сну. А Ника, устроившись в кресле, начала рассказывать леди Айвен очередную историю, после чего рассчитывала встать в магический круг, чтобы дождаться Балахона и очень удивилась, когда Христина растолкала ее сразу же, едва она задремала.

Амулет Бюшанса

– Что? – сонно спросила Ника, пытаясь потянуться в кресле. – Тебя госпожа отпустила на ночь?

– На ночь? – растерянно переспросила Христина.

– Ты ведь только что ушла к ней…

– Сестра, – перебила ее служанка. – Ты проспала всю ночь, а сейчас ясный день на дворе. И госпожа отпустила меня затем, чтобы я сказала тебе, что она желает видеть тебя. Так, что лучше бы тебе поторопиться.

Ника заметалась по покоям, разыскивая свое монашеское покрывало. Быстро влила в рот Айвен снадобье, прежде сняв с нее амулет. Она рассчитывала, что как только баронесса ее отпустит, еще раз попытаться выбраться на проезжую дорогу, ведущую в город. На ходу она сжевала пирожок с кашей, что принесла ей добрая Христина.

– Сэр Риган ночью покинул Репрок, отправившись на рубеж к дозорам, а потому хозяйка не в духе, – предупредила ее Христина, когда они, дождавшись тетушку Агнессу, поднимались по лестнице к покоям госпожи.

Однако, с каких странных событий начинается этот день. Балахон не пожелал посетить леди Айвен этой ночью, зато Нику с самого утра возжелал видеть баронесса, до того вообще не замечавшей монахини и вдруг снизошедшая до разговора с ней. У дверей ее покоев, Ника быстро вытерла губы, стряхнула крошки с рясы и спрятала амулет Бюшанса за ворот и стуча деревянными подошвами башмаков по каменному полу, вошла к леди Элеонор. Мимоходом заметив обтрепанный подол своей рясы, она расстроилась. Но Ника беспокоилась зря. За все время их общения, леди Элеонор предпочитала смотреть мимо нее, словно сам вид монахини был ей невыносим.

Покои супруги барона Репрок оказались самыми уютными, хотя толстые гобелены на стенах были выдержаны в несколько мрачных, черно багровых тонах. На атласном покрывале широкой постели лежало множество вышитых подушек и подушечек. Сама баронесса сидела на обитом бархатом кресле, не отводя глаз от причудливой игры огня в камине. Ее распущенные волосы лежали на спине золотистым плащом. Она напоминала Нике красавиц Россети. Только от их меланхоличной, мечтательной красоты леди Элеонор отличала чувственность и приземленность.

– Ступай Христина, ты мне пока не нужна, – сказала она и служанка, скованно поклонившись, ушла.

Какое-то время в покоях стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Тонкие пальцы леди Элеонор играли витым поясом бирюзового платья. Зеленые глаза не отрывались от огня. Казалось она позабыла о томящейся у двери, монахине.

– До меня дошли, не совсем понятные мне, слухи, – наконец произнесла она. – Будто ты вчера о чем-то шепталась с сэром Риганом на кухне? Об этом упорно говорят. Так вот, я желаю знать, что из этой болтовни правда, а что пустой вымысел. И правда ли это вообще?

– Да, госпожа, – тихо произнесла Ника.

Не хотелось иметь дело с разгневанной, ревнивой дамой.

– Не хочешь ли ты сказать, что Риган вел с тобой разговор… на кухне?

Ника молчала.

– Хорошо, – леди Элеонор оставив свой пояс, побарабанила пальчиками по подлокотнику кресла. – И о чем же шел ваш разговор?

– Госпожа, сэра Ригана очень беспокоит состояние вашего супруга и леди Айвен, – поклонившись, проговорила Ника тщательно подбирая слова.

– И он говорил об этом, почему-то, именно с тобой? Неужели речь шла о проклятии Репрок? – хмыкнула леди Элеонор, кривя губы в усмешке. – Неужто он поверил твоей байке о том, как ты отважно боролась с неким призраком за Айвен? Так что же? Сумела, ты одурачить своими выдумками и его?

– А вы уверены, что призрака не существует? – не сдержавшись, спросила Ника и, спохватившись, поспешно добавила. – Простите мою дерзость.

