Текст книги "Неприкаянный. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Харитон Мамбурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 64 страниц)

Глава 2
Невыносимые святые

В крепости Ла Диспензы оказалось несколько гостевых комнат, традиционно небольших для Апсародая, традиционно почти заполненных кроватями. У безумного одноглазого мексиканца это были очень большие кровати, в чем я убедился, проснувшись на одной из них. Не один проснувшись, а в целой компании из аж двух девушек, с гудящей как колокол головой и полным отсутствием свежего воздуха в комнате. Окинув мутным взором два тела, одно из которых было одето, а второе нет, я вздохнул, отправляясь на поиски ванной комнаты. Там, включив ледяной душ и встав под него, принялся вспоминать, как мы до этого докатились.

Сначала была уютная пьянка для трех мужиков. Мы угощались барбекю Яцеха Ковальски, двоюродного брата Агнешки, пили настоящий ром, травили байки. Дело было на террасе, с которой в бинокль было видно тело пойманного мной парня, привязанное за ногу к столбу. Не то чтобы это было необходимо, но Ковальски и Ла Диспенза, подрядившие меня на это дело, хотели быть уверены, что всё кончится правильно, как всегда. От этого зависела их и моя репутация.

В целом, проблем не было ровно до момента, когда одноглазый мексиканский оружейный барон не достал из кармана телефон. То, что он прочитал с экрана, заставило его побледнеть и начать материться на трех языках. Его подруга жизни, та самая рыжая Момо, грозила своему возлюбленному за обман множеством инвазивных решений. Угрозы не были шутками, так что Сильвио Касадоре, молодой, эксцентричный и влиятельный hombre, оказался в весьма непростой ситуации. Её можно было решить, так что мы тут же протянули свою руку помощи. Правда, Ковальски сделал это лишь номинально, всё‑таки, он просто инвалид‑колясочник… а вот мы, прилично подпитые, вдвоем отправились в Средний город, искать парфе.

Зачем? Почему? Рыжая коротышка оказалась ушибленной сверх всякой меры, её настроение меняется кардинальным образом при ощущении определенного вкуса, причем эту «настройку» довольно легко предугадать и сфабриковать. Так что в тот вечер, когда я нанес Ла Диспензе первый визит, во рту его Момо был определенный вкус… самого Ла Диспензы, из‑за чего расстроенная рыжая, которую обломали с сексом, и принялась швыряться динамитными шашками из окна. Моё же интуитивное решение накормить её позже фисташковым мороженным отлично решило проблему. Этим же способом Сильвио «Ла Диспенза» и собирался воспользоваться вновь.

Мы колесили по городу, заходя на шот‑другой в разные бары, опрашивали народ о том, где делают лучшие парфе и иные лакомства. Процесс шёл отлично, ровно до момента, пока мы, возвращаясь к «тойоте», не обнаружили трех пьяных женщин, злобно пинающих колеса моего механического коня. Это оказались Эрика, Юки и Момо, которые… ровно с теми же намерениями колесили по городу. В смысле рыжая решила обожраться вкусным, а затем заново разозлиться на благоверного, чтобы тот какой‑нибудь подлостью не утихомирил её праведный гнев!

Положение спасла кицуне, ловко украв из кармана завидевшей цель Момо маленький перчик чили. Это не спасло нас от потока площадной брани, но дало время на выработку стратегии. Точнее, её дала маленькая бутылочка мятного ликёра, который мы влили в буйствующую подругу Ла Диспензы. Это, в итоге, и послужило первой каплей совместной пьянки, которая вот, кончилась у Сильвио дома. Весь этот последний этап я помню плохо, но, кажется, звучали выстрелы и взрывы…

Ладно, не важно.

