Текст книги "Жена Дроу (Увидеть Мензоберранзан и умереть) (СИ)"

Автор книги: Ирина Баздырева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 51 страниц)

Их повели в пиршественный зал, где за шумным ужином, во время которого в изобилии разливались дорогие вина и подавались изысканные кушанья, Дорган боролся с желанием, встать, подойти к Джеромо, сидящего среди менестрелей с мрачной миной, и вонзить ему нож в сердце. На Нику, которая пробудила в нем темные инстинкты дроу, он не смотрел. Он не хотел видеть ту, которая так мучила его. Веселье за столом нарастало, мука Доргана становилась невыносимее. К нему, кто-то подходил, что-то говорил, уходил, подсаживался и опять, что-то говорил. Он отвечал вежливой, натянутой улыбкой.

В конце концов, поблагодарив герцога, он, сославшись на все еще неважное самочувствие, после заклятий Руфуса, ушел из-за стола. К нему бросился Лео, чтобы проводить эльфа в отведенные для него покои. А она осталась там и конечно же Джеромо, теперь возле нее. Он остановился, чтобы вернуться в зал, но с усилием подавив этот порыв, заехал кулаком в стену. Лео, отлетел от него подальше, махнул рукой на одну из дверей, сказав, что это и есть покои отведенные им и умчался. Да, что с ним такое? Он всегда прежде владел своими чувствами. Применить магию и тогда он забудет Нику. Нет, это невозможно. Лучше он будет мучатся. А если Джеромо позовет ее с собой, предложит свою помощь? Убить его! Но, тогда, будет мучиться Ника, так же как он мучается сейчас. Только не это. Лучше уж погрузить нож в ее сердце.

Дорган прислонился спиной к холодной мраморной стене. В конце концов, так и должно было случиться: Джеромо человек, как и Ника, на них приятно смотреть, когда они вместе. Они, оба смертные и возможно умрут в один и тот же день. Оба любят петь. Пусть уходят. Нет, лучше он уйдет. Сейчас. Видеть их вместе, было выше сил. Он оттолкнулся от стены и подошел к дверям покоев. Зачем ему сюда заходить, лучше сразу же идти в гостиницу, но слуги герцога уже наверняка перетащили сюда его вещи, следуя указаниям своего господина. Он толкнул дверь, вошел в покои и остановился: в кресле у окна сидела несчастная Ника. Все его ревность истаяла, как дым, под порывом ветра, а сердце сжалось от жалости.

– Почему ты не на пире? – спросил он.

– Что мне там делать?

– Что-то случилось?

Ника покачала головой.

– Не хочешь говорить?

Кивок.

– Это из-за Джеромо?

– Что? Он-то здесь причем?

– Тогда в чем дело? – Дорган присел перед ее креслом на корточки.

– Ты сегодня так пел… Не пойму, как ты, до сих пор, мог терпеть мое, так называемое, пение? А ведь я много слабее Джеромо. Видел бы ты, как он, чуть локти не кусал от досады, – Ника старалась не смотреть на него.

– Разве это так важно. Тебе ведь нравится петь.

– Я, наверно, больше не смогу этого делать.

– Почему?

– Во мне, что-то противится этому.

– Я, кое-что скажу тебе. Я бы не смог сегодня так петь, если бы ты не дала мне душу.

Сегодня я исполнил мечту герцога, и очень хочу исполнить все твои мечты. Но, и у меня самого есть мечта. Я хочу свое бессмертное тело, обменять на бессмертие души, чтобы там в Великой Вечности, мы могли стать единым.

– Я совсем тебя не знаю, – покачала головой Ника, глядя на него блестящими от слез глазами.

– Так узнавай, – Дорган сжал ее ладони в своих.

Неожиданно дверь распахнулась и в покои ворвался Руфус в своей развивающейся мантии.