– Ты, едва появившись здесь, начала вести себя дерзко и я этого терпеть не намерена. Довольно уже того, что ты всем морочишь голову своим призраком. А сейчас, – она повернулась к Нике, смотря мимо нее, куда-то в угол, – я хотела бы знать: где вы были с Риганом и чем занимались в течении тех нескольких часов, что вас не было в замке.

Скрепившись, Ника постаралась удовлетворить ревнивый интерес леди Элеонор, зная, что та не верит ни единому ее слову. Ведь не дура же она и понимала, что если ее подозрения оправданы, то монашка ни за что не подтвердит их, даже неосторожным словом. Просто леди Элеонор, слушавшая ее очень внимательно, хотела подловить монашку на лжи. В этом отношении у Ники не должно было быть никаких затруднений – нужно было всего лишь смолчать о странной выходке сэра Ригана в конюшне.

– … и не понятно было, почему я никак не могу выехать на тропу, а все время возвращаюсь к одному и тому же месту, опять и опять, – рассказывала Ника.

– Так, тебя водило кругами, – подняла тонкие брови леди Элеонор, посмотрев поверх ее головы и довольно улыбнувшись.

– Говоря по чести, то я, греша на свою бестолковость, вынуждена была вернуться в замок, проездив до полудня по одной и той же тропе. И уже совсем выбившись из сил, я решилась просить помощи, моля, чтобы нашлась добрая душа и вывела бы меня к дороге, ведущей в город.

С едва уловимой усмешкой, леди Элеонор играла своим поясом.

– И такой доброй душой оказался Риган? – недоверчиво спросила она. – Ты, что же осмелилась беспокоить его своей идиотской просьбой, дура?

Ника резко вскинула голову, но баронесса казалось и не заметила, что монахиня была глубоко оскорблена. Ей не было до этого дела и она, улыбаясь, продолжала играть своим золоченым поясом. Конечно, она играла и с Никой тоже, пытаясь вывести ее из себя. Значит ли это, что ей известно о том, что произошло в конюшне?

Ника выдержала многозначительную паузу, а потом, как ни в чем ни бывало, начала рассказывать дальше. Лучшее, что она могла сейчас сделать, это сохранять терпение и спокойствие, кажется эта ревнивая леди вознамерилась прессовать ее по полной.

– Сэр Риган встретил меня на парадном крыльце и поинтересовался откуда я возвращаюсь. Пришлось сказать ему. Тогда добрый рыцарь отправил меня на кухню, где и расспросил обо всем подробнее. Ему не понравился непорядок, что творился в ваших владениях, госпожа, а потому, выслушав меня, он заявил, что я просто не знаю здешних мест и решил во всем убедиться сам, а заодно вывести меня на дорогу.

– Не хочешь ли ты сказать, дерзкая, что Риган тоже заблудился? – спросила леди Элеонор, глядя в сторону Никиных башмаков.

– Увы, – развела руками в стороны Ника, – мои дела обстояли столь печально, что я вынуждена была вернуться в Репрок.

– Удивительно. – поджала губы леди Элеонор. – И как же он сам объясняет столь непонятные вещи?

– Ну если не брать во внимание призрака, наведшего морок, то только происками орков. И мой сан не позволяет мне, миледи, привести и половины тех проклятий, что посылал, этот достойный рыцарь, в их адрес.

– О! – рассмеялась леди Элеонор и тут же впала в задумчивость, казалось совсем позабыв о монахине.

А Ника была рада передышке. Разговаривая с баронессой, она чувствовала себя так, будто ходила по тонкому льду, готовому вот-вот проломиться под ее ногами. Этот разговор требовал от нее самообладания и напряжение воли, а Ника уже чувствовала себя вымотанной.

Еще она отметила, что их разговор не коснулся ни отца Фарфа, ни леди Айвен, словно баронессу это вовсе не интересовало. Она оживала лишь тогда, когда дело касалось сэра Ригана, как будто не было ни призрака, ни странной болезни ее супруга и падчерицы, ни гибели преподобного.

От долгого стояния у Ники затекла спина, заныла поясница и она тихонько отойдя к стене, прислонилась к ней, чувствуя через толстую ткань гобелена приятную прохладу каменной кладки. Слава богу, леди Элонор равнодушно отнеслась к подобной вольности монахини, хотя конечно, это было странно.

– Скажи, монашка, играешь ли ты на лютне? Я желаю послушать твою игру.

– К сожалению нет, госпожа, – вежливо ответила Ника. Перебьется.

Ноздри леди Элеонор дрогнули, губы изогнулись в усмешке.