Обнаружив хозяина и хозяйку башни, валяющихся сломанными игрушками в их спальне, я почесал небритую щеку, а затем прошествовал на кухню. Та была разгромлена, как и полагается месту, в котором прошла хорошая пьянка, но несколько здоровенных холодильников с честью выдержали осаду. Их металлическая поверхность даже не была заляпана. Внутри эти холодные сеньоры содержали нужный мне продукт, лаймы, превратившиеся в отличный похмельный коктейль с помощью воды и соли. Влив в себя литра полтора, я понял, что на всех не хватит, так что отнес графин с остатками живительного напитка хозяевам. Сильвио как раз начал слегка шевелиться, так что встретил подношение с восторгом умирающего в пустыне человека. Пояснив ему, что собираюсь домой, я дождался вялого кивка, а затем вернулся в спальню. У меня там было два тела.

Одно из них, компактное, худощавое и совершенно голое, я одел в найденные около кровати шмотки, только задом наперед, просто из вредности. Тело не протестовало, его разум отсутствовал как данность. Второе тело, одетое, к счастью, покосилось на меня глазом, на котором потекла вся подводка, а затем притворилось мертвым. Его я в машину первым и потащил. «Тойота», что характерно, была чиста, цела и невредима, лишь слегка присыпана пылью из воронок, оставшихся от взрывов перед домом.

Что же, теперь можно и возвращаться. Первой я в машину занес притворяющуюся бревном вампирессу, несколько раз встряхнув симулянтку по дороге, а вторым уже одетую Юки, натурально пребывающую не в этой реальности. Солнышко уже вовсю жарило, и я бы с удовольствием поехал медленно и печально, чтобы хитрой Хатсбург стало совсем чудесно, но самочувствие протестовало. Ему, самочувствию, очень хотелось снова в прохладный душ, а потом в кровать.

На пути исполнения этих планов встало препятствие. Оно выглядело, как стоящий на храмовой площади автобус в компании парочки автомашин, плюс куча народа, в которой я заметил вкрапления знакомых лиц наших соседей, включая славянские православные рожи бывших военных. Причем все были в своих нарядах жрецов человеческой массы, и даже пытались выглядеть торжественно. Гритт тоже был тут. Рослый блондин стоял со скрещенными руками, возвышаясь над своей, совсем немаленькой, Агнешкой, и сурово смотрел на парочку людей, с авторитетным видом опрашивающих других монашек. Те, как я мог посудить, совсем не радовались жизни.

Подумав пару секунд, я решил, что мне сейчас не до этого. Надо позаботиться о женщинах и себе. Марий трезвый, у него голова умная, светлая и большая – вот пусть он и думает, что делать со всеми этими людьми. Это же никто иной, как ватиканцы. Целая куча католиков, которые себя ведут так, как будто прибыли в свинарник, где должны речь истины гласом господним. По мордам видно.

Первой я попробовал достать из машины Юки, но жалкое сипение рослой брюнетки, пожаловавшейся, что она «сейчас обоссытся», тронуло моё большое сердце. Ну, в основном, конечно, потому, что машину зальет, такими угрозами просто так не раскидываются. Пришлось вытаскивать её первой. Эх, ну почему внутреннюю дверь гаража сделали такой узкой. Я бы сначала машину загнал внутрь…

– Остановитесь! – подбежал к подходящему к дому мне какой‑то молодой хлыщ, покрытый испариной и чувством собственной важности, – Это здание реквизируетс… Я!!!

У меня были заняты руки, поэтому я пнул его в пах своим большим армейским ботинком, а, когда хлыщ, чуть отступив, согнулся, вторично вмазал придурку, но уже подошвой в лицо, полностью роняя его на асфальт. Теперь ничего не мешало занести Хатсбург домой.

– Я тебя люблю… – пропыхтела дама, которую я элегантно донес до туалета.

– Угу, так я тебе и поверил.

Когда я вышел за Юки, возле потревоженного мной хлыща уже столпилось человека четыре, а сам он, корчась на земле, стонал что‑то жалостливое. Люди вокруг выглядели по‑разному. Местные плохо скрывали своё глубокое удовлетворение, особенно Агнешка, а приезжие рисовали у себя на лицах шок, ужас, возмущение, страх, гнев, ярость и неверие, рассматривая меня прямо как человека, способного ни за что пнуть другого при большом скоплении народа.