– Вот вы где, а я вас ищу по всему дворцу. Вообразите, что вас одновременно видели в разных местах. Согласитесь, гонять подобным образом, уже не молодого человека, не прилично. Но вы стали знаменитостью, лорд Дорган. Только и разговоров, что о вас. Уверен, герцог, наконец, бросит устраивать эти разорительные состязания. Теперь это ему ни к чему. Да… о чем это я?.. Я о вашей просьбе, мистрис Ника. Нет, нет о Зуффе, я ничего не узнал, но на севере в Олдсе живет один ученый чудак, чьей страстью являются древние книги, свитки, рукописи, манускрипты. Будучи купцом, он объездил весь свет и везде где только мог, собирал их. Кончилось тем, что он стал ездить по свету не для того, чтобы выгодно скупить и продать свой товар, а в поисках книг и других источников редких знаний. Конечно он, полностью отдавшись своей страсти, и думать позабыл о делах, спустил все деньги на книги и их поиски и в конец разорился. Он голодал, но книги не продал ни одной. От полной нищеты его спасли его собратья – гильдия суконщиков. У него остались его дом и его бесценные книги. Как оказалось, эти суконщики поступили, весьма, мудро. Гильдия начала процветать, имея у себя такого советника. Выяснилось, что ему ведомо много коротких и безопасных путей, которыми могли пройти торговые обозы. Он мог рассказать о неведомых странах и об их обычаях, и о странных существах населяющие те дальние края. Мало этого, кое-кто из купцов, после выгодной торговли, чтобы отблагодарить чудака – а чем ему можно было доставить удовольствие, было известно – привозили для него книги. К нему приходили монахи далеких монастырей с просьбой разрешить переписать, тот или иной, философский трактат, какого нибудь мудрец, кланяясь ему при этом, известно чем – переписанными копиями древних пергаментов, хранящихся в их библиотеках. Поговаривают, что его навещают маги из-за той мудрости, хранителем которой она является. Думаю, если кто и может, что-то знать о Зуффе, то только сей чудак. Конечно, он сейчас стар, мысли его мешаются и память ослабла, но это касается повседневных мелочей. Пусть в обыденной жизни он рассеян и забывчив, это никак не относиться к его книжным знаниям.

Они прогостили у герцога еще три дня. Невежливо было отказываться от его радушия и старания угодить своим новым друзьям. Оскорбленный Джеромо Прекрасноголосый покинул резиденцию герцога, сухо попрощавшись со всеми. Но не то, что он уехал на этот раз, без Венка победы и титула “лучшего из лучших”, расстроило его, а то, как подозревала Ника, что его интрига сорвалась. Ну, человек ведь учиться всю жизнь. Не все же время быть баловнем судьбы, а то, глядишь, от скуки такой баловень начинает играть в нехорошие игры.

Герцог изменился: он ожил, в глазах появился блеск, у него проснулся интерес ко всему и все эти три дня, он наслаждался их обществом, ведя с ними долгие беседы, на которых обязательно присутствовал Руфус. Все три ночи, маг уводил Доргана в свою лабораторию. Чем они там занимались, не знал никто. Дорган помалкивал, а Руфус весь день ходил задумчивый и рассеянный, все время бормоча себе, что-то под нос. На третью ночь, дворец герцога сотрясся от грохота: что-то взорвалось в лаборатории Руфуса. После взрыва, она имела плачевный вид: оконные переплеты были покорежены, толстые стекла выбиты, дверь же вынесло совсем. Сами, Руфус и Дорган не пострадали, только у мага обгорели борода и волосы на голове, а лицо эльфа было иссечено осколками. Однако глаза у обоих продолжали гореть азартом.

– Неужели, даже такой убийственный аргумент, не убедил вас, что философский камень нельзя создать искусственно – с улыбкой говорил Дорган магу.

– Однако же, он существует, – упрямо настаивал на своем ученый.

– Я этого не отрицаю, – сказал Дорган, – но его нужно добывать, а не создавать.

– И вы знаете, как? – подался к нему Руфус, пытливо заглядывая в его глаза через толстые линзы очков.

Дорган покачал головой.

Герцог оказался несказанно щедр к своим друзьям и в день их отъезда, им подвели прекрасных лошадей, через седла которых были перекинуты переметные сумы, набитые провизией. Кроме того, что они увозили с собой Венок победы, герцог вручил каждому из них, по бархатному кошелю с серебром. Они пустились в путь к Олдсу, в город где жил почтенный архивариус Криспин.

