Текст книги "Неприкаянный. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Харитон Мамбурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 64 страниц)

Глава 9
Рутина и радости

– «Сверху всё чисто, но не расслабляйтесь. Там может быть засада», – голос Алебастра в ухе был сух и отстранен.

– Понял тебя, – шепчу я, неторопливо приближаясь к одной из десятков заброшенных лодочных станций, догнивающих в гаванях Старого города. Глаза провожают отлетающего мелкого дрона, улепетывающего куда подальше.

Если кто увидит нашего крылатого разведчика, могут возникнуть вопросы. Не смертельные, но неприятные. Здесь не любят технику.

Мы с Эрикой чуть ли не обнюхиваем здоровенный сарай, закрытый на висячий замок едва ли не годы назад. Внутри всё тихо, но продолжаем перестраховываться, проверяя даже примитивные запоры перед тем, как подойти к ним с длинными клещами, созданными для перекусывания металлических прутьев. Пока меня прикрывают, занимаюсь взломом, сразу же бросая инструмент после звонкого злобного щелчка раскушенного звена цепи.

Тишина.

– Почему мы этим занимаемся⁈ – раздраженно шипит вампиресса, сжимая в побелевших от напряжения руках автомат.

– Потому что нам заплатили, – коротко отвечаю я, возясь с дверью, – Не вздумай лезть внутрь.

– Ментально устойчивые мальчики вперед! – нервно кивают мне в ответ.

– Неси металлоискатель.

Внутри станции то же, что и практически в каждом таком заброшенном сарае. Рассохшиеся и развалившиеся лодки полувековой давности, заброшенные поколениями владельцев, пересевших на пластик, металл и подвесные моторы. Отличное место, чтобы устроить себе долгую заначку, либо спрятать нечто, что не должны будут найти.

Вперед я продвигался медленно, по‑черепашьи, прощупывая металлоискателем всё, до чего мог дотянуться. Эрика переживала снаружи, злобно ругаясь шепотом на Цурье.

Андрей Кипелов, он же Дмитрий Варабьянинов, оказался куда более полезным «свидетелем», чем мы надеялись изначально. Попав в руки инкизиторов, старик, обладающий, судя по всему, железной волей, поделился с людьми МакАлистера своими догадками, которые, по словам корпоративных экспертов, имели очень большой шанс оказаться реальными.

В конце девяностых Апсародай и Басолан были сплошь боевыми зонами. Началось все в шестидесятые‑семидесятые, когда из этого удобного острова начали делать мировой хаб контрабанды, а спустя почти тридцать лет местное население поняло, что его оттирают от ключевых позиций. Целиком и полностью. Они слишком поздно спохватились, но все равно получили поддержку извне, с материковой части королевства.

Бойня разразилась нешуточная. На стороне «пришлых» была подавляющая финансовая и военная мощь, зато на стороне коренного населения был весь остров. Тайцы устроили партизанскую войну, действовали налетами, заводили врага в ловушки. В ответ их буквально выжигали вместе с джунглями, не обращая внимания на сопутствующий ущерб. В конечном счете победа досталась гостям, которые дополнительно закошмарили весь остров, выезжая на «сафари» каждые несколько дней. Террор длился несколько лет.

Варабьянинов был одним из самых успешных «охотников». На счету этого старика было двое последних лидеров аборигенов, пытавшихся сплотить народ Басолана. Его показания стали для нас совершенно бесценны именно по причине того, что последние тридцать лет этот человек не обидел и мухи. Почти. Несколько вполне заслуженных убийств, два в качестве самозащиты (как раз от тайцев), ну а остальное уже по пришлым, совавшимся в его бизнес.

На фоне остальных жертв проклятия, этот антиквар был невиннее младенца… если не знать о его далеком прошлом. Это значило только одно – то, что сейчас охотилось за убийцами Старого города, пришло оттуда, с той войны сорокапятилетней давности.

– Вроде всё чисто… – пробормотал я, разгибаясь и отключая издающий нервный писк металлодетектор, вовсе не предназначенный для работы на воздухе, – Здесь давно никого не было. Ставим маячок, домой, заряжаем наш аппарат, и идём дальше.

– Сами искать не будем? – Эрика просунула голову внутрь.

– Нет. Мы лишь проверяем на ловушки.

Долгая, нудная и опасная работенка, но ей занимаемся далеко не только мы одни. Сейчас целая куча людей осторожно проверяет давно заброшенные и никому не нужные места, отмечая их маячками, на которые придут спецы «Стемии», знающие, что нужно искать. Знаки, захоронения, тотемы. Якоря для проклятия.