Пока вытаскивал лису, пребывающую в состоянии тряпочки, меня окружили, пусть и на почтительном расстоянии, несколько гневно орущих людей от двадцати до тридцати лет. Взвалив ношу на плечо, я обернулся и достал из кобуры свою чешскую «тень», от чего звуки моментально, прямо как по волшебству, смолкли.

– Это… – я веско указал стволом в сторону бывшей пожарной станции, – … самое святое место на всей это площади. Оно называется «частная собственность». А теперь свалили отсюда нахер!

Мы знали о том, что Ватикан пришлёт миссию по расследованию дела о пропавшем Дракуле. Знали о том, что святоши сразу попытаются поставить себя нагло (что они прямо сейчас и делали, явившись всей толпой на храмовую площадь). А также я знал, что сейчас именно моя очередь играть плохого парня. Марий Гритт, барон, не мог себе позволить бить в морду ученых с мировым именем и свиту кардинала на одном и том же месте. Это было бы перебором.

– Вы подчиняетесь нам! – взвизгнула какая‑то женщина в строгом деловом костюме, – Что за произвол!

– Я тебе сейчас в ногу выстрелю, сука грешная, – сумрачно пообещал ей похмельный я, – За больные фантазии. Пошла прочь!

Женщина подавилась воздухом, рассматривая меня как посланца из ада, утаскивающего к себе домой невинную душу, повешенную на плечо. Несло, правда, от этой невинной души… только так.

– Гритт! Что с вашим человеком⁈ – донеслось оттуда, где стоял блондин.

– Он говорит всё то же, что я пытаюсь донести до вас уже пять минут, – блондин звучал меланхолично и ровно, – Если не хотите, чтобы он начал стрелять – рекомендую прислушаться.

– Вы понимаете, с кем вы разговариваете, молодой человек?!!

– Да. Мне насрать. Нам – насрать.

– Вы в своем уме⁈ Мы прибыли…

– Нам совершенно всё равно, зачем вы прибыли. Что вы хотите. Чего ожидаете. Что требуете, – Марий навис над полным багровым человеком, который на него орал, – Вы можете жаловаться кому угодно. Если вы достанете моего бойца, то он откроет огонь по вашим людям. Просто потому, что у него плохое настроение. И его никто не призовёт к ответу, даже Папа. Это Апсародай. Всё понятно? Тогда я откланиваюсь. Нужно загнать машину.

Ватиканцы снова начали шуметь, что стало для меня последней каплей.

Я поднял пистолет.

///

Три негромких, но очень отчетливых выстрела, сделанных русским в воздух, невозмутимо стоящим с девушкой‑подростком на плече, положили конец фарсу. Не совсем, но Петр, сам того не зная, оказал Марию услугу, с ходу отнесшись к визитерам как к дерьму. С их точки зрения, конечно, потому что в Старом городе, обычно, ты крайне внимателен к словам человека с оружием. Эту истину католики еще не познали.

Блондин хмыкнул, оглядывая притихшую площадь. Стоящий поодаль ребе Фридман невозмутимо рассматривал скопившихся у парка людей как диковинных зверюшек, габчжу Гаваньял и мулла аль Амули, лишь бросили взгляд на стрелявшего, ну а русские, вышедшие всем десятком на этот кипиш, были похожи на ухмыляющихся волков. Единственными мрачными из встречающих были монахини, у которых с приездом ватиканцев реально могли начаться черные дни.

Здоровенный брюнет, сплюнув под ноги, унес кицуне в дом, а Гритт решил, что ему, после того как загонит машину, будет лучше вернуться назад, как единственному трезвому человеку. Поток претензий иссяк как по волшебству, так что, закурив сигарету, Марий принялся наблюдать за растерянно переговаривающимися ватиканцами, планировавшими до этого замечательного момента выгнать инквизиторов из дома‑крепости, а потом еще и использовать их так, как им, светлейшим посланникам Папы, будет угодно. Парочка сейчас сидела на смартфонах, явно пытаясь дозвониться до Цурье, но им было это не суждено сделать.

– Вы… вы даже не представляете, в какую яму себя ввергли этими выходками, Марий Гритт! – наконец, прорезался толстячок, представившийся личным секретарем кардинала Рома, – Вас запрут до конца ваших дней!

