Текст книги "Жена Дроу (Увидеть Мензоберранзан и умереть) (СИ)"
Автор книги: Ирина Баздырева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 51 страниц)
– Кажется, я поняла тебя, девочка, – произнесла она.
– М-да? – лениво удивилась Ника, еще ощущая горечь кофе во рту и жмурясь от удовольствия, засунула руки в карманы бермудов, удобнее устроившись на скамье, почти сползая с нее.
– Ты боишься полюбить, потому что, отдав свое сердце Доргану, ты не сможешь уйти от него, что бы вернуться в свой, такой странный, мир. Я права?
– Может быть.
– Мне жаль, что ты готова сделать его и себя несчастной. Не будешь ли ты горько жалеть об этом?
– Да, не могу я сейчас ни о чем таком жалеть! Послушайте, леди, а вам самой не хочется узнать, что такое гамбургер или биг-мак или мартини со льдом.
Рассмеявшись, леди Леллия покачала головой.
– Пить очень, очень вредно и я не горю желанием увидеть твой мир. К тому же тебе пора возвращаться. Дорган будет беспокоиться. Но… ты мне понравилась. Ты честна и знаешь, чего хочешь. Я желаю сделать тебе небольшой подарок, если ты не возражаешь.
– Не возражаю.
– Тогда прими вот это, – красавица протянула Нике веточку яблони, которую до того, вертела в длинных пальцах. – Пусть она напоминает тебе о нашей встрече.
Ника потянулась к веточке, что бы взять ее и едва прикоснулась к ней, как все исчезло. Она стояла на глинистом берегу мутной реки и смотрела, как к ней торопливо шагает Дорган.
– Почему ты не откликаешься? Я звал тебя… Что это?
– Что? – Ника посмотрела на веточку яблони. – А… Я сорвала… где-то…
– Яблони уже давно отцвели, – ровно проговорил Дорган, пристально глядя Нике в лицо.
– Правда?
Внимательно оглядевшись вокруг, Дорган потянул носом воздух.
– Странно… как будто пахнет розами…
– Действительно: странно, – поддакнула Ника. Ей не хотелось говорить о Леллии. Тем более Доргану. Не сейчас.
Он как-то странно посмотрел на нее.
– Ничего не хочешь мне сказать? – и когда Ника покачала головой, заметил: – Похоже на чары, но я не уверен… Может это отголосок далекого волшебства.
Ника спрятала подарок Леллии в складках юбки, грустя о том, что яблоневый цветок скоро увянет и опадет.
Когда они вернулись на стоянку костерок уже полыхал вовсю. Кряхтя, ворочался под своим плащом Борг. Сбросив его с себя с трудом поднявшись, он оглушительно с подвыванием, зевнул. Харальд, не озабоченный соображениями приличия, стоя у дерева, спиной к костру, справлял нужду. Ивэ, склонившись над костерком, разогревала поджаренное вчера мясо кабана. Перебрасываясь односложными замечаниями, они позавтракали, затоптали костерок и двинулись в путь.
Дорган и Ивэ, чей шаг был легок и быстр, ушли вперед. Борг и Харальд шагали за ними. Позади всех тащилась Ника. Сперва, она с интересом прислушивалась к разговору шурина и зятя, зубоскалящих и подшучивающих друг над другом. Причем коротышка дворф, что бы не отставать от огромного варвара, в перевалку, торопливо топал по дороге, нещадно пыля и Ника вынуждена была, еще немного поотстать. То и дело до нее доносился звонкий смех Ивэ, и слушая его, Ника старалась убедить себя в том, что эльф и Ивэ, в конце концов, давно не виделись и имеют право пообщаться, а заметив, что не раз и не два Дорган оборачивался к ней, немного успокоилась. Мысли упорно возвращались к ее странной утренней встрече с прекрасной эльфийкой Лэллией. Поразмыслив над этим, Ника поняла, что Лэллия появилась перед ней не столько для того, что бы посмотреть на нее, Нику, сколько для того, что бы показать себя. И ее любопытство, любопытство отвергнутой женщины было понятно, как и намек на то, что она, Ника, не достойна любви Доргана, любви, которого добивались две незаурядные женщины: Лэллия и Ивэ. Но одна отступилась от него из-за того, что ей дали понять, что она нелюбима. Другая же, попросту испугалась, отступив сама. Все это понятно. Но вся штука в том, что свою любовь дроу отдал той, которой она была не нужна. И еще большее гадство было в том, что она готова, не моргнув глазом, причинить боль эльфу, хотя вовсе не желает этого. Меньше всего на свете она хотела видеть его несчастным, но его любовь связывала ее по рукам и ногам. Те собственнические чувства, что она питала к нему, Ника любовью не считала. Господи! Какая любовь, если не далее как этим утром, она была готова продать Доргана за сигарету и чашку кофе. В сущности, кто такой Дорган? Монстр. Кожа темная, волосы белые. И она ведь не виновата, что он выбрал ее. Но, расставание, дастся ему во сто крат тяжелее, чем ей. Конечно, с ним ей надежно, легко и хорошо, но обманывает ли это его, ее, уж точно, нет.