К вечеру, взмыленные и уставшие, проверив еще три ухоронки, мы с Эрикой, приняв вместе душ, валялись на диване, держа оборону против желающего присоединиться бинтуронга, для которого не было места. Тихо бубнил телевизор, мелодично пиликали наши смартфоны. На мой приходили безобидные сообщения от МакАлистера, люди которого ничего сегодня не обнаружили, а вот у Эрики…

– Смотри, – мне под нос был сунут экран. На дисплее красовались две рожицы. Одна была мне частично знакома, это была рыжеволосая голова Момо с совершенно неприличным выражением счастья на лице, а вот вторая представляла из себя черную звериную морду довольно наглого вида, с кожаной повязкой, закрывающей один глаз.

– Она что, превратила Сильвио в… крысу? – недоуменно пробормотал я, пытаясь понять, что вижу, – Нет, это не крыса. Это… куница?

– Это медоед! – хихикнув, ответила мне брюнетка, чью пятку облизывал медведь, – Совершенно отмороженная скотина, дикое животное, совершенно бесстрашное. Говорит, что Ла Диспенза подарил.

– Теперь у них в семье четыре глаза, – покивал я, – И ребенок, достойный родителей. Кстати, мы завтра никуда не идем. Готовься встречать Мария с Юки, устроим небольшой праздник. А я съезжу по делам.

– Куда?

– К Маме Соле. Она должна знать, где живут тайцы, которые еще помнят войну. Будем шерстить стариков.

– Хм… – вампиресса задумалась, – А ведь так риск поймать пулю гораздо выше…

– Не нам. Я только раздобуду адреса, – отрезал я, вставая с дивана, – Местная община, если она сохранилась, совершенно не тот враг, который нам нужен. Цурье поймет.

На кухне, куда я пришёл, рассчитывая на перекус, наблюдалась странная сцена. Норма, нависшая над Алебастром, удерживающим блюдо, сосредоточенно почесывала альву под подбородком, а тот в ответ скармливал ей ломтики банана. Оба были серьезны, как два бизнесмена, обсуждающие сделку века.

– Я даже не хочу знать, что тут у вас происходит! – мотнув головой, я закопался в холодильник.

– Норма осваивает концепцию компенсации, – ровно пояснил мне альв, ненавидящий прикосновения, – Собирается обучить этому Соню.

– Соню?

– Да, – ответила уже девушка, – Та только получает. Это неправильно.

– Странная инициатива… – обнаружив запеченное мясо, задвинутое какой‑то хитрой вампирессой очень глубоко внутрь холодильника, я потащил его к себе, – … но рекомендую проводить обучение, перекинувшись в зверя. Так будет нагляднее.

Раздавшиеся за спиной звуки и тоскливый стон альва подсказали мне, что девушка‑оборотень чересчур прямо восприняла мой совет. Зато полюбовался на волка в шортиках на пушистой заднице, вылизывающего коленку чернокожему парню, мученически запрокинувшему лицо к потолку.

– Смотри, она и выше может пойти! – ухмыльнувшись, я ушёл, оставив хакера бороться с волком за свою невинность.

Вампир при виде притыренного мяса скис лицом, но быстро приноровился воровать у меня кусочки. Пришлось начать рассказывать о том, что происходит на кухне, это оказалось очень эффективно. Эрика не могла одновременно жевать и смеяться. Увы, но моё счастье долго не продлилось, на запах мяса активировался не только бинтуронг, но и прибежала с кухни науськанная мстительным альвом Норма. Волчица и кошачий медведь начали лизать хохочущую Хатсбург, а я принялся их за это кормить, в основном затем, чтобы не лизали меня.

Технически, концепция компенсации работала, хотя и в очень искаженном виде. С другой стороны, мы ведь наемники, не так ли? Нам платят за то, что мы делаем что‑то другим.

Хотя, нужно признаться, что мои манипуляции сыграли и обратный эффект, так что с этого вечера я был вынужден периодически вести беседы с Нормой, объясняя ей, чем она отличается от кошачьего медведя. Это было удивительно непросто сделать.

Следующий день прошёл как по маслу до самого вечера. К Маме Соле я отправился с большим туристическим рюкзаком припасов и двумя внушительными сумками в руках, что оказало на негритянку серьезное впечатление. Достаточное, чтобы сдать мне всех немногочисленных «боевых» стариков, помнящих ту самую войну на Басолане. Их я, в свою очередь, «слил» МакАлистеру, а сам, вернувшись в город, поехал с Эрикой забирать Мария и Юки.