– Мистер Карпентер… – продолжая улыбаться, Марий наклонился над толстяком, – Вы и вся ваша шайка… прибыли к моему частному дому, к владению барона  Инквизиции Гритта. Вы оскорбили меня хамством, не предоставили ни одного документа, ни единого приказа, предписывающего вам подчиняться, сюда даже не явился сам кардинал. Вы отказываетесь понимать, что я могу свободно расстрелять всю вашу делегацию, и мне на это не возразит ни единая душа на площади. Ни единая душа в Управлении. Я буду вправе. Но, знаете что? Я могу поступить лучше. Интереснее. Например, рассказать всем представителям других религий, наблюдающих сейчас за нами, о том, зачем вы явились в Апсародай. О попытке геноцида Японских островов, чуть не свершившейся пятьсот лет назад. Мне поверят, ведь вы тут как живое подтверждение. Что будет дальше, подумайте сами…

Блондин вовсе не хотел скандала, он хотел, чтобы клоунада кончилась. Похмельный Петр, не ставший никого убивать, вынудил тем самым Мария опуститься до грязных карт, от которых толстяк сразу намылился на тот свет, побледнев до синевы и начав качаться. Да, утомительно учить всех и каждого о той свободе действий, что имеет отдел «необходимого зла», но у него, Мария, и других дел полно. Например, прикрыть Агнешку, от которой ватиканцы могут  оставить один пух и перья, или провести брифинг с его друзьями‑алкоголиками, которые, получив срочный заказ искать по Апсародаю колдуна, решили вместо этого надраться всем колхозом.

Оставив, наконец, заткнувшегося секретаря, Гритт намылился домой, но оказался перехвачен хитро ухмыляющимся отцом Василием, от которого шёл неслабый водочный перегар.

– Смотрю, вы с ними также, как с нами, обошлись, а? – подмигнув, спросил русский.

– Нет, – качнул головой блондин, останавливаясь, – С вами дело иметь было опасно и рискованно. А с них мы возьмем десятикратный ценник.

– Безбожники.

– Если нас пытаются ударить по щеке, то мы заставляем каяться за этот грех.

– Цель их визита не разъяснишь?

– Пока нет.

– Ну и Бог с тобой.

– Он со всеми нами…

Вялое перебрасывание фразами было прервано появлением потертого автомобиля с шашечками такси, с визгом и дрифтом затормозившего буквально за метр до одной из машин, на которых прибыли гости острова. Из прибывшей машины буквально пулей вылетел одетый в костюм молодой человек, который, оглядевшись бешено по сторонам, рванул к едва стоящему на ногах Карпентеру, секретарю кардинала, вопя по дороге:

– Кардинала похитили!  Его преосвященство схвачен! Сеньор Карпентер!! Что нам делать?!!

Моргнув, Марий тряхнул головой, а затем посмотрел на отца Василия. Тот, вынув изо рта сигарету, хотел что‑то сказать, но, поперхнувшись, закашлялся, маша на блондина рукой. Барон, не выдержав комичности всего происходящего, усугубляющейся наступающей паникой и полными любопытства лицами соседей, начал хохотать.

Картина дурдома, нарисованная до этого в весьма мрачных тонах конфронтации, принялась приобретать новые краски. Прижимающий руку к сердцу и садящийся на горячий асфальт секретарь стал финальной точкой абсурда, так что, объявив во всеуслышанье о том, что с него хватит, Гритт просто‑напросто скрылся в доме, оставив на улицу целую груду абсолютно беспомощных паникующих ватиканцев, ничего не понимающих посторонних и слегка огорченную его отсутствием Агнешку Новак, которая, тем не менее, уже поняла, что гостям Апсародая стало очень резко не до жительниц монастыря.

///

Юки очнулась от того, что её вертели в руках как игрушку, а сверху лилась теплая вода. Запаниковать не получилось, эта опция почему‑то была недоступна, зато кто‑то вполне приятно гладил, да и ворчал при этом незлобно. Оказавшись прижатой щекой к внушительной женской груди, Широсаки поняла, что рядом есть Эрика, после чего тут же попыталась расслабиться… и получила по заднице. Помогло это приблизительно никак, потому что у лисицы не работало буквально ничего, а голова из всего этого ничего – в первую очередь.