Вскинув на плечо, свой тяжелый молот, Харальд вдруг шагнул с дороги в сторону и скрылся в кустах. Дворф оглянувшись на Нику, замедлил шаг, поравнявшись с ней.
– Харальд решил поохотиться. И то, пусть поразвлечется.
– А он не потеряется? – беспокойно оглянулась Ника на придорожные кусты.
– Не, – мотнул головой дворф. – От Ивэ он ни за что не потеряется.
И тут до них донесся звонкий, чуть игривый, смех самой Ивэ. Дворф покосился на Нику.
– Не сердись на девочку. Она соскучилась по эльфу и то сказать, не больно-то приятно видеть, что кто-то другой сделал то, что самой было не под силу. Вот она и дергается немного.
– О чем вы?
– А, то ты не поняла, о чем я тебе толкую, – фыркнул дворф. – Эх, язык мой неповоротливый, что лопата гнома. Ну, не могу я витиевато и гладко изъясняться. Не по мне такие деликатничанья. Любовь у вас сладкая! Вот что! Когда-то по сравнению с Дорганом и дохлая рыба выглядела чувственной и страстной. Вот, лопни мои глаза, чтоб раньше он поглядел на женские прелести хотя бы в половину так, как сейчас смотрит на тебя. Дай ему волю – сожрал бы тебя, не сходя с места.
Ника остановилась, недоверчиво глядя на дворфа.
– Шутите? Вы ведь разыгрываете меня, да?
Дворф то же остановился, отвечая ей таким же недоверчивым взглядом.
– Уж не хочешь ли ты мне втолковать обратное? – прищурился он.
– Погодите – подняла руку Ника – Может, я не поняла о чем речь? Если мы говорим о темпераменте Доргана, то он сразу предъявил на меня свои права.
– Хочешь сказать, что он сразу же начал приставать к тебе и лапать? – безо всяких экивоков высказался прямолинейный Борг.
“И не только…” – подумала Ника, покраснев.
– Ну и дела! – поразившись, покачал головой дворф и двинулся дальше.
К полудню, они устроились на привал и пообедали зажаренными на вертеле куропатками, которых добыл Харальд и которых, Ника замучилась ощипывать. А вот у Ивэ это получалось быстро и ловко. Борг развел костер, а Дорган ушел “рыскать” по округе. Когда куропатки, насажанные на вертел, истекали соком над огнем, Ника украдкой достала подарок Лэлии. Цветок яблони не только не завял, но даже не поник, не потерял ни одного лепестка, и выглядел так, будто был только что сорван. К концу привала Ника пошла к ручью, вымыть жирные руки и умыться. Возвращаясь, она услышала слова Борга, выговаривавшего Ивэ:
– Что ты кипятишься? Мы только успели узнать ее, а ты уже невзлюбила бедняжку. Не доверяешь выбору Доргана?
Так Ивэ стала еще одной Никиной проблемой. И что ей теперь с этим делать? Ждать когда Ивэ перебесится, или постараться сдружиться с ней?
Все остальное время пути, Ивэ продолжала удерживать возле себя Доргана. И Ника ощутила себя страшно одинокой, покинутой всеми и никому ненужной. Она привыкла, что Дорган всегда был возле нее и, теперь, тащась по дороге позади его друзей, чувствовала себя лишней. К вечеру и до мужчин стало доходить, что Ивэ сознательно не впускает в их сплоченный круг Нику. Но больше всего они сочувствовали Доргану, разрывавшемуся между ними обеими. Он не хотел обидеть и ни в чем ущемить Ивэ, давая понять, что она по-прежнему дорога ему и, в то же время, ему хотелось быть возле Ники.
– Устала? – спросил ее Харальд, отстав от дворфа и поравнявшись с ней.