Удивительное дело, но два самых миролюбивых, спокойных и тихих члена нашей команды умудрились еще сильнее испортить отношения с ватиканцами, причем, в присутствии отправившегося на первый «заплыв» кардинала. Для начала Марий отказался сам (и Юки запретил) осуществлять черновую работу по кораблю. В контракте этого не было. Монахини, которых на это дело подписали гости из сердца католицизма, тоже проигнорировали требования гостей города, объяснив, что их пригласили строго для охраны корабля и команды. Затем выяснилось, что Гритт не собирается делиться оборудованием для подводного плавания, а у ватиканцев не все исправно (брали в Апсародае, у местных). Последней каплей стали новости о золоте, в том числе и о распятиях, которые мы подняли из развалин каравеллы, сдав затем на золотой лом.

– Вони было до небес, – бурчал загоревший блондин, жадно принюхивающийся к запахам, витающим по дому, – Почти всё пришлось терпеть из‑за договора с Рома, но я с ним потом поговорил, объяснив, что теперь его бюджеты наши услуги не потянут. Кардиналу, впрочем, было все равно, корабль обнаружился по нужным координатам, скоро они отплывут повторно.

– Они такие наглые, потому что им страшно, – вставила свои пять копеек Юки, – Я чуяла их запах. Эти люди, когда кричали на Мария и Агнешку, они боялись! Я потом подслушала немножко… им очень важно выяснить, куда делся вампирский лорд, а шансов на это немного. Денег тоже мало. В Ватикане ждут результатов, поэтому они специально нарываются, жалуются туда вообще на всё и на всех, создают… шум.

– Что не извиняет их тупости, – утвердительно кивнул наш лидер, добавив, – Кстати, Грегори Карпентер скончался в больнице, мы узнали через полчаса, после отплытия. Теперь у них там еще подковерная возня, некоторые хотят занять место секретаря.

– Подождите, – нахмурилась вампиресса, наскоро заглотив чашку крови, нацеженную из руки блондина, – Я не поняла. Эти придурки что, штрафники, что ли? С какой стати они нарываются⁈ Их что, уволят из католиков? Предадут анафеме, если они ничего не вынюхают⁈

– Нет, просто на карьере в Ватикане можно будет поставить крест, гм, – задумался Марий над своей шуткой, а затем, улыбаясь, развел руками, – Но с этим мы уже разобрались. Теперь они сами по себе… и давайте уже есть!

– Да! – горячо поддержала его вампиресса, взглянув на часы, – Давайте пожрем! А то нам выходить скоро!

– Куда выходить⁈ – тут же сделала большие глаза кицуне.

– Нас ждут в гости. Скажите, вы когда‑нибудь хотели погладить медоеда?

        Интерлюдия

– Ты⁈ – это всё, что она успела выдавить из себя перед тем, как мачете воткнулся женщине в плечо, разрубая ключицу.

– Я! – оскалился он, отпуская рукоять клинка и пиная жирную тушу пяткой в живот. Эффект это вызвало слабый, слишком уж несопоставимы были весовые категории, но кто сказал, что нельзя продолжить?

– Я! Я!! Сволочная шлюха! – продолжал он остервенело вдалбливать тяжело раненную женщину внутрь её жилища, – А ты кого ждала⁈ А⁈ Кого⁈

Удар, удар, еще удар. Пока она, схватившаяся за рану, не упрется в стену, сползя по ней с отвратительным звуком скрежетнувшего по твердому дереву клинка. Как тот хорошо вошёл! Даже не хочет выходить!

Человек, с силой захлопнув шаткую дверь, присел на корточки перед своей жертвой, тяжелой дыша и глядя в её мутнеющие от боли глаза. Его переполняли эмоции, в основном гнев. Жаркий, слепящий, заставляющий всё нутро трястись, гнев.

Чувство предательства.

– Мы приняли тебя, сука, мы уважали тебя, старая трусливая мразь! – он не говорил, а почти рычал, – Ты жила, упиваясь дарами бедняков, обманывая их и утешая своими лживыми словами! Мы считали тебя одной из нас! А что ты сделала, Сола⁈ А?!! Где Мадж, Крепо, Лад Уд⁈ Куда увезли наших стариков, Сола⁈ С кем теперь разговаривать моему отцу⁈ Как ему теперь жить⁈

– Ч‑что…? Я не понимаю… Син Па…? Какой… отец…? – еле слышный сип он уловил, поняв, что Мама Сола почти ничего не соображает. Из раны на плече негритянки кровь не просто шла, она струилась как из вскрытого горла молодого поросенка.