На пути в Олдс и из него

В пути возникли проблемы и конечно же не у кого нибудь, а у Ники. Ни разу в жизни не садившейся на лошадь, каждый раз ей приходилось забираться в седло с чей-то помощью, но стоило только животному всхрапнуть, мотнуть головой или просто переступить на месте, как она тут же съезжала с него. Не известно кому больше требовалось терпения, Доргану и его друзьям, мгновенно взлетавшим в седло и ждавших, когда Ника взберется на свою лошадь, или самой несчастной лошади, на спине которой неловко елозил горе-всадник, не умеющий устроиться в нем. Первое время ее подсаживал Дорган, пока она не заявила, что ей хочется самой научится садиться на лошадь. И первое время компания каждый раз наблюдала одни и те же мучительные попытки: сперва Ника старательно впихивала ногу в стремя, потом ухватившись за луку седла, подтягивала себя к нему и плюхалась на него животом и уж тогда, из своего надежного лежачего положения перекидывала ноги через седло, путаясь в юбке. Покидала она седло также: съезжая с него на животе. Эльф все время был рядом, что бы поддержать ее, однако Нику его опека раздражала. Когда эта трудность, худо бедно, была преодолена, возникла другая: как держаться в седле? У Ивэ с этим проблем не было. Сняв платье, скатав его и спрятав в дорожную суму, она облачилась в свой мужской наряд, а потому ехала в седле по-мужски, отлично держась в нем. Нику же платье селянки обязывало сидеть в седле боком, по-дамски, но так она не выдерживала общего темпа, съезжая с седла, и остальным приходилось останавливаться, чтобы дождаться ее.

– Сядь по мужски, – велела ей, после одной из таких остановок, потерявшая терпение Ивэ.

– Да, но юбка…

– Ничего с тобой не приключится и прелести твои никто не увидит, – юбка достаточно широка, чтобы позволить себе сесть подобным образом.

– Да, но ты уверена…

– Если что, распорем боковой шов

– Садись ко мне за спину, а твою лошадь поведем на поводу, как запасную, – предложил, поравнявшийся с ней Дорган.

– Не… – отказываясь, мотнула головой Ника. – Ты все время уходишь на разведку и мне все равно придется ехать на твоем коне одной. Я уж лучше на своей лошадке.

В первый же вечер сползая с лошади, у придорожного трактира, где они остановились на ночлег, Ника пожаловалась, что отбила о седло весь зад и ноги ее теперь никак не хотят соединяться. У эльфа полыхнули глаза, а Ника кусала губы от боли, пока он растирал ей, задеревеневшие от долгой езды, бедра.

– Лучше бы мы шли пешком, – стонала она.

Чем дальше они двигались на север, тем гуще, темнее и не проходимей становились леса. Широкий, наезженный, тракт постепенно переходил в малохоженную, похожую на тропу, дорогу. И только разбитая колея, да убогие трактиры, что встречались на их пути, указывали на то, что по ней все же ездят. Постоялые дворы становились беднее и подавалось там, по преимуществу, одно мясо, без всяких овощей, не считая репы и чечевицы. Но мясо было на любой вкус: вареное, копченое, вяленое, жареное и не прожаренное. Здешние люди казались малообщительными, сдержанными и явно предпочитали добротные одежды без всяких излишеств в отличие от своих благодушных, открытых, ярких соседей – южан.

В день маленькая кавалькада покрывала несколько миль, проезжая деревушки, маленькие городки, минуя мощные цитадели замков. Дворф и варвар вели себя сдержанно, а Дорган как всегда держался в тени. Мужчины откровенно заскучали, когда на узкой лесной дороге, на них не напали разбойники. В какой-то момент, ехавший впереди Дорган, начал замедлять ход, придерживая своего коня, пока не остановил его совсем. Он повернулся к Боргу, сделав какой-то знак. Борг кивнул и Дорган, соскользнув с седла, бесшумно скрылся в кустах, а Борг перехватил повод его коня. То, что кавалькада ведет за собой свободную лошадь, не должно было вызвать подозрения, потому что любой путешественник, отправляясь в дальний путь, имел заводную лошадь, если конечно, мог себе это позволить. Проехав немного вперед, они наткнулись на завал. Поперек дороги лежало дерево мешая своей пышной кроной всадникам сразу преодолеть это препятствие, вынуждая их спешиться, чтобы расчистить себе путь.