– Мы, правда, вечером будем в деревне?
– Должны быть – неопределенно ответил варвар, искоса наблюдая за ней.
Ника итак порядком раздраженная вдруг рассердилась.
– Знаете, Харальд Белый волк, вовсе не обязательно составлять мне компанию и развлекать меня…
– Я – один, ты – одна, вот я и подумал…
– Спасибо, что подумали
– Почему ты сердишься? – видимо варвара не просто было вывести из себя. – Ты идешь позади всех… Отстаешь… Дорган нервничает… Ну вот мы и приглядываем за тобой. Ты жена Доргана, а стало быть, одна из нас и к тому же не воин. Вот Ивэ – воин. Мечом орудует не хуже меня, из лука бьет без промаха, но я и то волнуюсь, когда она остается одна одинешенька.
– Ладно, я не воин и не умею размахивать мечом, но все же не стоит беспокоиться обо мне. Без обид только. Хорошо?
– Ты стала одной из нас, и, стало быть, мы уже беспокоимся о тебе – знай это – твердил свое варвар.
Ника смирилась, и они так и шагали молча, больше не говоря, друг другу ни слова. К вечеру погода испортилась. Набежали тучи, и маленький разношерстный отряд медленно тащился по безлюдной дороге под мелким сеющим дождем. Теперь в сгущающихся сумерках, впереди вышагивал огромный мужчина, за ним легким шагом следовала женщина, накинув на медные кудри капюшон плаща. Чуть приотстав но, сохраняя одну и ту же дистанцию, вперевалку шел невысокий крепыш, чья борода свисала мокрыми прядями. За ним то, отставая, то, спохватываясь и догоняя, тащилась еще одна женщина, устало, кутаясь в плащ. Настроение Ники, а это была она, ухудшилось, и все вокруг способствовало этому: и низкое, темное небо, нависавшее над ними, словно пещерный свод и мрачная стена чернеющего леса, обступившего дорогу плотной стеной и раскисшая дорога которой не было конца. Ника замерзла, в сапожках хлюпала вода, ее знобило и хотелось горячей пищи. Но самое скверное было в том, что ей было, безумно жаль себя и в своих несчастьях она винила всех, в том числе и Доргана, но больше, от чего-то Ивэ. Это было очень опасное состояние, когда замороченный собственными измышлениями человек, вдруг срывается на ничего не подозревающих и ни в чем не виноватых перед ним людей. Тогда, хлюпая носом, Ника принялась вспоминать, приятное. Но кроме батончика “Марс”, назойливо маячившего перед глазами, у нее ничего не получалось, а в животе постоянно урчало. Тогда она вспомнила прозрачную воду лазурного моря и горячий песок анапского пляжа и как она пальцами ног зарывается в него, натыкаясь на рифленый бок ракушки рапана. И набегающую волну к которой с визгом кидаешься навстречу, и дно, которое видно через маску, когда ныряешь под воду и ползающих по нему крабов, кажущихся так близко, только руку протяни. И то, как изнываешь под южным солнцем, раскалившим песок, а темные очки сползают с мокрого от пота носа, а после в вечерней прохладе кожа отдает свой жар, и… она налетает на широкую спину, остановившегося дворфа. Из-за деревьев к ним вышел Дорган в глухо запахнутом плаще и низко надвинутом капюшоне.
– Через четверть часа выйдем к деревне, – объявил он.
– Ну и что! – проворчал дворф эльфу. – К Харальду опять прицепятся и все кончится обязательной потасовкой и нам все равно придется покинуть ее. Лучше уж сразу заночевать в лесу под открытым небом.
– Тогда Харальду придется воздержаться от своего желания лишний раз помахать кулаками, – отрезал Дорган.
– Ты же знаешь, что это невозможно, – недовольно заметила Ивэ, обернувшись к нему. – Один его вид действует на местных вызывающе.
– И все же сегодня мы будем ночевать под крышей, – тихо, но непреклонно сказал Дорган и, повернувшись, двинулся вперед.
– Ладно, дружище, постараюсь быть скромником, что молоденькая послушница, – пообещал ему в спину, Харальд.
– Это, ты-то? – хмыкнула Ивэ и бросив взгляд на Нику добавила: – Ничего бы не случилось, если бы мы заночевали в лесу. Не в первой.