Вид этой льющейся жидкости почему‑то оказал умиротворяющее влияние на напавшего. Даже он, не получивший нормального образования, понимал, что Мама Сола – всё, гарантированный труп. Ничто и никто не успеет её спасти.

– Да‑да, я Син Па, и у меня есть отец… – присев на корточки перед умирающей, представился мужчина, – О нем все забыли, о бедном безумном дураке, давно забыли, до твоего прихода, жирная тварь. Старики не забыли. Те самые, которых сегодня забрали люди в костюмах. Такие, знаешь, те люди, которых ты всегда ненавидела. Под которых легла. Без этих старых пней моему отцу будет совсем худо, Мама Сола. Как ты могла так поступить с нами? Что они тебе сделали?

– Ак… – глаза лживой колдуньи закатились, и полное тело начало дергаться в судорогах.

– Тьфу! – сплюнул, разгибаясь, убийца, – Даже не дала выговориться! И какой ты после этого целитель душ?!!

С влажным чавканьем выдернув мачете, он небрежно обтёр его об цветастое платье агонизирующей женщины, после чего покинул хижину и ушёл в джунгли, не оглядываясь. Правду Син Па не собирался озвучивать вслух даже здесь, в глухом лесу, где не могло быть лишних ушей. Она жгла его изнутри, с самого подросткового возраста, но он привык с этим жить. Сейчас же ему предстояла долгая дорога пешком в Апсародай. Требовалось срочно сделать кое‑что важное.

Сомчай, его старый безумный отец, потерял рассудок очень давно, много лет назад, оставшись на пепелище одной из деревень, сожжённых белыми. Вместе с деревом, бумагой и шкурами сгорела и мать Син Па, решившая по какой‑то надобности выйти из лесного укрытия, навестить соседей. Потерявший голову от горя, Сомчай забрал младенца и ушел на север острова, к двоюродной сестре. Там он медленно варился в своей ненависти к пришлым, решив воспитать сына мстителем.

«У белых внутри всё сложно, похоже на машину или трактор», – говорил он подрастающему Син Па, – «Тебе не нужно быть умным, нужно просто узнать, что сломать так, чтобы они ушли или подохли».

Что сказать? Он вырос мстителем при сходящем с ума отце, но, при этом, совершенно бессильным. Одна задушенная по молодости метиска, заплатить которой за секс Син Па было нечего, не считалась… да вообще ничем не считалась. Они всем народом были как беззубые псы, покорно склоняющие головы в присутствие белых хозяев. Так он хотел бы думать, только новые хозяева острова не считали их даже псами. Просто… ничем. Пустым местом, живностью вроде бесполезных обезьян.

Это он понял очень хорошо. Наверное, именно ничтожество тайцев Басолана перед захватчиками их острова и помогло Син Па остаться тем, кем он был. Не уйти, бросив дурного отца на произвол судьбы, а продолжить с ним нянчиться, ухаживать, слушать. А тот глупел день ото дня, теряя волю к жизни и осмысленность поведения. Порывался даже кидаться на людей с палкой, из‑за чего пришлось его связывать. Им обоим было одинаково невыносимо видеть, как белые просто живут. Ездят на автомобилях, которые редко какая деревня целиком смогла бы купить, моются каждый день в чистой воде, имеют холодильные ящики для продуктов, в которых еды может быть на целую неделю. Все это можно было заработать, знай ты язык, умей считать, понимай мир… их, белых, мир. Не простое существование бывших хозяев острова.

Они просто были никому не нужны. Син Па знал, что всё могло быть иначе. Совсем иначе. Деньги. Доходы от тысяч кораблей, приходящих в местных порты, от оружия, наркотиков, рабов. Всё это должно было достаться им, тайцам. На эти деньги они выстроили бы дома, школы, имели бы холодильные шкафы, забитые пищей. Их дети выучились бы, став из жалких варваров, выброшенных на обочину дороги, цивилизованными богатыми людьми… Но они проиграли. Деньгам, оружию, уму белых.

Проиграли и были выброшены.

Всё изменилось пять лет назад. Син Па подвизался на контрабанде какой‑то ерунды, а оказалось, что это совсем не ерунда, и что группка местных работяг, решившая подзаработать, перешла дорогу китайцам. Их взяли на воде, перестреляв всех как собак. Он попытался спрятаться, не вышло, один из китайцев, одетый в дорогой костюм, углядел пузыри, которые пускал выживший контрабандист‑неудачник, желавший удрать под водой. Его не убили, а просто связали и бросили, оставив в ночи рядом с китайцем‑щеголем. У того оказалось дело к Син Па.