– Вот как? Разве в монастыре не учат петь и играть на музыкальных инструментах?

– Наша обитель подвизается в исцелении различных недугов и уходу за страждущими.

– А разве вы не воздаете хвалу Вседержителю и вашему святому песнопениями?

– Думаю Вседержителю и нашему святому больше угодны деяния доброго сердца и облегчение участи страдальцев, чем распевания в их честь хвалебных песен.

Леди Элеонор откинулась на высокую спинку кресла, и прикрыв глаза, сладким как патока голосом, произнесла.

– Мне жаль, монашка, что тебе, убогой, не доведется услышать пения Ригана и уж, поверь мне, оно не сравниться ни с чем, что тебе приходилось слышать раньше. Но слушать его пение может только тот, кто особенно близок ему и дорог его сердцу. Я знаю, что барону и его первой супруге так и не довелось насладиться голосом рыцаря. Только Айвен пел он, да и то лишь для того, чтобы развлечь ее, когда она была маленькой. Принеси-ка мне шкатулку, – неожиданно приказала она. – Ту, что вырезана из черного дерева и украшена перламутром. Мне хочется взглянуть на серьги и ожерелья. Через три дня Риган вернется из своего дозора и я хочу, чтобы у него возникло непреодолимое желание петь для меня, без всяких просьб с моей стороны.

Ника, слушавшая леди Элеонор, сложа на груди руки, отлепилась от стены, прошла к туалетному столику и поднесла баронессе требуемую шкатулку.

– Открой, – велела она, даже не шевельнувшись.

Откинув крышку шкатулки, Ника подняла ее, полную драгоценностей, чуть ли не к лицу леди Элеонор, чтобы та могла разглядеть ее содержимое.

– Покажи мне бирюзу, оправленную в золото

Перехватив шкатулку удобнее, Ника выудила из нее тяжелое ожерелье с крупным камнем на золотой цепи, потянув его хозяйке. Не касаясь ожерелья, леди Элеонор несколько минут придирчиво разглядывала его, чтобы после отвергнуть, разочарованно покачав головой. Опустив ожерелье обратно в шкатулку, Ника, по ее приказанию, достала золотую цепь с вкрапленными в нее рубинами. Так Ника продемонстрировала леди Элеонор все содержимое ее шкатулки.

– Теперь жемчуг, – велела она, устав любоваться сапфирами и Нике вновь пришлось искать этот жемчуг, перерыв всю шкатулку.

Вытянув его, она протянула покачивающуюся нить жемчуга леди Элеонор. Он и вправду был хорош: крупный, один к одному, отливающий чистой белизной. Леди Элеонор протянула руку и ей на ладонь горкой легли прохладные жемчужины. Пальчиком перекатывая их, леди Элеонор, любовалась, играя ими.

Наигравшись, она протянула его монахине, но… мимо. С Ники тотчас слетело все ее сонное отупение. “Очень интересно, – думала она, внимательно наблюдая за тем, как леди Элеонор, повернувшись, перенесла нить жемчуга, ткнув им в другую сторону. – Если у нее проблемы со зрением, то какое-то странное. Входит ожерелье она видит, не говоря уже о каждой его жемчужине, а целой монашки никак не узрит?”. Поскольку монахиня не спешила прийти ей на помощь, леди Элеонор начала гневаться, хмуря тонкие брови.

– Что такое? Как ты посмела отойти без спросу, безмозглая рабыня?

Мимолетное желание разом сравнять их положение, просто и со вкусом послав леди Элеонор далеко и надолго, остановило лишь то, что Ника во чтобы то ни стало решила разобраться, что же такое происходит с леди, а с ней явно, что-то было не так, поэтому Ника решила “сесть в засаду”, придержав свой характер. А потому спокойно проговорила:

– Будьте великодушны, госпожа. Засмотревшись на ваш жемчуг, я припомнила одну историю, – и Ника взяла у леди Элеонор ожерелье.

– Я желаю услышать ее, – отозвалась баронесса, утомленно откинувшись на спинку кресла и положив руки на широкие подлокотники, обитые бархатом.

Ника рассказала хрестоматийную историю о Клеопатре, взявшей обыкновение, растворять жемчуг в уксусе, что бы пить его для сохранения своей красоты. Рассказывая, Ника отнесла шкатулку на место, но леди Элеонор никак не отреагировала на столь вольное перемещение монашки по своим покоям.