– О! – внезапно спохватилась голая вампиресса, намыливающая в душе не менее раздетую японку, – А ну‑ка превращайся!

Безвольно валяющаяся Юки попыталась легким дрожанием век объяснить подруге, что совершенно не способна её понять, не то, что нечто большее, но та принялась её энергично трясти, дербанить, тянуть за уши и требовать превратиться. Эффекта это никакого не возымело, кицуне было слишком мутно. К тому же, она лежала на приятной плитке, сверху лилась теплая вода… Нет. Без шансов.

– Ты, зараза, в чужом доме, при лежащей рядом мне, разделась догола и пыталась соблазнить Петра! – прорычала ей на ухо Эрика, – Если ты сейчас не превратишься, то очень об этом пожалеешь, Широсаки Юки!

Кицуне коротко помолилась, жалея ту будущую себя, до которой дойдет значение этих слов, после чего продолжила лежать на полу задом вверх. В данный момент она представляла из себя неодушевленный предмет, планируя такой оставаться на как можно большее время. Желательно на достаточно большое, чтобы все обо всем забыли, а сама буйствующая вампиресса ушла, оставив её под таким приятным душем. Можно даже чуть‑чуть попрохладнее…

Увы, судьба для маленькой несчастной лисички хоть и не готовила огромный неприятный сюрприз, но именно таковой был у Эрики Хатсбург. Прекрасная брюнетка, собственноручно раздевшая до этого Широсаки (и немало подивившаяся извращенному чувству юмора Красовского, умудрившегося каждую вещь надеть на японку задом‑наперед), добыла нечто из заднего кармана юкиных джинс, а затем с хрустом несколько раз надкусила. Затем, ругнувшись и чуть‑чуть поплевавшись, Хатсбург вернулась к лежачей больной, зачем‑то начав трогать её за намыленную попу. Потом что‑то  случилось.

«Вторжение», – лаконично и невнятно объяснил кицуне её изнемогающий организм. Та не поняла, но насторожилась.

– У тебя в жопе перец чили!  – торжествующе сообщили ей на ухо новости, которые она не поняла, но, почему‑то, испытала ужас, вспомнив, что совсем недавно украла у некоей рыжей Момо как раз перец чили. По внезапному, но глубочайшему внутреннему убеждению Юки, тому, о котором она даже не подозревала, перец чили и её намыленная попа – очень и очень плохое сочетание. Катастрофическое, можно сказать.

Ощущение большой беды затрезвонило во все колокола, когда хохочущая вампиресса, наскоро обернувшаяся полотенцем, выскочила из душевой, явно закрыв дверь снаружи!

Через минуту зрачки Широсаки Юки принялись сужаться.

Через минуту и двадцать три секунды они были размером со спичечную головку.

Через минуту и сорок одну секунду, она превратилась.

…затем превратилась еще. Потом еще. И еще! И ЕЩЕ!!!

У оборотней лишь два состояния, но они оба очень сильно не устраивали попавшую в большой переплет девушку, которой надо было превратиться во что‑то, что умеет вытаскивать предметы из задницы. Надо, очень надо.

Очень‑очень‑очень‑очень надо!

Тут, конечно, ворвались Эрика и Норма, они протянули руку помощи, ногу помощи, мокрое полотенце помощи, которым замотали Юки пасть, чтобы не кусалась, а затем еще был пинцет помощи и благословенная, неимоверно приятная, категорически нужная клизма‑с‑холодной‑водой помощи, которая подарит покой истерзанному организму Широсаки, научившейся очень быстро  перекидываться, а также познавшей большую гибкость собственного позвоночника.

Однако, определенный осадочек у девушки всё‑таки останется, как не менее существенная доля ужаса перед вампиром, но это будет решено позже, в комфорте, неге и покое одеяла, в который замотают вставшую на тропу войны кицуне, рвавшуюся к пистолету, чтобы сделать с ним что‑то плохое. Может быть, даже во имя попы.