Мужчины промолчали, а Ника чихнула, тихо радуясь предстоящему теплу и горячему ужину. Как и сказал Дорган, через полчаса они вошли в деревню, встретившую их разноголосым лаем собак. Сквозь плотно закрытые ставни просачивались огни, и только открытая дверь деревенской таверны была гостеприимно распахнута, приглашая всех желающих в свое душное нутро. Над дверью, скрипя, раскачивался на ржавой цепи фонарь, мигая трепещущим на ветру пламенем. Усталые, продрогшие путники, гурьбой ввалились в уют человеческого жилья. Весело полыхал в открытом очаге огонь. В теплом, спертом воздухе пахло перебродившем элем и жареным мясом.
Не обращая внимания на компанию местной молодежи, как на грех подгулявшей в этот скучный дождливый вечер, путники молча расселись вокруг пустующего стола, что находился возле самой двери, но промокшие и голодные они не были привередливы, тепло очага доставало и до них. Разговоры и смех смолкли, местные приглядывались к поздним гостям, потихоньку приободряясь в предвкушении потехи. Что такое два путника, один из которых старик. Две бабы, кажется молодые и прехорошенькие, были не в счет. Хозяин таверны принес им подогретый ужин: начиненные свиные колбаски да печеную чечевицу, выставил на стол кувшин с элем. Ника беспокойно смотрела на дверь, не понимая, куда делся Дорган.
– Ешь, – дернула ее за рукав Ивэ. – И не глазей по сторонам.
– А, Дорган?
– Он придет. И надвинь капюшон пониже.
Харальд и Борг ели молча, не замечая того назойливого внимания, которое проявляла к ним кампания деревенских. Эти парни, сидевшие за одним столом, были все как на подбор здоровяками с широкими плечами и натруженными сильными руками. Их грубые, продубленные ветром и солнцем, лица украшали косматые выцветшие бороды. На коленях одного из них сидела пышнотелая бабенка, которую кавалер то похлопывал по роскошному заду, то пощипывал, от чего она, то и дело взвизгивала, заливаясь смехом. Трактирщик, обслужив вновь прибывших гостей и получив с них, более чем щедрую, плату, глянул на своих завсегдатаев и заметно расстроился, почувствовав, что без потасовки, сегодня, вряд ли обойдется. Видно же, как чешутся у парней кулаки помериться силой с варваром. Появление нового гостя, отвлекло отнюдь не благодушное внимание праздной компании от ужинавших путников.
О вошедшем ничего толком нельзя было сказать поскольку он был укутан в длинный плащ, а капюшон надвинут так низко, что не было никакой возможности разглядеть его лица. Поприветствовав сидящих кивком, он прошел к столу на котором трактирщик расставлял глиняные кружки, недовольно поглядывая на деревенских. Не снимая перчаток, посетитель кинул ему монету и получил свою порцию мяса и пива. Приглядевшись к нему, деревенские гуляки, каждый для себя решил, что другие как хотят, но лично он с этим незнакомцем связываться не будет. И внимание их снова переключилось на двух мужчин, чья участь была ими уже предрешена. По мнению деревенских, их следовало проучить хотя бы за то, что их бабы оказались куда как краше. Парень, на коленях которого вольготно восседала бабенка, ущипнув ее как следует за грудь и, шлепнув по необъятному заду, столкнул ее с колен и не обращая внимания на ее возмущенный поросячий визг и ругань, поднялся со скамьи. Пошатываясь, то ли от выпитого, то ли от того, что бабенка отсидела ему ноги, он подошел к столу за которым по семейному чинно ужинали четверо путников. Остановившись напротив Ники, он принялся разглядывать ее и Ивэ. От его неприкрытого настойчивого внимания у Ники уже кусок не лез в горло. А вот Ивэ совсем не смущали его нахальные сальные взгляды, и она продолжала спокойно разделываться со своим ужином. Что касается Харальда и Борга, то они попросту не замечали деревенщину.
– Ты, рыжая, мне нравишься, – сделал свой выбор парень, рыгнув.
Ивэ смерила его полным отвращения взглядом, а Ника еще ниже склонилась над своей миской.
– От тебя крошка, я бы тоже не отказался, – не оставил и ее без своего внимания деревенский дон Жуан, видимо, почуяв ее испуг и нерешительность.
– Эй, здоровяк, какую из них уступишь мне? – вступил он в переговоры с Харальдом.
– Никакую – коротко ответил тот, раздирая зубами колбасу.
– Э-э… – уже не так воинственно промычал парень, как следует разглядев стать северянина, но отступиться на глазах односельчан уже не мог.