Вдруг Борг кубарем скатился с лошади и спрятался под ней, а у ее копыт, вонзилась, дрожа оперением, пущенная кем-то стрела. Харальд, напротив, не торопился покидать седло, а крутясь на своем коне на одном месте, оглядывая придорожные заросли, поудобнее перехватил рукоять своего молота. Ивэ, взяла повод Никиной лошади и отъехала вместе с ней назад. Из кустов с воплями и дикими криками повскакивали косматые, здоровые мужики с дубинками и мечами. И тут началась потеха. Оказалось, мечами нападавшие владеть не умеют, а их дубинки несколькими ударами если не переломал, то выбил из рук, Харальд. Но больше всего их напугал, с рыком выскочивший из-под лошади Борг, принявшийся с остервенением лупить их секирой по ногам. Они неловко подпрыгивали и неуклюже отскакивали от вонзавшейся у самых носок их сапог секиры, выпучив от усердия и страха глаза, со взмокшими красными лицами. Харальд пинками сбивал горе-разбойников в кучу, все время норовивших улизнуть от своей бывшей жертвы в кусты, не желая марать об это отребье руки. Доргана не было видно, но то, что стрелок на дереве, так неудачно пустивший стрелу в Борга, больше не давал о себе знать, было его рук делом. Он вышел на поляну, когда уже измученные разбойники не знали куда деваться от двух воинов – великан и коротышка вусмерть загонявшие их.

Ивэ, придерживая лошадь Ники, вовсю веселилась, наблюдая как ее мужчины,уставшие от примерного поведения развлекаются. Она не отказала и себе в удовольствии, пнув в лицо подлетевшего к ней разбойника, решившего, что мимо испуганных женщин он легко сможет прорваться и спастись, прихватив с собой их и лошадей. Но не тут-то было. Едва он схватил под уздцы лошадь Ивэ, как получил в лицо сильный удар сапогом, сломавший ему нос. Осев на траву, прижимая ладони к лицу, он гундосо поносил Ивэ на чем свет стоит, но стоило ей глянуть в его сторону, как он тут же умолк, предпочитая не связываться с рыжей чертовкой – себе дороже. Словом, ребята озорничали, стараясь как можно сильнее напугать незадачливых разбойников. Совсем обессилевших грабителей связали и обобрали до нитки, взяв все, что при них оказалось, чтобы потом пожертвовать это барахло, первому попавшемуся деревенскому храму. Боргу и Харальду достались лишь вспоминание об этом приключении, которое еще долго поднимало им настроение.

На третий день, после случившегося ограбления, они остановились в придорожной гостинице, что находилась в большой крепкой деревне. Дорога к ней шла мимо полей с высокой колосящейся рожью, что доходила всадникам до колена. Гостиница, как и трактир при ней, оказалась приличной и путники решили, что отдохнут здесь. Как всегда Харальд, в сравнении с малорослым дворфом, вызвал у посетителей интерес, однако, никто их не задирал и не цеплялся. Дорган, верный своей привычке, через какое-то время зашел вслед за ними, пристроившись немного в стороне. Подошел трактирщик, поинтересовался, что добрые господа желают на ужин и выслушав их, удалился на кухню. Вскоре он вернулся с миской овощного рагу, тушеной бараньей ногой и кувшином вина.

– Куда вы направляетесь, добрые господа? – спросил он, ставя все это перед ними на стол.

– В Олдс, – прогудел дворф. – А тебе что до этого, приятель?

– Ничего такого, добрый господин, – быстро ответил трактирщик, не поднимая на них глаз, – кроме того, что в Олдс от нашей деревни ведут два пути. Один, короткий и это лесная дорога. У нас здесь разбойников нет и никто, хвала святой Деве Олдской, не безобразничает. Другой путь идет по проторенной дороге, зато он более длинный.

– И по какой из них нам следовать по твоему? – спросил Борг, подозрительно.

– У проторенной дороги стоят трактиры и ночь не застанет вас под открытым небом, но зато какой вам придется делать крюк. А коли поедете по короткой лесной, ночевать придется там, где застанет первая вечерняя звезда.