Китайцу нужны были люди, которых никто не будет искать.

О, таких всегда было много.

Он находил, связывал, сваливал на лодку, отвозил к острову, где и оставлял в зарослях. Там же он забирал деньги. Син Па не был рад такому занятию, но и не особо жалел тех, кто подвернулся ему под руку. Если все были выкинуты на обочину, то что толку лить слёзы? Однако, даже он, черствый и жестокий, воспитанный отцом‑фанатиком, как‑то раз не выдержал, отвезя китайцу уже с целый десяток людей. Он рассказал всё единственному человеку в своей жизни, Сомчаю. Своему родителю. Тот, пребывая в себе лишь наполовину, не стал ругать сына, презирать его или проклинать. Он потребовал отвезти его на тот остров, а затем сам, хромая, ушёл куда‑то вглубь. Син Па ждал отца двое суток и, наконец, дождался. Тот вернулся бледным, иссушенный, страдающий от жажды и голода, сказав:

– Я останусь тут жить. Ты привезешь еще двадцать душ так, чтобы китаец не узнал. Тогда всё наладится. Басолан снова станет нашим.

– Как⁈ – обомлел тогда Син Па.

– Я расскажу тебе потом.

Потом. После двадцати других жизней. Это будет цена за то, что Сомчай сядет в лодку сына не просто безумным и бессильным стариком, но телом, одержимым мощным колдовством. Проклятием, убивающим негодяев.

Оно будет долго зреть, долго пропитывать Сомчая, долго нашептывать старику, режущему идолов из чурбачков. Эти идолы Син Па будет разносить и прятать по всему Старому городу. Закапывать их, дарить, прятать. Просыпаться и засыпать с мыслями о своем народе, а затем, раз в пару недель, вновь выходить на охоту за людьми для китайца, который так ничего и не узнал. Впрочем, Син Па тоже ничего не знал, он быть может, даже разуверился в том, что слышал от Сомчая, но отец на несколько лет стал почти вменяемым, нормальным. Он говорил, он рассуждал, он постоянно резал новых идолов. Вскоре у старика из‑за старых травм отнялись ноги, но это уже было неважно по его словам. Правда, иногда голос становился неестественным и глаза заливало чернотой… но приход старых боевых друзей, с которыми Сомчай слегка восстановил отношения, убирал эти приступы.

Теперь их забрали. Теперь отец Син Па, вместилище древнего проклятия, которое должно убивать преступников и убийц, выкручивая их воспоминания, окончательно погаснет разумом. Хуже того, старики могут проболтаться. Именно им Сомчай когда‑то подарил первых, наиболее искусно вырезанных, идолов. «В знак памяти о Басолане, который помним только мы».

Этого допустить нельзя. Белые, конечно, ничего не поймут, но могут начать охотиться за идолами, а это сломает всё.

Син Па шёл уверенно, не торопясь, тщательно выверяя собственные силы. Его ждала долгая дорога, а затем сразу, без передышки, несколько краж со взломом. Ему стоило заняться этим сразу, но ярость на чернокожую предательницу, чье имя он услышал, когда забирали одного из стариков, была слишком велика. Без регулярно навещающих его приятелей, Сомчай окончательно утратит разум и тогда…

…тогда проклятие некому будет направлять. Вместо избираемых Син Па жертв, самых ублюдских уродов, живущих в Старом городе, оно начнет охотиться на всех, у кого руки в крови. Без разбора.

///

Сорокапятилетний таец в обносках и с мачете на поясе шёл по асфальтовой дороге, не обращая внимание на обжигающий пятки жар. Слишком привычный и знакомый, так он прошёл тысячи километров за свою жизнь, под палящим солнцем, вот по таким дорогам. Его вперед вели вера, злость и страх. Может быть, еще и надежда, если она хоть на сколько‑то осталась в этом озлобленном существе, на клинке которого засыхала кровь, ради которой он проделал столь долгий и совершенно бессмысленный путь.

Однако, как сказал какой‑то мудрый человек (которого Син Па точно никогда не слышал): «Путь меняет идущего».

В этот раз пустая философия внезапно приобрела жизнь и налилась красками, потому что, когда Син Па остановился на короткий десятиминутный отдых в тени под густым деревом, кто‑то (или что‑то), сказал ему прямо на ухо точно таким же голосом, которым ранее разговаривал Сомчай. Разговаривал, когда его глаза наливались чернотой.

        – Ну, привет…