– Не жирно ли тебе одному иметь двух красоток сразу?
– В самый раз, – отрезал варвар и счел нужным предупредить – Проваливай, парень, нет у меня охоты с тобой зубоскалить.
– Ты пользуешься нашим гостеприимством, так плати за него?
– Я уже заплатил за постой сполна. Можешь спросить у хозяина этой дыры.
– Ты заплатил за похлебку и за то, что бы тебе на голову этой ночью не капало. А о том, что бы тебе спокойно спалось и о том, что бы целым и невредимым покинуть нашу деревню, ты не подумал?
– Никогда не слыхивал, сколько брожу по земле, что бы за это требовали платы.
– Так то где, а то у нас, – глубокомысленно изрек парень и схватил Нику за руку. – Пошли-ка со мной, красотка.
Ника тут же вцепилась в край стола, а Борг легонько оттолкнул от нее парня. Но и этого хватило, чтобы тот, не удержавшись на ногах, попятился и споткнувшись о стоящую позади него скамью с размаху перекувырнулся через нее. В полной напряженной тишине нервно хихикнула Ника. И тут же все взорвалось бушующим накалом страстей и эмоций. Четверо местных вскочили со своих мест с грохотом опрокидывая скамью, снова роняя деревенскую красотку и ринулись на обидчиков своего друга. В свою очередь, Харальд и Борг выступили вперед, закрывая путь к сидящим за столом женщинам, перед этим аккуратно прислонив к скамье свое оружие: секиру и молот. Деревенские вдруг замешкались, позади неловко рухнул их товарищ, очевидно перебравший эля. Но Ника видела, что одиноко сидевший таинственный путник, попросту подставил ему подножку, вытянув ногу в высоком, заляпанном грязью, сапоге. Хозяин благоразумно скрылся на кухне, предоставив постояльцам разбираться друг с другом самим. Харальд и Борг с воодушевлением бросились на троих увальней, лупя и пересчитывая им ребра, выбивая зубы и подбивая глаза. Слишком поздно поняли деревенские бузотеры с кем связались. Местный дон Жуан самым первым покинул поле битвы, выбираясь из-под скамьи, с которой кувыркнулся: он на карачках пробрался к выходу, в котором и скрылся, канув в дождливую ночь. Тогда как, Борг и Харальд слажено колошматили огрызающихся задир, четвертый, что так неудачно упал, споткнувшись о коварно подставленную ногу незнакомца, поднялся и, обретя относительное равновесие, ринулся на подмогу своим товарищам, но снова неудачно зацепился за высокий сапог незнакомца. Не уставая работать кулаками, Борг с варваром загнали троицу в угол, требуя от них, извинения за свое невежество и за грубо прерванный ужин. Но, видимо, эти неучам было хуже смерти просить прощения у пришлых, и они продолжали отбиваться, оказывая упорное сопротивление, швыряя в противника тем, что подворачивалось им, в этот момент, под руку. Ивэ то и дело пригибала голову Ники от летящих в их сторону глиняных кружек, светильников и горшков.
– Пошла потеха! – подмигнув Нике, довольно сказала она.
А на поле боя неожиданно поменялся расклад сил. До того жавшаяся в углу, визгливая деревенская красотка, вдруг накинулась на Борга, оказавшегося рядом с ней. Обхватив его за шею и повиснув на дворфе всем своим немалым весом, она повалила его на пол, подмяв под себя. Ошеломленный нападением оттуда, откуда он его совсем не ждал, а потому вовремя не сумев дать отпор, Борг, теперь беспомощно барахтался под роскошными телесами, неожиданно выказавшей воинственный дух, бабенки. Отчаявшаяся было троица, тут же воспрянув духом, кинулась на Харальда, решив, что сейчас-то он точно ответит за все, но тут же резко остановившись, попятилась. Сторону здоровенного варвара вдруг принял таинственный незнакомец. Встав рядом с ним, он откинул капюшон.
– Дьявол! – выдохнул кто-то из деревенских.
– Не иначе… – заикаясь, поддакнул другой.
– Друзья, мы только хотели поужинать и отдохнуть – подняв руки в успокаивающем жесте и показывая, что у него нет оружия, попытался успокоить их дроу.