– А, ты то чего так переживаешь за нас? Ну и заночуем под кустом, тебе-то какое дело до этого? – с усилившимся подозрением, допытывался дворф.

– Никакого, добрый господин, – покачал головой трактирщик, – кроме того, что вы, коли захотите, можете переночевать у меня, а завтра поутру двинетесь по короткой дороге в Олдс.

– Ну, ну… – проворчал дворф, провожая трактирщика пристальным неприязненным взглядом.

После ужина, посовещавшись, путники решили добираться до города, кратчайшим путем и проведя ночь в гостинице, на рассвете двинулись в путь.

Тропа, по которой они ехали, оказалась довольно широкой, но заросшей и мало хоженой. Ника подозревала, что мужчины выбрали выбрали этот путь, надеясь опять пережить приключение, жаждя драк и боя. Темная стена леса неожиданно расступилась, открывая светлую березовую рощу. Дорган остановился, не въезжая в нее, и спрыгнув с коня, встал на тропе, сжимая поводья, настороженно оглядываясь вокруг. Остальные, привыкшие полагаться на чутье эльфа, тоже остановились, ожидая, когда он даст знак двигаться дальше. Вокруг стояла тишина. Над ними шелестела листва берез, колышущая ветром, да перекликались птицы. Роща вся светилась, пронизанная солнечными лучами. Более умиротворенного места Ника никогда не встречала. Однако Борг положил руку на свою секиру, Харальд вытащил из-за спины молот и положил его поперек седла, а Ивэ сняла с плеча лук. Кони тревожно переступали на месте. Дорган продолжал стоять, не двигаясь, пока к ним, на тропу, не вышел юноша. Ника не верила своим глазам, он словно бы появился из ниоткуда: в этой светлой, прозрачной роще, спрятаться-то было негде. Сам юноша тоже вызывал противоречивые чувства. При своей юной красоте и гибкости, он двигался с неторопливостью давно пожившего человека, а взгляд его светлых глаз был пронизывающим и тяжелым.

– Что ты делаешь на Поверхности, дроу? – холодно и неприветливо спросил юноша. – Зачем пришел в наш лес?

– Вы, лесные эльфы, меня не интересуете, – с неожиданной враждебностью ответил Дорган. – Мой путь лежит в Олдс.

– Мы не пропустим тебя. Мы не можем позволить дроу ходить по нашим владениям. Люди и дворф могут пройти. Ты нет.

– Откуда вы узнали обо мне? – спросил Дорган откидывая с лица капюшон.

– Ты пел в Иссельрине, – коротко ответил светлый эльф.

Он стоял перед Дорганом, и так же как он, вскинув голову, глядел на него с высокомерием и вызовом. Ника будто видела перед собой оригинал и его негативный отпечаток: белокожий юноша с длинными темными волосами в светло зеленых одеждах, перед темнокожим, светловолосым Дорганом в темных одеждах, поразительно похожий на него.

– Вы подговорили трактирщика подсказать нам этот путь? Так это ловушка. Вы заманили меня сюда.

– Слуга паучихи не может смотреть на солнце. Мы не потерпим дроу на Поверхности.

– Не первый день, год и век я хожу по Поверхности, так почему сейчас вы выказываете свою нетерпимость. Вы уже должны знать, что я давно не живу по законам Ллос.

– Смертные могут пройти. Ты нет, – повторил лесной эльф.

– Подождите, – Ника сползла с лошади и встала рядом с дроу. – Он мой проводник. Вы не можете его задерживать, потому что, он ведет меня с разрешения самой Леллии.

Из складок юбки она достала веточку цветущей яблони, протянув ее светлому эльфу. Цветы яблони не не только не увяли, но даже не помялись. Борг, Харальд и Ивэ переглянулись. Дорган невозмутимо смотрел на веточку в руке Ники. Светлый эльф бережно, с благоговением принял яблоневую веточку в ладони и внимательно посмотрел на Нику.

– Ты не эльф, хотя выглядишь как эльфийка.

– Так получилось, – пожала плечами Ника.

Эльф продолжал вглядываться в нее.