А затем ей объяснят, что некоторые границы надо блюсти в любом состоянии, и уж тем более не творить дичь, пытаясь переспать в чужом доме с человеком, который уже уснул мирным и спокойным сном. Тем более, при свидетелях.

И уж точно – не при подругах!

– Так что мы теперь квиты! – похлопает Эрика хнычущую японку по пострадавшему месту, – А теперь идём. Парни уже собрались на совещание. Нас ждут.

– Угу…

Глава 3
Суета сует

Камень‑ножницы‑бумага. Вздохнув, я погладил Соню, пытающуюся устроиться на спинке дивана за моей спиной. Могучая туша кошачьего медведя была слишком велика для этого насеста, но бинтуронг, свято уверенная в том, что она стройна и невесома, по‑прежнему пыталась развалиться на неудобном насесте, используя в качестве дополнительной опоры мою голову. Я не возражал, продолжая наблюдать дивный женский мир нашего странного общежития.

Норма боится Юки, лиса боится Эрики, вампиресса побаивается волка‑оборотня. А что случилось‑то? Никто ничего не говорит, молчат как партизаны.

– Тебе это знать не нужно, – пробормотал сидящий тут же на диване альв, уже несколько раз получивший подзатыльник хвостом от Сони. От планшета его это не отвлекло.

– А что мне нужно знать? – легко отказался я от умозрительной темы.

– Вот этот вот адрес. По нему проживает Мама Сола, один из признанных авторитетов Старого города по лечению душевных болезней, – сунули мне планшет под нос, – Гаитянка, жрец вуду, закончила в Техасе высшее образование, психология. Пятьдесят три года. Твоя цель.

– То есть, она продает свои услуги и как колдун, и как психолог? – хмыкнул я, – Люди Цурье у неё должны были уже побывать.

– Они были и ушли ни с чем, – кивнул мне подземный житель, – Мама Сола люто ненавидит «пиджаков». Они выгнали её из Америки.

– Натворила что‑то серьезное? – хмыкнул я, почесывая мордочку бинтуронга.

– Когда её брали, она купала новорожденную дочь мэра в кошачьей крови, – изрёк Алебастр, – В свежей. Еще теплой. Технически, это была шоковая терапия для самой матери ребенка, страдающей от жесточайшей послеродовой депрессии, но суд не стал вникать в детали. Теперь она здесь и, судя по тому, что я уже прочитал – пользуется огромной популярностью среди бедняков. Реально помогает, хоть и не традиционными методами. Она должна что‑то знать о происходящем.

– Хорошо, – кивнул я, поднимаясь с дивана, – Отправляюсь. А где наш босс?

– Гритт и Хатсбург в Верхнем городе. Делают вид, что будут помогать искать кардинала… если им заплатят. Люди Цурье просто делают вид, они на зарплате.

– Бедный кардинал. Всем на него насрать, кроме бога.

– Поверхностники странные. Зачем вы постоянно придумываете себе высшее существо? Это же нелепо, – осудил нас представитель самого прагматичного народа на планете.

– Потому что… – задумался уже почти вышедший из комнаты я, – Мы нуждаемся в идеале, Алебастр. В ком‑то, кто был бы лучше нас, тот, кто смог бы понять нас и простить. А самим становиться такими не хочется. Мы очень мерзкие существа.

– Особенно Хатсбург, если верить Юки, – кивнул мне альв, вновь погружаясь в планшет.

Деньги, которые мы получили за морское золото, Эрика тратила как всегда – много, но с умом. Теперь у каждого члена команды было не только всё необходимое, но и желанное. У нашего отшельника целый набор гаджетов, у Широсаки полный набор инструментов и куча деталей, вампиресса обзавелась гардеробом по любую ситуацию, а мы с Марием… частично финансировали весь этот рай, оставшись с несколькими действительно хорошими костюмами, кофеваркой и парой старых кресел на вышке, где порой прятались от населения.