Но парни не желали ничего больше слушать: выпучив глаза и разинув от страха рты, они ринулись из таверны вон. Борг тем временем справился с противником, превосходящим его в весовой категории и, оседлав, потерявшую сознание бабенку, похлопывал ее по пухлым щекам, стараясь привести в чувство. Что-то уж слишком часто он прижимался ухом к ее пышной груди, пытаясь якобы услышать, дышит она еще или уже нет.
– Ах, ты, старый распутник, – засмеялся Харальд, на что Борн вздохнув, начал оправдываться:
– Стар я стал для подобных поединков.
Так или почти так, повторялось в каждой деревне, в которых они останавливались. На исходе четвертого дня, когда путники подходили к очередной деревне в которой собирались остановиться на ночлег, Ника сказала, ни к кому особо не обращаясь:
– А нельзя ли обходиться без мордобоя? Или это обязательно?
– Невозможно, – покачал головой Борг, лукаво посмотрев на Харальда. – Хотелось бы, но что тут поделать если с нами идет этот увалень.
– Я думаю деревенские просто чувствуют вашу готовность к подобным потасовкам. Вам самим они доставляют удовольствие – хмуро заметила Ника. – Но нельзя же добывать себе ночлег постоянными стычками? Наверно можно делать это как-то иначе?
– Конечно, – ехидно согласилась Ивэ. – Не заходить в деревни и ночевать в лесу.
– Ивэ, я вовсе не это имела в виду…
– Ну, конечно, не это! Мы таскаемся по деревням, потому что Дорган, видите ли, не желает, чтобы его принцесса спала на голой земле.
– Но, это ведь не так!
– Разве ты так слепа, что не видишь, как он нянчится с тобой? Но, теперь, ты начинаешь крутить носом, потому что тебе, видите ли, не нравится способ которым мы добываем тебе кров и ужин.
– Мне, казалось, что это делается не только для меня, но и для всех нас.
– Лично я спокойно могу ночевать в лесу. Мы давно равнодушны ко всяким удобствам. Мы умеем устраиваться везде, это тебе подавай мягкую перину да сытый ужин. Что касается нас, то мы стараемся в угоду Доргану, так что не обольщайся на свой счет. А то, я вижу, ты начинаешь капризничать: то тебе не то, это не так. Если уж ни на что не способна, то лучше бы помалкивала.
– Ивэ, я не отрицаю, что не такая выносливая как вы и, может, действительно, настолько привыкла к опеке Доргана, что уже не замечаю ее. Но насчет того, что я капризничаю, ты не права. Я только не хочу, что бы ночлег мы добывали вечными драками, ломая ребра и расквашивая носы, деревенским.
– По-другому с ними нельзя, – буркнул Харальд.
– А вы пробовали?
– Пробовали – что?
– Договориться с ними по мирному.
– С деревенскими по мирному нельзя, – философски заметил Борг. – Пытались. Все равно, все заканчивается дракой.
– Если ты считаешь, что с этими тупоголовыми мужланами можно договориться иначе, что ж попробуй, сама. Не все же только нам пристраивать тебя на ночлег и кормить, что бы после, вместо благодарности, выслушивать еще и наставления – насмешливо проговорила Ивэ, с вызовом глядя на нее.
Но Ника вызов не приняла, понимая, что этот разговор никуда кроме ссоры не приведет. Подавив обиду, она смолчала и Ивэ отошла от нее с торжествующим видом победительницы. Харольд и Борг молча шли рядом, стараясь не смотреть на Нику. Доргану, слышавшему разговор женщин, от начала до конца, было тяжелее всех. Его жена представала перед его друзьями капризной, взбалмошной и недалекой особой. Он не мог вступиться за Нику перед Ивэ, чтобы не выделять ее перед своей воспитанницей и не ранить ее чувств. К тому же и ему досталось от острого язычка Ивэ. Понурившись, раздавленная, униженная, чувствуя, что отношение к ней изменилось не в лучшую сторону, Ника вошла в деревню вслед за друзьями Доргана, когда солнце садилось за горизонт. Сам Дорган, по своему обыкновению, отделился от них, что бы присоединится позже, в самый разгар событий. Они зашли в харчевню, из открытых дверей, которых валил дым от открытого очага. На нем же хозяин харчевни готовил ужин – горячую мясную похлебку. За длинным дощатым столом рассаживались, устало переговариваясь селяне с еще суровыми, от дневных забот, лицами. Дородная хозяйка в грязном переднике и сером чепце с повязанным поверх него засаленным платком, ставила перед каждым кружку с пивом. На вошедших не обратили внимания. Они, пока, не были интересны никому.
– Где Ника? – вдруг спохватился Борг.
– Только что была рядом – растерянно обернулся Харальд – Она следовала за нами, я видел.
Ивэ прислушалась и вдруг бросилась из харчевни на улицу. Выбежав из дверей, она остановилась, не веря своим глазам. Стоя возле изгороди, Ника пела какую-то слезливую песню, с удивлением прислушиваясь к себе, так робко и неуверенно, что на нее жалко было смотреть. Рядом, подперев кулаком щеку, стояла женщина, с цепляющимся за ее юбку сопливым малышом в рубашонке, и с сердобольным видом, слушала ее. “О, святой, Смарг! – в досаде подняла вверх глаза Ивэ – Еще не хватало, что бы Дорган увидел, как его жена, словно последняя побирушка, ноет под дверьми, выпрашивая милостыню”. И она решительно направилась к ней, намереваясь увести в харчевню, пока Дорган не застал ее за этим занятием.
– Любезная, спела бы ты чего ни будь повеселее, – раздался за спиной Ивэ голос, – а то, такая жалость берет, что сердце сжимается.
Ника поклонилась, стоявшему в дверях хозяину харчевни и уже увереннее запела про лето.
В том, ее мире, их небольшой студенческий ансамбль гонял, по словам Женьки, “бездарную попсу” и на студенческих конкурсах, они, выше третьего места никогда не поднимались. В группе Ника была второй гитарой, она знала все песни, их репертуара и даже больше, лелея несбыточную мечту, когда нибудь петь самой. Но Женька, послушав ее раз, безнадежно махнул рукой. Эх, слышал бы он ее сейчас. Правильно говорят: бойся своих желаний, ибо они, когда нибудь да исполнятся. Вместе с телом Фиселлы ей достался чудный голос эльфийки и теперь Ника наслаждалась им. Теперь она способна была брать такие высоты на какие не решилась бы Светлана, солистка их группы.
Дорган бесшумно двигался по темной, притихшей улице деревеньки, гадая, удалось ли его друзьям поужинать до тесного знакомства с местным обществом или он найдет развороченную харчевню и постанывающих деревенских забияк, валяющихся по углам, а друзей злых и голодных. Хуже всего если ему, в который раз, придется догонять их на дороге. При мысли о Нике у него сжалось сердце. Все складывалось не так, как ему думалось. Ника и Ивэ не поладили, хотя при нем обе, делают вид, что все в порядке. Он остановился. Впереди виднелись освещенные окна и распахнутая дверь харчевни, в которой мелькали темные силуэты людей. Слышались возбужденные голоса, выкрики и смех. Подойдя поближе, Дорган положив ладони на рукояти сабель, склонил голову прислушиваясь. Стук кружек, мерные хлопки в ладоши, наигрыши на расстроенной лютне, чье-то пение. Что-то здесь не так. Так не должно было быть. С бьющимся от тревоги сердцем, темный эльф, накинув на голову капюшон, шагнул в двери харчевни. Ее зал оказался полон народа. За длинным столом, дружно потеснившись смеясь, пили пиво. Вокруг очага танцевали пары, хлопая в ладоши в такт бренчания лютни и веселой песенке. На появление Доргана никто не обратил внимания. Эльф исподтишка огляделся, разыскав своих друзей, среди сидящих за столом. У Борга на коленях пристроилась какая-то девица, на которую он, обнимая ее за широкую талию, умильно поглядывал. Рядом с ним Харальд на спор пил из высокой кружки пиво с кряжистым, бородатым кузнецом. Обойдя шумную компанию вдоль стены, чтобы не столкнутся со снующими туда сюда людьми, он зашел за спину Харальду и как только он со стуком поставил на стол пустую кружку, удовлетворенно выдохнув, склонившись к нему спросил:
– Где Ника?
Харальд усмехнулся, вытер губы, и, не поворачивая головы к Доргану, дернул подбородком, указывая на нее. Дорган посмотрел вперед. У очага, на табурете, пристроилась Ника со старенькой лютней в руках.
– Мы попали на деревенский праздник? – спросил Дорган, пытаясь посторонится и дать дорогу, шедшей на него хозяйке харчевни, несущей кружки пива с высокой шапкой пены, ползущей через край.
– Не-а… – мотнул головой Харальд. – Это все Ника…
– Что Ника?
– Ника устроила им это веселье
– Угощайся добрый человек, кто бы ты ни был и откуда бы ты ни пришел, – радушно улыбаясь, остановилась перед ним хозяйка, протянув кружку с пивом. – Подвиньтесь. Дайте человеку сесть и вытянуть натруженные в пути ноги.
На скамье кое-как потеснились и Дорган сумел втиснуться между Харальдом и Ивэ. Хозяйка поставила кружку на стол и пододвинула к нему миску с отварными потрохами.
– Извини, добрый человек, что тебе придется ужинать в такой тесноте. Нынче собралось столько народу, сколько за весь год ко мне не заглядывало. У нас ведь редко останавливаются менестрели.
Сказать, что Дорган был удивлен, не сказать ничего. Он повернулся к Ивэ, вопросительно глядя на нее.
– Можешь открыть лицо, всем здесь известно, что муж мистрис-дроу. Она об этом сразу же сказала, – заявила Ивэ.
Дорган откинул капюшон и взял кружку с пивом, прислушиваясь к голосу Ники, который после короткой паузы снова затянул песню. В нем слышалась хрипотца. Глядя в ее сторону, он отхлебнул крепкого пива и, слизнув с губы пену, спросил:
– Она ела?
– Нет. Как начала петь так ей продыху до сих пор не дают, – прогудел Харальд.
– А так жалостливо поет о любви. Прямо сердце заходиться, правда, миленький? – проговорила, сидящая на коленях у Борга молодая девица.
К Доргану подошла разрумянившаяся молодая девушка и поклонившись, спросила у эльфа:
– Потанцует ли, добрый эльф, с этой девушкой? – и Дорган, не скрывая изумления, отставил кружку в сторону.
После этого вечера, Ника задумалась над тем, что же ей петь. На лютне, которую за несколько медяков им продали в той же деревне, где Ника открыла свою способность к пению, сыграешь не всякое. Не будешь же на ней бренчать рок, тут подойдет, что нибудь из бардов или “Максим”. Дорган, на первом же привале настроил лютню, пройдясь по ее разболтанным струнам длиными пальцами, затем, чутко прислушиваясь, подтянул их, после чего отдал Нике со словами:
– Большего от нее уже добиться невозможною. Старая.
Ника схватила ее и уже больше не выпускала из рук, как ребенок, получивший новую игрушку. Она упивалась пением. Для нее это было, словно, глоток свободы. Ее песни были частичкой ее мира и исполняя их, она, в эти минуты, как будто соприкасалась с ним. Может быть поэтому она пела с таким пылом и страстностью. Иногда, какой-нибудь, разгоряченный вином, молодчик вдруг решал, что мистрис поет только ему и для него и Харальд поднимался из-за стола во весь свой немалый рост, что, частенько, сразу же остужало пыл, но бывало и так, что приходилось доходчиво объяснять человеку, что мистрис поет не только для него одного и, что не стоит путать песенку с действительностью. Впечатленный статью варвара и тумаками своих же товарищей, человек сразу смирел, не мешая веселью односельчан. Ведь не часто в деревню заходили бродячие менестрели, которые предпочитали петь в замках знати, где имели не только пристанище и сладкие яства, но и дорогие подарки в виде туго набитого монетами кошелька. А уж, чтобы в деревне останавливались, специально для того, чтобы повеселить добрых людей, такие красотки, как эта мистрис и говорить нечего. Потом, после сделанного варваром добродушного внушения, с ним всегда мирились, дружно распевая всем кабаком: “Ну, что за кони мне попались чудо медленные…” Странно, но в каждом селе и городках, публика, особенно, хорошо принимала именно эту песню, она вообще мирила всех. “Хоть немного еще пос-стою на краю…” – обязательно подпевал, какой-нибудь накачавшийся кислого грушевого сидра, мужичок, стуча пустой кружкой об стол. А, уж потом весь трактир нестройно, от души, орал “чую с гибельным востр-ргом – пр-ропадаю, про-опадаю!”. А вот от чего молодежь “угорала”, так это от “Лета окаянного…”, после исполнения которой, всегда случались драки и потасовки, в конце концов Ника перестала петь ее. Еще ей пришлось расстаться со своим передником и головным платом. Она, не смотря на то, что была замужней женщиной вынуждена была распускать свои роскошные волосы, чтобы скрыть свои эльфийские уши. Дорган, по прежнему, предпочитал держаться в тени и без особой нужды не показывая, что он дроу. И если Харальд и Борг приветствовали пение Ники, то Дорган и Ивэ были куда как сдержанны.