– Как твое имя?

– Ника.

– Что означает победа? – вдруг спросил эльф.

– Да, – кивнула удивленная Ника.

Какое-то время эльф продолжал смотреть на нее.

– Это правда, что ты жена дроу?

– Да

– Почему?

– Он спас меня

– Как и герцога от наваждения лунных эльфов?

– Да

Лесной эльф задумался потом, глядя на Нику, жестко произнес:

– Я пропущу вас через наш лес. Идите. Но ты Ника – Победа знай, что дроу никогда и никому не помогают бескорыстно. Они не ведают любви и привязанности – это против их природы. Они расчетливы и искусны в плетении интриг, таких тонких и замысловатых, что ты не сразу понимаешь, что попал в паутину их лжи. Они играют чувствами других, потому что для них это всего лишь игра, но они терпеливы и способны долго ждать своего часа, ибо они бессмертны. В этом мире все является лишь орудием для достижения их целей. Я пропущу тебя, Ника, ради Леллии, но мой долг предупредить тебя о твоем проводнике. Он действует по какому-то своему расчету, и если спас тебя, как ты говоришь, то значит в дальнейшем это обернется для него выгодой, а для тебя бедой. Идите… – и светлый эльф отступил, пропуская себя путников, но когда мимо него прошла Ника, шепнул ей:

– Берегись дроу

– Когда это ты встретилась с Леллией? – поравнявшись с Никой, спросил Дорган, придерживая своего коня.

– На рассвете, у той реки где мы впервые встретились с твоими друзьями.

– Зачем она это сделала? – нахмурился Дорган.

– Видимо, хотела посмотреть на кого ты ее променял

Но Дорган шутки не поддержал.

– То, что ты услышала от лесного эльфа… – проговорил он, глядя перед собой. – Словом, я ни в чем не хочу разубеждать тебя. Мне не в чем оправдываться. Решать тебе самой.

Ударив пятками в бока коня, он ускакал вперед, а через какое-то время с ней поравнялась Ивэ.

– О чем вы говорили с Леллией? – требовательно спросила она.

Нике потребовалось время, что бы прийти в себя от ее напора и пока она подбирала слова, Ивэ сама ответила на свой вопрос.

– Вы говорили обо мне.

– Ну…

– Можешь сколько угодно отпираться. Мне-то известно истинное положение вещей. Леллия до сих пор не может простить мне Доргана, который в свое время предпочел меня ей.

– То есть, вы были любовниками?

– Мы не стали ими только потому, что я сама этого не захотела, – и глянув на Нику, посоветовала: – Забудь, что я тебе только что сказала.

Вот и разберись во всем этом!

В Олдс они въехали в вечерних сумерках, заплатив положенные пени. Лабиринты узких улочек уже были погружены во тьму, фонари зажигались лишь на ратушной площади, для вонючих же лабиринтов улиц, они считались роскошью. В вечерней тьме навстречу путникам, попадались редкие прохожие, торопящиеся быстрей попасть домой. Никто не хотел рисковать ни своей жизнью, ни кошельком. Припозднившиеся путники разминулись с городским дозором, промаршировавшим мимо где-то в стороне, стуча кованными сапогами о мостовую и гремя доспехами. Под копытами лошадей зачавкало, когда они свернули в какой-то вонючий переулок, но было так темно, что ни кто из них не видел по чему такому они передвигаются. Нике не хотелось перенастраивать зрение. У ног лошади прошмыгнула жирная крыса и она всхрапнула, недовольно мотнув головой. Ника едва угадывала силуэт, ехавшей впереди Ивэ. На верхнем выступающем этаже, со стуком открылись ставни и перед самой мордой лошади Борга, выплеснулись помои, кажется попав и на него. Дворф разразился проклятиями, что звучали пугающе в темноте тесной улочки, но жителей ее этим было не удивить. По ночам им приходилось слышать и не такое. Ставни на верху захлопнулись и в их прорези в виде сердечка, потух свет ночника.

За поворотом показались тусклый фонарь, освещавший вывеску трактира. Из ее распахнутых дверей лился свет, возбужденные выкрики подвыпивших гуляк и запахи горелого мяса, что смешивались с вонью огромной стоячей лужи, раскинувшейся возле самого порога заведения. Путники заехали под каменную арку двора, где у них принял лошадей заспанный мальчишка и побрели в трактир минуя лужу. Харальд форсировал ее огромными шагами. Боргу было уже все равно, он и так был в помоях, поэтому, кляня этот вонючий город с его лужами на все корки, он пошел прямиком через нее, чуть не увязнув в зловонной густой жиже. Ивэ, примерившись, грациозно перепрыгнула ее там, где она была уже, а стоячая вода мельче. А Ника пошла держась стены дома, по протоптанной дорожке, что вела в обход ее, подняв юбки повыше и прижимая их к ногам. Дорган шел следом, придерживая ее за локоть. Харальд, Борг и Ивэ уже скрылись в освещенном проеме распахнутой двери, над которой скрипела качающаяся на цепи, вывеска. И хоть краска на ней облупилась еще можно было различить какую-то непонятную лохматую фигуру, держащую нечто колючее, от чего, видимо страдая, она разевала рот или пасть, а под ней готическими буквами было намалевано “Звезда и лев”.

Переступив порог Ника, перехватила взгляды, которые притихшие посетители бросали на вошедших. На варвара смотрели с открытым восхищением и опаской, на Борга с отвращением, украдкой зажимая носы и отворачиваясь, когда он проходил мимо. Его башмаки и штаны были вымочены в луже, а камзол и шлем заляпаны помоями, но никто не рисковал высказывать вслух или как-то показывать своего недовольства. При виде Ивэ и Ники здешняя публика оживилась, но ожидаемых скабрезностей и сальных шуточек в их сторону не последовало. Мощного Харальда и злющего Борга было достаточно, чтобы поубавить плотоядный пыл подвыпивших мужчин, а появление третьего, закутанного в глухой плащ с надвинутым на лицо капюшоном, заставило некоторых поспешно покинуть это питейное заведение. Немалый опыт жителей трущоб, подсказывал, что лучше держаться в стороне от того, кто старается быть не узнанным и невидимым. Гостей с поклоном встретил хозяин трактира. Болезненно худой, с сухой, как пергамент, кожей, словно жадность и вечное недоверие, как бы его кто не надул, иссушили не только душу, но и само тело трактирщика. Он одним махом, не считая, сгреб монеты, что кинул ему Харальд.

– Что у тебя есть приличное на ужин, от чего кишки не свернет на сторону? – спросил его варвар.

– Рагу, добрый господин, – снова склонился в подобострастном поклоне хозяин.

– И из какой же тухлятины оно состряпано? – недоверчиво скривился Харальд.

– Из крольчатины, добрый господин. Никто из моих завсегдатаев никогда не жаловался на стряпню Бома Трактирщика. Хоть у кого спросите.

– Ладно, – сдался Харальд. – Так и быть попробуем твою стряпню, но прежде отведи нас в комнату за которую мы заплатили, и к той бочке которую ты наполнишь горячей водой. Нам нужно помыться.

– Но… – маленькие темные глазки Бома трактирщика забегали. – За это полагается заплатить…

– Ты, что же думаешь, крысиный недоносок, что мы отвалили тебе столько монет за твои помои, которыми ты нас собрался потчевать? – надвинулся на него Борг.

– Следуйте за мной, – поспешно отступил он него Бом Трактирщик, в облике которого и впрямь было что-то крысиное.

– Это лучшая комната, – с гордостью произнес он, открывая дверь в грязную конуру с парой засаленных, прохудившихся тюфяков, валявшихся прямо на полу.

В углу стояла неровно сбитая из темных досок бадья, то ли для помоев, то ли для умывания. Поставив фонарь на пол, трактирщик, пообещал, что сразу же как принесет им ужин, примется греть воду, с тем и удалился.

Борг заявив, что не доверяет этому мошеннику, утопал за ним, а Ивэ поспешила открыть ставни. Ника не стала дожидаться ужина, а попив воды из фляги, завернулась в плащ, легла на один из тюфяков и тут же заснула. Зато утром она проснулась раньше всех, разбуженная храпом Харальда, растянувшегося у порога возле двери. На втором тюфяке, свернулась калачиком Ивэ. Между нею и Никой, завернувшись в плащ, свистя и сопя в густую бороду, спал дворф. Прислонившись к стене, возле окна, сидел, закрыв глаза, Дорган. Утреннее солнце робко пробивалось через щель неплотно прикрытой ставни и при его рассеянном свете, комната казалась еще более убогой. Когда Нике надоело разглядывать подтеки на стене и свисавшие с потрескавшихся балок потолка клочья пыльной паутины, она сев на тюфяке, сняла платок, потуже замотав косу, снова укутала им голову и посмотрела на Доргана. Он не спал, наблюдая за нею. Встретившись с Никой взглядом, эльф сделал ей знак подняться и идти за ним и сам бесшумно двинулся к двери. Перешагнув, через вольно раскинувшегося на полу, Харальда, Ника выскользнула в придерживаемую Дорганом дверь.

Трактир в этот утренний час был пуст, лишь из кухни раздавался грохот котлов и сковородок. Но все равно, прежде чем спуститься вниз и занять стол, Дорган, опустил на лицо капюшон, а Ника, не дожидаясь появления Бома Трактирщика прошла на кухню. Хозяйничавший там поваренок, быстро поджарил яичницу, принес холодное мясо и подогрел на плите медовый взвар. Он помог Нике донести сковородку со шкворчащей яичницей до их стола и почуяв потянувший из кухни запах гари, быстро убежал.

– Я узнал где живет архивариус Криспин. Как только ты поешь, мы отправимся к нему.

– Когда ты успел ?

Дорган ограничился усмешкой, подцепив ножом кусок яичницы. Позавтракав, они отправились к архивариусу Криспину.

Эльф шел быстро со склоненной головой так, чтобы его лица не было видно из-под капюшона. Ника едва поспевала за ним, обходя вонючие лужи и ручьи, текущие вдоль улицы. Один раз им чуть не пришлось залезть в такой ручей, чтобы пропустить мимо зеленщика который, громко зевая, толкал перед собой тележку с луком и свеклой. Прижавшись плечом стене и низко опустив голову, Дорган походил на отрешенного, погруженного в молитву, монаха. Улочка вывела их на небольшую, круглую площадь, выложенную разномастным булыжником. Посреди нее возвышалась каменная чаша фонтанчика, давно пересохшего, забитого землей и покрытого зеленым мхом. Дорган остановился, держась в тени стен.

– Посмотри налево. Видишь дом с балками покрашенными в синий цвет?

– Тот, напротив которого вывеска с башмаком?

– Да. В этом доме живет архивариус. Иди. Я буду ждать тебя здесь.

Собравшаяся, было идти, Ника остановилась.

– Но… я не знаю сколько пробуду у него.

– Я буду ждать столько, сколько потребуется.

– Зачем? Тут же совсем недалеко: от фонтана по прямой. Я правда не заблужусь.

Дорган поднял голову и по упрямо сжатым губам дроу, Ника поняла, что уговаривать его было бесполезно.

– Иди – велел он, поспешив опустить голову.

Проходившая мимо матрона с полной корзинкой свежих яиц, с любопытством покосилась на них. Ника не стала больше настаивать, оставив Доргана, она направилась через пустую площадь к дому с синими балками.

Тяжелым медным кольцом, она несколько раз стукнула в дверь, тоже выкрашенную в синий цвет. За нею никто не подавал признаков жизни. Прежде чем постучать еще, Ника посмотрела в ту сторону, где начинались, отходя от площади четыре улочки. В начале одной из них, в тени домов, замерла фигура, закутанная в плащ.

– Кто беспокоит меня в такой ранний час? – раздался над ней дребезжащий старческий голос, когда Ника уже отбила о медное кольцо всю руку, барабаня им в дверь.

Подняв голову, она разглядела в круглое смотровое оконце над дверным проемом, бледное морщинистое лицо. Это лицо тоже разглядывало ее.

– А! – обрадованно воскликнуло оно. – Так это кухарка!

Ника обернулась. Улица за ней оставалась такой же пустынной и никого, кто бы походил на кухарку на ней не было. Но вот заскрежетал, отодвигаемый засов и, дверь, скрипнув, отворилась.