Также мы расширили автопарк. К «тойоте» прибавился обшарпанный скутер, на вид будто дышащий на ладан, но на самом деле довольно мощный и тихий. Его себе приватизировали женщины, хоть Хатсбург и брезговала поначалу таким непритязательным способом передвижения. Вторым в списке значился «FiatBarchetta», чьи останки Юки выкупила в порту, едва не обглодав лицо тайцу, который хотел их везти на сдачу металлолома. Пока я лежал с зарастающими дырками в ногах, японка мучила «барчетту», вернув её к полноценной жизни.

Теперь у нас был побитый жизнью, неказистый, с облупившейся краской, но, всё‑таки, натуральный роадстер для быстрого перемещения по городу. И… все, кроме меня, им капитально брезговали, потому что расположенный слева руль будил у Гритта отвращение и брезгливость, а Эрика одна гоняла разве что на базар. По её словам, «приличная женщина не должна показываться в любом обществе одна, а я – очень приличная». Если, конечно, не верить подслушанным жалобам Широсаки, которая сегодня избегала сидеть. И острой пищи.

…и Хатсбург.

Роадстер был для меня слегка тесноват, но зато на нём действительно можно было спокойно колесить по городу, не слишком тратя бензин. Юки уделила повышенное внимание замкам этой небольшой машины, так что я вполне мог её оставлять без присмотра на какое‑то время, не боясь, что кто‑нибудь решит угнать. Для Старого города это было актуально даже если речь шла о такой непритязательной с виду тачке.

До мамы Солы ехать было изрядно. Мы жили в «приличной» части города, там, где в водопроводе есть вода, люди оплачивают счета и имеют работу. Наша жрица вуду свила себе гнездо там, где в пучине отчаяния глоток надежды может быть дороже куска еды. Пригород за рыбацкими причалами, состоящий из лачуг с мелкими огородами. Пристанище перебравшихся в город деревенских тайцев, не нашедших себе места в цивилизации. Беднота, нанимающаяся на подсобные работы, морские добытчики, все низовые профессии города.

На местном базаре чужаку рады не были совершенно, но и какой‑либо агрессии я не увидел, вышагивая среди тесных рядов с барахлом и дарами местных огородов. Насколько я знал, чужаки не приезжали сюда с чем‑то плохим, потому что взять с местных было нечего. Единственным богатством являлись дети, а этого добра, при таком странном желании, можно было задешево набрать в деревнях.

Здесь было жарко, душно и шумно. Звуки производили играющая ребятня, квохчущие тощие куры, собаки и, в особенности, сидящие под навесами торговки. Немногочисленные посетители этого театра бедности выглядели тут гостями, которые боятся, что их выгонят. Торговли между клиентом и хозяйкой прилавка не было, бабки и тетки общались друг с другом. Здесь я и остановился, выбирая, с кем поговорить.

Где живет сама Мама Сола я знал прекрасно – буквально в тридцати шагах от сердца базара, в обветшалом и умоляющем о ремонте двухэтажном здании, где находился офис местной администрации. Однако, заходить к ней «с ноги» было бы неумным решением. Так бы сделал Марий или Эрика, но не я.

Люди со дна жизни все поголовно сидят на одном наркотике, который для них желаннее глотка свежего прохладного воздуха. Дно – оно только называется дном, куда точнее было бы сказать «тупик» или «угол», но имеем, что имеем. Здесь, в этой разобщенной на вид, но невероятно сплоченной на других уровнях человеческой массе, чужак может предоставить то, чего местным не хватает и отчаянно хочется. Уважение.

Не принимаю и не понимаю этого, но мой жизненный опыт раз за разом доказывал, что люди хотят обманываться. Женщина, что хочет быть любимой, отдастся хорошему лгуну, даже зная, чем всё закончится. Мать, говорящая своему ребенку, что он умный и красивый, возможно даже не лжёт, но её самообман изменит мировосприятие малыша. К лучшему или нет. Рекламные агентства, пастыри религий, психотерапевты… лгут все. Иногда это приносит благо. Иногда это приносит благо только лгуну.

Я выбрал самую толстую, самую важную, самую малоразговорчивую торговку, сидящую в самом широком торговом ряду, окруженную коллегами как свитой. У неё у единственной была помощница, девочка‑подросток, загорелая, юркая, энергично отвешивающая товар покупателям. К этой «королеве» и нужно было найти подход.

Этого я делать не стал. Походив по базару, улучил момент, и поманил помощницу «королевы» пальцем, показав ей долларовую купюру. Через минуту девочка, оценившая безопасность выбранной мной позиции, скрытой только от глаз «королевы», уже стояла передо мной. Спустя три доллара и шесть минут, я уже шёл дружить с неформальным лидером местного рынка, неся в руках картонную упаковку недорогого пива. Через еще пятнадцать минут и ровно столько же баксов, я стоял перед дверью во владения Мамы Солы, сжимая четыре куриных тушки, неощипанных, еще теплых. Стоял без очков.

Дверь мне открыла… девочка лет двенадцати‑тринадцати, похожая на предыдущую как две капли воды. Тут что, таких специально выращивают? Я ей отдал тушки, сказав, что хотел бы поговорить с Мамой Солой. Девочка кивнула, закрыв дверь перед моим носом. Пришлось подождать.

Через пару минут дверь мне открыла сама Мама Сола. Полная невысокая негритянка с недовольным лицом, в цветастом платье и не менее пестром головном уборе. Она уставилась на меня взглядом, лишенным всяческой симпатии, буркнув:

– Ты что тут детей соблазняешь, мерзавец⁈

– Детей? – удивился я, – Даже и не думал.

– Ага, не думал он… – фыркнули мне в ответ, сдвигаясь с прохода, – Моя Минти еще кровь не бросила ни разу, а теперь сидит красная вся, аж пар из ушей идет! Что ты ей сказал⁈

– Вообще ничего, – пожал плечами я, проходя на территорию колдуньи‑психотерапевта, – Просто вас хотел увидеть.

– Тебя, белый, нельзя выпускать к простым людям, слышишь⁈ – ворчали за моей спиной, – Если мелкая убежит тебя искать, ты её вернешь сюда, нетронутую, понял? Даже по заднице бить не смей, я сама шкуру спущу!

– Напарницу пришлю, – отмахнулся я, проходя в «приёмную» местного авторитета, – У той такие сиськи, что девочка сама всё поймет.

– Редкостный гад… – с пониманием кивнула тетка, вперевалку проходя мимо и бухаясь своей немалой массой в старое, потёртое, но очень удобное на вид кресло, – От кого ты? Храмы? Китайцы? Италия?

Комната полностью соответствовала тому, что ожидаешь увидеть в таком месте. Яркие ковры на стенах, сочные краски, красная газовая ткань тут и там. Африканские маски на стене, статуэтки, не горящие свечи, алтарь, представляющий из себя целый паноптикум разнообразных предметов. Курительницы в виде страшных монстров, выполненных из кости или дерева, а также здоровенный бронзовый канделябр, которому на вид было не меньше, чем тому свинцовому ящику, который мы недавно достали из океана.

– В городе появляются люди, – сев на стул напротив Солы, я сделал вид, что не услышал её вопроса, – Люди с очень серьезными проблемами. С такими проблемами, с которыми приходят к таким, как ты, Мама Сола…

– Ты не ответил на мой вопрос, парень, – прищурилась негритянка, закуривая.

– Потому что ты не хочешь услышать ответ, – ответил я ей прямым взглядом, – Сейчас объясню почему. Ты не сможешь решить проблемы этих людей, когда они придут к тебе. Я тоже не смогу. Но зато смогу сделать так, чтобы эти проблемы исчезли из Апсародая. Мы будем говорить дальше или ты хочешь как‑нибудь получить пулю от отчаявшегося умирающего человека, для которого ты была последней надеждой?

На меня молча смотрели несколько минут, а затем, докурившая женщина поднесла указательный палец к своему крупному, слегка выпученному правому глазу.

– Их не обманешь, белый красавчик, – медленно проговорила Мама Сола, – Ты убийца, бандит, бешеный пес, сорвиголова. Ты режешь, стреляешь, рубишь и взрываешь с улыбкой, а потом идёшь пить виски и трахать блудных девок. Ты – не тот, кто решает проблемы хорошо. Ты решаешь проблемы плохо, через смерть и кровь!