– Эта царица ужасно глупа, – улыбнулась леди Элеонор, но ее лицо оставалось неподвижным, так что это ее выражение даже трудно было назвать улыбкой. – Таким способом не сохранить своей красоты. Неужели ей это удалось?

– О, да. Она умерла молодой.

– Я не желаю больше слушать твоих выдуманных басен. Отнеси-ка шкатулку на место, подойди к пюпитру и читай книгу с того листа на котором она сейчас раскрыта. Надеюсь, читать-то ты умеешь, или в вашей богодельне, этому тоже не уделяли внимания? Все-таки монашки так скучны и утомительны.

Ника, воспрянувшая было духом, что сможет усесться, приуныла, увидев пухлый фолиант, лежащий на высоком пюпитре, за которым читали стоя. Но ее замешательство быстро прошло. Взяв высокую скамеечку для ног и бросив на нее одну из подушек, валявшихся на ковре у постели, Ника стянула с пюпитра фолиант и устроившись на скамеечке, положила его на колени. И поскольку со стороны Леди Элеонор не последовало ни возмущения, ни гнева и на этот раз, Ника принялась читать.

В книге рассказывалось о наивной и трогательной любви прекрасной королевы и ее верного рыцаря, чем-то схожей с историей Тристана и Изольды. И Ника, запоем читавшая любовные романы, увлеклась настолько, что не обращала внимания на входившую и выходившую Христину; на леди Элеонор, что усевшись за столик принялась поглощать сдобные свежевыпеченные булочки, запивая их сладким вином.

После трапезы, баронесса устроившись перед полированным серебряным зеркалом, давала Христине указания, как следует ее причесать и куда уложить тот или иной локон. Кажется, потом, она долго решала, какими шпильками их закрепить, надеть энан, или все же обойтись сеткой для волос. Похоже, она вовсе не обращала внимания на чтение монахини.

Дочитав до конца, Ника приготовилась захлопнуть фолиант, когда леди Элеонор повернулась в ее сторону и недовольно поинтересовалась:

– Почему ты остановилась? Разве я позволяла тебе прекращать чтение?

Тем временем, между Никой и Христин произошел красноречивый обмен взглядами. Ника нахмурилась, смотря на Христину с тревогой: та находилась здесь довольно долго – с кем же тогда осталась леди Айвен? Но Христина успокоила ее, знаком дав понять, что позаботилась о молодой госпоже.

Ника не узнавала в скованной, запуганной служанке леди Элеонор обычную смешливую Христину, так любившую посудачить. Как же ей было нелегко изо дня в день терпеть характер своей госпожи. Правда один раз Христина забыла о своем трепете перед госпожой, когда, в первый раз за этот день, вошла в ее покои. Тогда вид Ники, устроившейся со всеми удобствами на скамеечке, настолько удивил женщину, что выражение напряженного ожидания и робости на миг покинуло ее лицо.

– Госпожа, – встала со скамеечки Ника, – поскольку вы призвали к себе и Христину и меня, то леди Айвен осталась одна без присмотра. Позвольте мне пойти к ней, если вам нет во мне больше никакой надобности, ведь историю королевы и рыцаря я дочитала вам до конца.

– Разве ты, – повернулась к Христине рассерженная леди Элеонор, – не позаботилась о том, чтобы падчерица не оставалась одна. Если это так – тебя ждет наказание.

– Ах, нет, госпожа, – пролепетала перепуганная Христина, – конечно же, нет. Я попросила кухарку Агнесс покамест посидеть с молодой леди.

– Хорошо, – милостиво кивнула ей леди Элеонор, а Нике сделала знак. – Читай с того места где была раскрыта книга, там где описана сцена любовного свидания королевы и ее рыцаря. Читай ее раз за разом, до тех пор пока я не скажу довольно.

Насколько же ей достанет выдержки и терпения, задалась вопросом Ника, начав чтение, чувствуя как от зевоты сводит челюсти. Читать второй раз эту слезливую историю было выше сил, а уж в третий бубнить один и тот же кусок и вовсе мукой. Не меняя интонации, Ника, почти выучив ее наизусть, начала рассказывать отсебятину. Христина, подняв брови, осторожно покосилась на монахиню, как бы предупреждая, что она рискует “нарваться”. Но вряд ли леди Элеонор слушала, а если даже и слушала, то невнимательно. Правда один раз она раздраженно бросила Нике: